Что такое философия? Антология мыслителей XX века

Серия основана 13 1999 г.
В подготовке серии принимали участие ведушие специалисты
Центра гуманитарных научно-информанионных исследований
Института научной информации по общественным наукам,
Института всеобщей истории,
Пугь в философию
Антология
Института мировой литературы ИМ. м.горького,
Института философии
Российской академии наук,
М ГУ ИМ. 1\1. В. Л омоносова
Университетская
~r
Москва
2001
книга
УДК
1(091)
ББК
87.3(0)
Что такое философия?
П 90
Редакционная коллегия серии:
Л.В. СкворцовЛ.М. Брагина, П.П. Гайденко, В.д. Губин,
Ю.Н. Давыдов, Г.И. Зверева, Л.Г. Ионин, А.Н. Кожановский,
И.В. Кондаков, О.Ф.Кудрявцев, с.В. Лёзов, Л.Т Мильская,
IЛ.А Мостова,1 П.В. Соснов. А.Л. Ястребицкая
Главный редактор и автор проекта "Ншпаппаз" с.я. Лепит
Заместитель главного редактора И.А Осиновекая
Научный редактор тома: Л.Б. Комиссарова
Художник: П.П. Ефремов
Редакционная коллегия тома:
И.с. Вдовина, АБ. Зыкова,
М.с. Козлова (редактор раздела), Г.М. Тавризян
Ф
илософские раздумья людей - о чем они? Какие пробле­
мы призваны решать философы? В чем их специфика по
сравнению с проблемами иного рода, в том числе научны­
ми? Поиск ответов на эти и другие, связанные с ними,
вопросы, по-видимому, будет продолжаться до тех пор,
пока существует, удовлетворяя определенные потребности человека
и общества, сама философия в высоком и серьезном значении этого
слова. Найти на них верные ответы важно, конечно, прежде всего
тем, кто посвятил себя философии, сделал ее делом своей жизни. Это
необходимо для профессионального самоопределения, осознания
Путь в философию. Антология. - М.: ПЕР СЭ; СПб.: Универси­
П 90 тетская книга, 2001. - 445 с. (Ншпаппав)
своих задач, для осмысленности и результативности той нелегкой ин­
теллектуальной работы, что называют философией. Вместе с тем это
немаловажно и не лишено интереса также для тех, кто посвятил себя
иному делу, но кого волнуют философские проблемы, кто сам скло­
ISBN 5-9292-0039-4 (ПЕР СЭ)
ISBN 5-323-00003-1 (Университетская книга)
Книга, предлагаемая вниманию читателей, включает в себя тексты из­
вестных европейских философов ХХ в., размышлявших о смысле филосо­
фии и ее роли в жизни обшества. Книга вводит читателя в творческую ла­
бораторию философов ХХ века: Л. Витгенштейна, Р. Карнапа, М. Шпика,
К. Поппера, М. Хайдеггера, Ж.-П. Сартра, Х. Ортеги-и-Гассета, А. Берг­
сона, К. Ясперса, Г. Марселя. Ж. Маритена, Н. Бердяева, Э. Мунье, Э. Ле­
винаса, Т. Адорно, Ю. Хабермаса и др.
Книга предназначается для тех. кто заинтересован в серьезном знаком­
стве с европейской культурой и склонен к размышлению над происхоляши­
нен философствовать (а таких людей немало) и при этом понимать,
когда именно он вступает в мир особых размышлений, именуемых
философскими.
История мировой философской мысли насчитывает более двух с
половиной тысячелетий. И на всем ее протяжении не угасал интерес
к вечным вопросам, вновь и вновь волнующим людей. И. Кант сфор­
мулировал в свое время три таких вопроса. Что я могу знать? Что я
должен делать? На что я смею надеяться? I Кантовские вопросы отра­
зили основные способы человеческого отношения к миру. Продолжая
дальше свои размышления о предназначении философии, мыслитель
ми в ней процессами, а также для тех, кто ищет ответа на вопрос: что такое
пришел к выводу, что, в сущности, все три вопроса можно было бы
философия? Книга может стать хрестоматийным пособием для студентов,
свести к четвертому: что есть человек? Высшая цель, главный смысл
аспирантов, старшеклассников, изучающих философию и ее историю.
философских исканий, писал Кант, -
помочь человеку занять подо­
бающее ему место в мире, «научиться тому, каким надо быть, чтобы
быть человеком-" Высоко ценя знания, придавая большое значение
науке, Кант тем не менее выдвинул на первый план практический ра­
ISBN 5-9292-0039-4
ISBN 5-323-00003-1
© с.яЛевит, составление серии, 2001
© «ПЕР СЭ'>, 2001
©Университетская книга, 2001
зум -
то, чему в конечном счете служит философия. Мыслитель под­
черкивал: «... мудрость ... вообще-то больше состоит в образе действий,
чем в знании ... »3. Подлинный философ, на его взгляд, -
это философ
Что такое философия?
Что такое философия?
практический, наставник мудрости, воспитывающий учением и де­
пространстве, Это -
лом. Однако Кант в согласии с древнегреческими мыслителями вов­
информативно сказано, облечено в форму научных и подобных им
логическая модель знания, того, что может быть
се не считал уместным отдавать миропонимание, жизнепонимание во
описаний фактов. простых, сложных, обобшенных (Мир). Особым
власть стихии повседневного опыта, здравого человеческого рассуд­
образом осваивается, по мысли Витгенштейна. то. что невозможно
ка, непросвешенного, наивного человеческого сознания и пр. Он был
высказать, облечь в форму повествований, а можно лишь демонст­
убежден: для серьезного обоснования и закрепления мудрость нужда­
рировать, так или иначе показывать. Этот иной, особый опыт охва­
ется в науке, к мудрости ведут «узкие ворота» науки и философия все­
тывает и экзистенциальный аспект действительности, которому
гда должна оставаться хранительницей науки". Вопросы, поставлен­
• Витгенштейн вслед за Кьеркегором, Ницше и др. дает имя Жизнь. В
ные Кантом, и его глубокое, взвешенное понимание философии
«Логике-философском трактате» проанализирована область знания,
имеют непреходящее значение. И все-таки всякое время имеет свою
и отсюда, «изнутри знания», лишь как бы очерчена граница совсем
философию. В каждую эпоху, в разных культурах, исторических си­
иного
туациях, у разных народов вечные философские вопросы ставились и
ческому. Эту, ненаписанную (поскольку это, по убеждению автора,
-
молчаливого
-
опыта, главное место в котором отдано эти­
решались по-своему: философские темы, передаваемые из века в век.
невозможно), полную глубокого молчаливого напряжения часть
как бы росли и развивались, исполнялись в разных вариациях. И при
своего трактата Витгенштейн считал главной. Философию, по его
этом не утихало, не исчерпывалось вопрошание о сути самой фило­
убеждению, невозможно облечь 13 форму реальных,
софии.
ных высказываний,
«Что такое философия?» -
аналогичных
научным.
информатив­
Ее природа. цель со­
ЭТОТ вопрос не принадлежит к числу
всем иная: концептуальное прояснение. Вот почему философские
легко и быстро решаемых. Над его уяснением трулились. выдвигая
утверждения с претензией на информацию (нередко нарушающие
свои варианты ответов, философы разных эпох. Но едва ли не пер­
и логику языка) характеризуются как попытки высказать невыска­
востепенное значение он приобрел в ХХ столетии. Осмысливая
зываемое, как бессмысленные.
предлагавшиеся здесь подходы к проблеме, никак не пройти мимо
софские представления
Во второй период творчества фило­
Витгенштейна о познании, логике, языке,
. того особого видения философии, которое сформировали наиболее
влиятельные мыслители века - Эдмунд Гуссерль, Мартин Хайдег­
лись. Но значительно меньшие изменении претерпел его обший
гер. Людвиг Витгенштейн и др., много размышлявшие о назначении
взгляд на философию.
и облике философии в кризисную, конфликтную и драматичную
эпоху. современниками которой им суждено было стать.
механизмах уяснения смысла и бессмыслицы сушественно измени­
Концепция
«Логико-философского
трактата»
Витгенштейна
оказала очень сильное влияние на логический ПОЗИТИВИЗМ
(20-30-
Весьма оригинальное понимание философских проблем и мис­
е годы), в русле которого развивались идеи этого знаменитого тру­
сии философа предложил Л. Витгенштейн. Оно нередко передается
да. В статьях М. Шлика и Р. Карнапа (первый раздел хрестоматии),
интригующе краткими, ироничными афоризмами: «Язык переодевает
по существу, пересказываются и разрабатываются с восхишением
мысли'>, «Цель философии -
показать мухе выход из мухоловки» И
принятые и по-своему истолкованные мысли Витгенштейна () сути
др. В «Логико-философском трактате» была подчеркнута органичес­
философии.
кая связь философии с языком, и в частности, то обстоятельство,
бот смотрел на дело философа далеко не так, как его поняли пос­
что вся философия полна подмен понятий , путаниц. провоцируе­
ледователи.
мых языком. Цель философии усматривалась в поиске ясного пред­
и позднего Витгенштейна в публикуемой нами известной, вызвав­
Правда, позже выяснится, что вдохновитель этих ра­
Весьма ощутимо «присугствие»
не только раннего, но
ставлении мира с помощью новейших (для того времени) методов
шей в свое время большой резонанс статье Ф. Вайсмана,
анализа с применением средств символической логики. Выражалось
леть влияние Витгенштейна автору было, видимо, так нелегко, что,
Преодо­
убеждение в том, что эти средства дают не только науке, но и фи­
даже критикуя его позицию (цель философии
лософии мощный логически-прозрачный аналитический аппарат,
ход ИЗ мухоловки), он противопоставляет ей концепцию Витгенш­
способный в корне изменить философскую мысль, традиционно
тейна же (о видении аспекта), правда, в свободном пересказе и ав­
осушествлявшуюся в форме смутных концептуальных интуиций.
торском осмыслении.
Соответственно провозглашается: философии не теория, а деяние.
написана К. Поппером. категорически возражавшим против тези­
Результат философии не набор предложений, а внятное, неискажен­
са Витгенштейна о бессмысленности философских утверждений.
-
показать мухе вы­
И наконец, последняя статья раздела
ное их соотнесение с ситуациями мира, в результате чего мы обре­
Не приемля взглядов Витгенштейна, Поппер одобряет мысли сво­
гаем ясную «картину мирт> -
его друга Ф. Вайсмана, видимо, не вполне отдавая себе отчет в том,
конфигураций фактов в логическом
7
Что такое философия?
что понравившаяся ему статья весьма близка к образу мыслей Вит­
генштейна. Таким образом, смысловым стержнем первого раздела
Что такое философия?
название для хайдеггеровского философского опыта. Ему вообще
были чужды приверженность заведомо избранному направлению
книги служат взгляды, позиции Л. Витгенштейна. В других разде­
мысли, груз взятых этим на себя обязательств. Он старался быть са­
лах картина иная: материал не группируется вокруг одной фигуры,
мим собой
но, как правило, обнаруживает общие умонастроения философии
ХХ в., заданные такими властителями дум, как Гуссерль, Хайдег­
гер и др. Постепенно все отчетливее вырисовывается картина
сближения, взаимодействия, интеграции разных философских сти­
лей и направлений: феноменологии, аналитической философии,
герменевтики и др.
Импульсом для философской мысли ХХ в., особенно ее «антро­
пологической» ветви (экзистенциализм, персонализм, герменевти­
ка и др.), стала феноменология Гуссерля, возникшая на рубеже веков
оставаться свободным мыслителем, полагающимся на
собственное разумение. В главном хайдеггеровскос понимание фило­
софии оставалось единым на протяжении всего творчества: его фило­
софское усилие всегда было усилием онтологическим, попыткой мыс­
лить бытие в его изначальности. На раннем этапе это представлялось
ему как доступ в структуру человеческого существования (Dasein), а
оно заведомо мыслилось как «бытие-в-мире». Позже философ избрал
путь откровения языка, исследования «археологических слоев» зак­
люченного в нем интеллектуального опыта. для мыслителей ХХ в.,
может быть, самым важным в Хайдеггере оказалось то, что любое ус­
и безусловно связанная с традициями классической мысли в трудах
Платона, Декарта, Канта. Концепция, выстроенная Гуссерлем, сви­
тоявшееся понимание философии он ставил под вопрос, почитая
нового образа философии. В понимании отношения человека и
вой сформировавшегося на рубеже веков широкого общеевропейс­
зволила последовательно и полно выразить тенденции, набиравшие
тавший себя феноменологом, применил феноменелогический метод
детельствовала о формировании в контексте европейской культуры
мира (принципиально важного для философии) феноменология по­
силу в европейской философии после Канта. Гуссерль всячески
подчеркивал, что мир дан человеку только в актах его сознания т
е. через его субъективность, что в основе всех наших суждений о
мире лежит активность выносящего эти суждения субъекта. Любой
предмет, с точки зрения Гуссерля, должен пониматься исключи­
тельно как коррелят сознания, восприятия, памяти, фантазии, суж­
дения, сомнения, предполагания и Т.П. В свою очередь, сознание
обнаруживает себя как направленное на предмет, как бытие осоз­
нанности. Разговор о мире безотносительно к человеческой субъек­
тивности представляется Гуссерлю вообще бессмысленным. Глав­
ный предмет философского внимания, с его точки зрения, - не мир
как он есть сам по себе (установка науки), а смысл и значение его
главным дело развиваюшейся мысли.
Интерес к миру в его представленности человеку послужил осно­
кого течения философской антропологии. Так, Г. Марсель, не счи­
к решению интересовавших его проблем -
прежде всего проблем,
связанных с пониманием «человеческого тела», «вовлеченности»,
«свидетельствования», «встречи»
(восприятия другого человека).
Ж.-П. Сартр использовал феноменологический подход для описа­
ния связи изначально неструктурированного сознания безгранично
свободного, постоянно порывающего с реальностью и с самим со­
бой, трансцендирующего без каких-либо ориентиров (кдля-себя-бы­
тие») -
с абсолютно позитивным «в-себе-бытием», К которому со­
знание устремляется в попытке обрести собственную устойчивость.
М. Мерло-Понти выделяет специальную сферу, где, соприкасаясь
друг с другом, пребывают в неразрывной связи сознание, человечес­
кое бытие и предметный мир. Представители философской антро­
для субъекта. Феноменология способствовала осознанию своеобра­
зия философии по сравнению с наукой, принципиального отличия
миссии философа от задач и дела ученого. Кроме того, феномено­
разработали близкие им мотивы более ранних учений, наконец,
следования сознания и многообразных видов человеческого опыта.
ча: дать людям европейского склада новое мировидение, помочь пе­
логический метод Гуссерля открыл широкие возможности для ис­
Нераздельность бытия и мира стала одной из главных тем послегус­
серлевекой феноменологии.
Событием философской мысли ХХ в., безусловно, стали работы
Хайдеггера. Пониманию философии, которое они с собой несли, не­
легко дать краткое и четкое наименование. Его воспринимали то как
новый вариант феноменологии, то как герменевтику, затем нарекли
философской антропологией, пока, наконец, не отдали предпочтение
другому названию -
экзистенциализм. Однако это весьма условное
пологии ввели в философию новые темы, по-своему восприняли и
сформировали особый язык для выражения и анализа волновавших
их тем и проблем. За всем этим стояла, определяя эти усилия, зада­
реосмыслить переживавшие кризис классические ценности и идеа­
лы мироустройства, сами приемы и схемы философствования,
укоренившиеся в европейской культуре, но не выдержавшие испы­
тания историческим временем ХХ в.
Книга, предлагаемая вниманию читателей, включает в себя тек­
сты известных европейских философов ХХ в., размышлявших о
сути, смысле философии и ее роли в жизни общества. Какого-то
единого ответа на вопрос, что такое философия, ожидать не прихо-
9
Что такое философия?
Что такое философия?
дится. Уж таков этот сложный, миогоаспекгный вопрос, решаемый
том рефлексии и пон яти й.
с разных позиций, уж столь многолика, многоголосна по самой сути
Франкфуртской школы «критическая теория вместо философии»,
своей философия. Так, М. Хайдеггер, стремясь ответить на вопрос
обосновывает необходимость разработки социальной философии,
«Что это такое -
суть которой состояла бы не только в критике негативных процес­
философия?» обращается к грекам, к их «удивле­
Ю. Хабермас. по длерж и вая лозунг
В которых И для которых, по
сов в общественном развитии, но и в разработке позитивного со­
его убеждению, раскрывает себя Бытие сушего. ДЛЯ Ж.-П. Сартра
циального учения о современном обществе, опирающегося на ши­
философия -
рокие конкретные социальные
нию», «настрою», «расположенности»,
единственно возможный способ постичь специфику
человеческого существования, понять действительное положение
исследования
и
учитывающего
воздействие ценностно-практических факторов на познаватель­
человека в мире, определить его подлинное отношение с миром.
ный процесс; одной из важнейших тем современной социальной
Вместе с тем философия для французского мыслителя -
это и «труд
философии Ю. Хабермас считает вопрос о необходимости фор­
выражение эксперимента человека в поле своего лично­
мирования активного действия обшесгвенности как социально­
свободы» -
го бытия, определение собственного места в мире.
В работах испанского философа Х. Ортегн-и-Гассета большое ме­
правоного института, способного содействовать либерализации и
демократизации общественной жизни.
сто занимает вопрос о субъективной стороне философского творче­
Помешенные в книге статьи российских философов-шестиде­
ства, о значении личности самого философа. Мыслитель обращается
сятников М.К. Мамардашвили и Н.Н. Трубникова показывают,
к вопросу о правдивости самих философов, что должно выражаться
что и в те времена философская мысль в нашей стране не уклады­
в их заботе об истине, в томительном желании достигнуть состояния
валась в отведенное ей русло, обращалась в поиске ответов на не­
несомненности, достоверности, искренности.
легкие вопросы к богатому опыту мировой и отечественной фило­
Представитель официальной католической философии неого­
софской культуры и собственному разумению. В понимании
мизма Ж. Мариген акцентирует другую сторону дела: мысли фило­
философии большое значение М. К. Мамардашвили придает вопро­
софов подобны «глубинным потокам, что скрыто работают в чело­
су о преемственности: по его убеждению, в основе европейской
веческом уме в каждую историческую эпоху», град человеческий не
культуры и философии лежат два исторических начала -
может обойтись без философов. По убеждению главы христианско­
и христианское (соответственно -
античное
вера в завоевания человеческого
го экзистенциализма Г. Марселя, в связи с крайне возросшей в со­
ума и идея нравственного восхождения человека). Вместе с тем фи­
временном мире опасностью дегуманизации жизни важнейшая за­
лософия, с его точки зрения, по определению является свободным
дача философии -
вынести диагноз, а также выявить в человеке
занятием и в этом своем качестве выступает созидательной силой,
скрытые душевные силы, способные этому противостоять. Левый
способствуюшей совершенствованию людей. В меньшей степени,
католик, философ-перооналист Э. Мунье связывает с философией
чем того заслуживает, известен читателю Н. Н. Трубников. В 70-
задачи становления личности и иреобразования человеческой циви­
е годы он призывал коллег-философовсерьезнейшим образом об­
лизации на гуманистических основах. В своеобразной концепции Э.
ратиться к проблемам жизни и смерти человека и человечества.
Левинаса, соединяюшей феноменологию и экзистенциализм с ев­
Он считал их фундаментальнейшимивопросами миронипения и
рейской религиозной традицией, подчеркивается: «Философия ...
м ировепения и нашел интересные способы их осмысления и
изначально была мудростью сострадания, мудростью любви». Спра­
уточнения.
ведливость, ответственность и любовь рассматриваются как осново­
Что дано знать философу'! В чем едины и в чем противостоятдруг
другу философия и наука'! Как связаны между собой богатое истори­
полагаюшие идеи философии.
Тема смысла и назначения философии остро обсуждается мысли­
ческое наследие философской мысли и живое философское творче­
телями Франкфуртской школы. Т. Адорно, приверженный идее от­
ство'! Каковы познавательные возможности и этический смысл это­
рицания и «разоблачигельства», видит в философии специфическую
го творчества? Как соотносятся философия и повседневноесознание
практику, цель которой заключается в том, чтобы наметить разло­
людей, философия и жизнь? Какую роль играет философия в духов­
мы и разрывы, пробить брешь в тождественности всеобшего и осо­
ной жизни человека? От этих вопросов не уйти и сегодня. Все они и
бенного, сломить диктат тотальности, чтобы созидать мир откры­
другие. дополняюшие их вопросы
тий, незамкнутый, постоянно меняющийся: немецкий мыслитель
несенного в название этой книги.
-
лишь части целого вопроса, вы­
пытается восстановить за философией право на аффекты, интуи­
Не давая, поскольку это невозможно, краткого однозначного от­
цию, импульсивность и фантазийность, пользуясь при этом опы-
вета на поставленный вопрос, книга вводит читателя в творческую
10
11
Что такое философия?
лабораторию, где работают философы ХХ в. самых разных ориента­
ций и направлений мысли. Их суждения, пожалуй, наведут читателя
на свои собственные, подсказанные жизнью и временем вопросы.
Книга предназначается главным образом для тех, кто заинтересо­
ван в серьезном знакомстве с европейской культурой и склонен к
размышлению над происходяшими в ней процессами, а также для
всех тех, кто ишет ответа на вопрос: что такое философия? Книга
может стать хрестоматийным пособием для студентов, аспирантов,
старшеклассников школ, изучающих философию и ее историю.
Каждый текст сопровождается специальной статьей И примечани­
ями, где в общих чертах рассказывается о том, какой смысл вклады­
вает его автор в слово философия.
Книга подготовлена в секторе современной западной философии
Института философии Российской академии наук. Ученый секретарь
издания -
М.Н. Архипова.
ПримечаНIIЯ
I См.: Кант И. Соч.
в 6 т. М., 1964. Т. 3. С. 661.
2 Там же. Т. 2. С. 206.
3 Там же. Т.
4 Там же. С.
4. Ч. 1. С. 241.
501.
12
Поиск ясности
Людвиг Витгенштейн
Мысли О философии
Фрагменты из работ
Логшо-фияесофекий трактат
Предисловие автора
... в книге обсуждаются философские проблемы и показано, как я на­
деюсь, что постановка этих проблем зиждется на иепонимании логи­
ки нашего языка. Смысл книги в целом можно сформулировать при­
близительно так: то, что вообще может быть сказано, может быть
сказано ясно, о том же, о чем сказать невозможно,
Итак, замысел книги не мышления,
следует молчать.
провести границу мышления или, скорее,
а выражения мысли: ведь для проведения
границы
мышления мы должны были бы обладать способностью мыслить по
обе стороны этой границы (то есть иметь возможность мыслить не­
мыслимое).
Такая граница поэтому может быть пропелена только в языке, а
то, что лежит за ней, оказывается просто бессмыслицей .
... Мне представляется, что поставленные проблемы в С130ИХ суще­
ственных чертах решены окончательно. И если н не заблуждаюсь на
сей счет, то ... ценная сторона этой работы в том, что она показыва­
ет, сколь мало дает решение этих проблем.
(Людвиг Витгенштейн. Вена,
1918)
Фрагменты из текста труда
3.323 В повседневном языке нередко бывает, что одно и то же слово
осуществляет обозначение по-разному
<... > или что два слова, обозна­
чающих по-разному, внешне употребляются в предложении одинаково.
Так, слово «есть» выступает в языке в роли глагола-связки, знака
тождества
и
как выражение существования; слово «существовать»
употребляется аналогично непереходному глаголу «идти», слово
- как прилагательное.
3.324 Отсюда с легкостью возникают фундаментальнейшие подме­
«тождественный»
ны одного другим (которыми полна вся философия).
15
Поиск ясности
3.325 Во избежание таких ошибок следует употреблять знаковый
язык, который бы исключал их, поскольку в нем бы не применялись
одинаковые знаки для разных символов и не использовались внеш­
не одинаковым образом знаки с разными способами обозначения. То
есть знаковый язык, подчиняющийся логической грамматике -
логи­
Л. 8итгенштеЙн. Мысли о философии
(Слово «философия» должно обозначать нечто, стояшее над или
под, но не рядом с науками.)
4.112 Цель философии - логическое прояснение мыслей.
Философия не учение, а деятельность.
Философская работа, по существу, состоит из разъяснений.
Результат философии не «философские предложения», а достиг-
ческому синтаксису.
(Символика Фреге и Рассела для исчисления понятий является та­
кого рода языком, хотя она еще не исключает всех ошибок).
3.326 Для распознавания символа в знаке нужно обращать внима­
ние на его осмысленное употребление.
3.3421 Особый способ обозначения может быть не важен, но все­
нутая ясность предложений.
Мысли, обычно как бы туманные и расплывчатые, философия
...
4.1121 Психология не более родственна философии, чем какая-
призвана делать ясными и отчетливыми
нибудь иная наука.
гда важно, что он является одним из возможных способов обозначе­
Теория познания -
ния. И такова вообще ситуация в философии: единичное всякий раз
Разве мое изучение знакового языка не соответствует изучению
это философия психологии.
оказывается неважным, но возможность каждого единичного откры­
мыслительного процесса, которое философы считали столь суще­
вает нам что-то, относящееся к сути мира.
ственным для философии логики? Только в большинстве случаев они
4.002 <... > Повседневный язык -
часть человеческого устройства,
впутывались в несушественные психологические исследования, и для
моего метода существует подобная опасность.
и он не менее сложен, чем это устройство.
Люди не в состоянии непосредственно извлечь из него логику языка.
Язык переодевает мысли. Причем настолько, что внешняя фор­
ма одежды не позволяет судить о форме облаченной в нее мысли;
дело в том, что внешняя форма одежды создавалась с совершенно
иными целями, отнюдь не для того, чтобы судить по ней о форме
4.1122 Дарвиновская теория имеет не большее отношение к фило­
софии, чем любая иная научная гипотеза.
4.113 Философия ограничивает спорную территорию науки.
4.114 Она призвана определить границы мыслимого и тем самым
немыслимого.
Немыслимое она должна ограничить изнутри через мыслимое.
тела.
Молчаливо принимаемые соглашения, служащие пониманию по­
4.115 Она дает понять, что не может быть сказано, ясно представ­
ляя то, что может быть сказано.
вседневного языка, необычайно сложны.
4.003 Большинство предложений и вопросов, трактуемых как фи­
лософские, не ложны, а бессмысленны. Вот почему на вопросы тако­
го рода вообще невозможно давать ответы, а можно лишь устанавли­
ватъ их бессмысленность. Большинство предложений и вопросов
философов коренится в непонимании логики языка.
(Это вопросы такого типа, как: тождественно ли добро в большей
4.116 Все, что вообще мыслимо, можно мыслить ясно. Все, что
поддается высказыванию, может быть высказано ясно.
4.121 ...То, что выражает себя в языке, мы не можем выразить с помощью языка.
Предложение показывает логическую форму действительности.
Оно предъявляет ее.
4.122 ... Внутренние свойства и отношения ... только показывают
или меньшей степени, чем прекрасное.)
это, по сути, не
себя в предложениях, изображающих соответствующие события и
это «критика языка» ... Заслуга Рассела в
рассказывающих о соответствующих объектах.
6.113 Специфическим признаком логических предложений явля­
том, что он показал: видимая логическая форма предложения не обя­
ется то что их истинность может быть распознана по одному лишь их
И неудивительно, что самые глубокие проблемы проблемы.
4.0031 Вся философия -
зательно является его действительной логической формой.
4.021 Предложение -
символу, и это обстоятельство заключает в себе всю философию ло­
картина действительности: ибо, если я пони­
гики. Столь же важное значение имеет и то, что истинность или лож­
<... >
ность нелогических предложений нельзя установить лишь из самих
маю предложение, то знаю изображаемую им возможную ситуацию.
4.1 Предложение представляет существование и не-существование
4.11 Целокупность истинных предложений -
этих предложений.
6.13 Логика не учение, а отражение мира.
событий [элементарных ситуаций].
наука в ее полном
Логика трансцендентальна.
6.211 ...(Вопрос: «Для чего, собственно, мы используем это слово, это
охвате (или целокупность наук)'.
4.11 1 Философия не является одной из наук.
16
предложение?» - всегда ведет к ценным прозрениям в философии.)
2-3436
17
Поиск ЯСИОСТИ
Л. Виттенштейнг Мысли о фll:~:..:О:..::С~Оф=III:.:..I
6.22 Логику мира, которую предложения логики показывают в тап­
гологиях, математика показывает в уравнениях.
Гlереживание мира как ограниченного целого -
вот что такое ми­
стическое.
6.371 В основе всего современного мировоззрения лежит иллюзия,
будто бы так называемые законы природы суть объяснения природ­
_
6.5 Дли ответа, который невозможно высказать, не выскажешь и
вопрос.
ных явлений.
Тайны не существует.
6.372 Так, перед законами природы останавливаются как перед
чем-то неприкосновенным - словно древние перед Богом и Судьбой.
Если вопрос вообще может быть поставлен, то на него можно и
Причем в обоих подходах есть верное и неверное. Старый, ко­
нечно, ясней, поскольку он признает некий четкий предел. в то вре­
ответить.
6.51 Скептицизм не неопровержим, но явно бессмыслен, посколь­
ку он пытается сомневаться там, где невозможно спрашивать.
мя как в новых системах может создаваться впечатление, будто все
объяснено.
6.41 Смысл мира должен находиться вне мира. В мире все есть,
как оно есть, и все происходит, как оно происходит; в нем нет иен­
ности -
а если бы она и была, то не имела бы ценности,
Если есть некая ценность. действительно обладающая ценностью,
она должна находиться вне всего происходяшего и так-бытия. Ибо
все происходяшее и так-бытие случайны.
То, что делает его неслучайным, не может находиться в мире, ибо
иначе оно бы вновь стало случайным.
Оно должно находиться вне мира.
6.42 Потому и невозможны предложения этики.
Высшее не выразить предложениями.
6.421 Понятно, что этика не поддается высказыванию.
Этика трансuендентальна.
<...>
6.43 Если добрая или злая воля изменяет мир, то ей по силам из­
менить лишь границы мира, а не факты - не то, что может быть вы­
ражено посредством языка.
Короче, мир благодаря этому должен тогда вообше стать другим.
Он должен как бы уменьшиться или увеличиться как целое,
Мир счастливого иной, чем мир несчастного.
6.421 Так же, как со смертью, мир не изменяется, а прекрашается.
6.4312 <... > Живи я вечно - разве этим раскрывалась бы некая
Ибо сомнение может сущесгвовать только там, где существует
вопрос; вопрос -
только там, где нечто может быть высказано.
6.52 Мы чувствуем, что, если бы даже были получены ответы на
все возможные научные вопросы, наши жизненные проблемы совсем
не были бы затронуты этим. Тогда, конечно, уж не осталось бы воп­
росов, но это и было бы определенным ответом.
6.521 Решение жизненной проблемы мы замечаем по исчезнове­
нию этой проблемы.
(Не потому ли те, кому после долгих сомнений стал ясен смысл
жизни, все же не в состоянии сказать, в чем состоит этот смысл.)
6.522 В самом деле, существует невысказываемое. Оно показыва­
ет себя, это -
мистическое.
6.53 Правильный метод философии, собственно, состоял бы в сле­
дующем: ничего не говорить, кроме того, что может быть сказано, т.е.
кроме высказываний науки, -
следовательно, чего-то такого, 'по не
имеет ничего обшего с философией. -
А всякий раз, когда кто-то за­
хотел бы высказать нечто метафизическое, доказывать ему, что он не
наделил значением определенные знаки своих предложений. Этот
метод не приносил бы удовлетворения собеседнику -
вал бы, что его обучают философии, -
он не чувство­
но лишь такой метод был бы
безупречно правильным.
6.54 Мои предложения служат прояснению: тот, кто поймет меня,
- по ним - над ними, в конечном счете
поднявшись с их помощью
тайна? Разве и тогда эта вечная жизнь не была бы столь же загадоч­
признает, что они бессмысленны. (Он должен, так сказать, отбросить
ной, как и нынешняя? Постижение тайны жизни в пространстве и
лестницу, после того как поднимется по ней.)
времени лежит вне пространства и времени.
(Ведь здесь подлежит решению вовсе не какан-то из проблем на­
Ему нужно преодолеть эти предложения, тогда он правильно уви­
дит мир.
уки.)
7 О чем невозможно говорить, о том следует молчать.
6.432 С точки зрения высшего совершенно безразлично, как об­
стоят дела в мире ( Wie die Welt ist). Бог не обнаруживается в мире.
6.4321 Факты всецело причастны лишь постановке задачи, но не
процессу ее решения.
6.44 Мистическое - не то, как мир есть, а что он есть.
6.45 Созерцание мира с точки зрения вечности - это созерцание
его как целого ограниченного целого.
18
2"
19
Поиск ясиости
Л. Витгенштейн. Мысли о философии
Фрагменты из произведения
Философские исследования
[Предисловие автора]
Публикуемые здесь мысли -
конденсат философских исследова-
ний, занимавших меня последние шестнадцать лет. <
все эти мысли в форме заметок, коротких абзацев. <
> Я записал
> Я с самого
начала намеревался объединить все эти мысли в одной книге, форма
которой в разное время представлялась мне разной.
<... >
89 <... > В каком смысле логика -
нечто сублимированное?
Ведь нам кажется, что логике присуща особая глубина -
универ­
сальное значение. Представляется, что она лежит в основе всех наук.
Ибо логическое исследование выявляет природу всех предметов. Оно
призвано проникать в основания вещей, а не заботиться о тех или
иных фактических событиях. -
Логика вырастает не из интереса к
тому, что происходит в природе, не из потребности постичь причин­
После нескольких неудачных попыток увязать мои результаты в ... не­
ные связи, а из стремления понять фундамент или сущность всего,
что целое я понял, что это мне никогда не удастся. Что лучшее из того,
что дано в опыте. А для этого не надо устремляться на поиски новых
что я мог бы написать, все равно осталось бы лишь философскими за­
фактов, для нашего исследования существенно то, что мы не стре­
метками. Что, как только я пытался принудить мои мысли идти в одном
мимся узнать с их помощью что-то новое. Мы хотим понять нечто та­
направлении вопреки их естественной склонности, они вскоре оскуде­
кое, что уже открыто нашему взору. Ибо нам кажется, что как раз
вали. -
этого мы в каком-то смысле не понимаем.
И это было, безусловно, связано с природой самого исследова­
ния. Именно оно принуждает нас странствовать по обширному полю
мысли, пересекая его вдоль и поперек в самых разных направлениях.
Философские заметки в этой книге -
-
Августин в «Исповеди» (XljI4) говорит: «Quid est ergo tempos? Si
nevo ех те quaerat scio; si quazenti explicare velim, пезсю»>. - Этого
это как бы множество пейзажных
нельзя было бы сказать о каком-нибудь вопросе естествознания (на­
набросков, созданных в ходе этих долгих и запутанных странствий.
Причем с приближением к тем же или почти тем же пунктам с
его об этом не спрашивает, и не знает, когда должен объяснить это
разных сторон, как бы заново, делались все новые зарисовки
<... > -
Итак, эта моя книга, в сушности, только альбом.
пример, об удельном весе водорода). Что человек знает, когда никто
кому-то, -
и есть то, о чем нужно напоминать себе. (А это явно то,
о чем почему-то вспоминается с трудом.)
Четыре года назад у меня был повод перечитать мою первую книгу
90 Нам представляется, будто мы должны про никнуть В глубь яв­
«<Логико-философский трактат») и пояснить ее идеи. Тут мне вдруг
лений, однако наше исследование направлено не наявления, а, мож­
показалось, что следовало бы опубликовать те мои старые и новые
но сказать, на возможности явлений. То есть мы напоминаем себе о
мысли вместе; что только в противопоставлении такого рода и на
типе высказывания, повествующего о явлениях. Оттого и Августин
фоне моего прежнего образа мыслей эти новые идеи могли получить
припоминает различные высказывания о длительности событий, об
правильное освешение.
их прошлом, настоящем, будущем. (Конечно, это не философские
Ибо, вновь занявшись философией шестнадцать лет назад, я был
вынужден признать, что моя первая книга содержит серьезные ошиб­
ки.
<... >
Поэтому наше исследование является грамматическим. И это ис­
следование проливает свет на нашу проблему, устраняя недоразуме­
То, что я публикую здесь, перекликается чина -
высказывания о времени, о прошлом, настоящем и будущем.)
с тем, что сегодня пишут другие. -
на то есть не одна при­
ния, связанные с употреблением слов в языке, недопонимание, порож­
Коль скоро на моих замет­
даемое в числе прочего и определенными аналогиями между формами
ках нет штемпеля, удостоверяющего мое авторство, то мне в дальней­
выражения в различных сферах нашего языка. -
шем никак не предъявить права на них как на свою собственность.
можно устранить, заменив одну форму выражения другой, такую заме­
Я представляю их к публикации с противоречивыми чувствами.
Не исключено, что этой работе, при всем ее несовершенстве и при
ну можно назвать «анализом>~ наших форм выражения, ибо этот про­
том, что мы живем в мрачное время, будет суждено внести ясность в
ту или иную голову; но, конечно, это не столь уж и вероятно.
Некоторые из них
цесс иногда напоминает разложение на составные элементы.
91 При этом может создаться впечатление, будто существует нечто
подобное окончательному анализу наших языковых форм, следова­
Своим сочинением я не стремился избавить других от усилий
тельно, единственная полностью разобранная на элементы форма вы­
мысли. Мне хотелось иного: побудить кого-нибудь, если это возмож­
ражения. То есть впечатление таково, будто наши общепринятые
но, к самостоятельному мышлению.
формы выражения, по сути, еще не проанализированы, будто в них
скрывается нечто такое, что нам следует выявить. Кажется, сделай мы
это выражение совершенно ясным, наша задача будет решена.
20
21
Поиск ясности
Это можно сформулировать и так: мы устраняем недоразумения,
Л. ВИТГСlIштеЙи. Мысли о_ф-'--llл_о_с_о-'-ф_и_II
_
100 ... Берусь утверждать: мы неверно понимаем ту роль, какую в
<...> ослеплены иде­
делая наше выражение более точным: но при этом может показатъ­
наших способах выражения играет идеал. Т е. мы
ся , будто мы стремимся к особому состоянию, состоянию полной
алом и потому неясно понимаем действительное употребление слова.
точности; и будто именно в этом состоит подлинная цель нашего ис­
101 ... Нами владеет представление, что идеал «должен» быть най­
ден в действительности. Вместе с тем, пока еше непонятно, каким
следования.
92 Это находит свое выражение в вопросе о сущности языка, пред­
ложения, мышления. -
Что касается наших исследований, в которых
мы тоже пытаемся понять сущность языка -
его функцию, его струк­
образом он может быть там найден, инепонятна природа этого «дол­
жен». Причем мы думаем: идеал должен быть найден в действитель­
ности; ибо думаем, что уже усматриваем его там.
что в
102 Строгие и ясные правила логической структуры предложения
приведеином вопросе. дело в том, что вышеназванный вопрос не
представляются нам чем-то скрываюшимся в глубине, в сфере пони­
туру,
-
ТО В них подсушностью все же имеется
предполагает, что сушность
-
в виду не то,
нечто явленное открыто и делаю шее­
ся обозримым при упорядочивании. Напротив, подразумевается, 'ПО
сушность
-
нечто скрытое, не лежашее на поверхности, нечто зало­
женное внутри, видимое нами лишь тогда,
когда мы проникаем в
глубь вещи, нечто такое, до чего должен докопаться наш анализ.
«Сущность скрыта от нас» -
вот форма, которую тогда принима­
мания. Я уже вижу их (хотя и сквозь некую сферу), ибо я пониманию
знак предложения. я пользуюсь им -
чтобы что-то сказать.
103 По нашим предсгавлениям, этот идеал незыблем. Ты не мо­
жешь выйти за его пределы. Ты всегда должен возврашаться к нему.
Вне его ничего нет; вне его нечем дышать. -
Откуда пришло к нам
такое представление? Похоже, оно сидит в нас, как очки на носу, -
ет наша проблема. Мы вопрошаем: « Что такое язык?», «Что такое
на что бы мы ни смотрели, мы смотрим через них. Нам никогда не
предложение?. И ответ на эти вопросы нужно дать раз и навсегда;
приходит в голову снять эти очки.
104 Мы приписываем самой вещи то, что заложено в нашем спо­
притом независимо от любого будущего опыта.
93 ... Впечатление, будто предложение совершает нечто необычай­
ное, - следствие недопонимания.
94 ... Дело в том, что наши формы выражения всячески мешают
видеть, что происходят обычные вещи, отправляя нас в погоню за
химерами.
собе ее представления. Под впечатлением возможности сравнения мы
думаем, что воспринимаем предельно общее фактическое положение
вещей.
105 Если мы считаем, что должны найти вышеуказанный порядок,
идеал, в реальном языке,
96 ... Мышление, язык кажутся нам ... единственным в своем роде
коррелятом, картиной мира.
нас перестает удовлетворять то, что назы­
вают «предложением», «словом», «знаком» В обыденной жизни.
С точки зрения логики, предложение, слово должны быть чем-то
97 Мышление окружено неким ореолом. -
Его сущность, логика
чистым, четко очерченным. И тут мы ломаем голову над сушностью
представляет некий порядок, а именно априорный порядок мира, Т.е.
подлинного знака. -
порядок возможностеи, который должен быть общим для мира и
ковом или же представлением, связанным с данным моментом?
Является ли она представленнем о знаке как та­
мышления. Но кажется, что этот порядок должен быть предельно про­
106 При этом, как бы витая в облаках, с трудом понимаешь, что
стым, Он до всякого опыта; он долен пронизывать весь опыт; сам же
надлежит оставаться в сфере предметов повседневного мышления, а
он не может быть подвластен смутности или неопределенности опы­
не сбиваться с пути, воображая, будто требуется описывать крайне
та. -
Напротив, он должен быть из чистейшего кристалла. Но этот
тонкие вещи, которые, оказывается, не поддаются описанию с помо­
кристалл должен быть явлен не в виде абстракции, а как нечто весь­
шью имеющихся у нас средств. Чувствуешь себя так, словно тебе вы­
ма конкретное, даже самое конкретное, как бы самое незыблемое из
пала задача своими пальцами восстановить разорванную паутину.
всего, что есть (Логико-философский трактат. 5.5563).
Мы находимся во власти иллюзии, будто своеобразное, глубокое,
107 Чем пристальнее мы приглядываемся к реальному языку, тем
резче проявляется конфликт между ним и нашим требованием. (Ведь
сушественное в нашем исследовании заключено в стремлении по­
кристальная чистота логики оказывается для нас недостижимой, она
стичь ни с чем не сравнимую сущность языка, Т.е. понять порядок
остается всего лишь требованием.) Это противостояние делается не­
соотношения понятий: предложение, слово, умозаключение, истина,
выносимым; требованию чистоты грозит преврашение в нечто пус­
опыт и т.д, Этот порядок есть как бы сверх-rlOрЯДОК сверх-понятиЙ. А
тое. -
между тем, есди слова «язык», «опыт», «мир» находят применение,
быть, условия в каком-то смысле становятся идеальными, но имен­
Оно заводит нас на гладкий лед, где отсутствует трение, стало
оно должно быть столь же непритязательным, как и использование
но поэтому мы не в состоянии двигаться. Мы хотим идти: тогда нам
слов «стол», «лампа», «дверь».
нужно трение. Назад на грубую почву!
22
23
Поиск ясности
108 Мы узнаем: то, что называют «предложением», «языком», это не формальное единство, которое я вообразил, а семейство более
или менее родственных образований. -
Как же тогда быть с логикой?
Ведь ее строгость оказывается обманчивой. -
А не исчезает ли вме­
сте с тем и сама логика? -"- Ибо как логика может поступиться своей
строгостью? Ждать от нее послаблений в том, что касается строгос­
ти, понятно, не приходится. Предрассудок кристальной чистоты логи­
Л. Витгенштейн. Мысли о философии
вновь и вновь исследуют природу. На самом же деле здесь просто
очерчивается форма, через которую мы воспринимаем ее.
115 Нас берет в плен картина. И мы не можем выйти за ее преде­
лы, ибо она заключена в нашем языке и тот как бы нещадно повто­
ряет ее нам.
116 Когда философы употребляют - «знание», «бытие», «объект»,
- И пытаются схватить сущность соответ­
«я», «предложение», «имя»
ки может быть устранен лишь в том случае, если развернуть все наше
ствующей вещи, всегда стоит поинтересоваться: так ли фактически
исследование
употребляется это слово в языке, откуда оно родом?
в ином направлении.
(Можно сказать: исследование
должно быть переориентировано под углом зрения наших реальных
потребностей. )
< > Мы говорим о пространственном и временном феномене
языка
Мы возвращаем эти слова от метафизического к их повседневно­
му употреблению.
так, как говорят о шахматных фигурах, устанавливая прави-
117 Мне говорят: «Ты понимаешь это выражение, не так ли? Вы­
ходит, я использую его в том значении, которое тебе знакомо». будто значение -
ла игры с ними, а не описывая их физические свойства.
Вопрос «Чем реально является слово?» аналогичен вопросу «Что
такое шахматная фигура?».
Как
аура, присущая слову и привносимая им с собой в
каждое его употребление ...
118 В чем же ценность нашего исследования, казалось бы, лишь
109 Что верно, то верно: нашим изысканиям не обязательно быть
разрушающего все интересное, Т.е. все великое и важное? (Как бы
научными. У нас не вызывает интереса опытное знание о том, что
разрушающего все строения, оставляя лишь обломки, камни и му­
«вопреки нашим предубеждениям нечто можно мыслить так или
сор.) Но оно разрушает лишь воздушные замки, расчищая почву язы­
этак», что бы это ни означало ... И нам не надо развивать никакую те­
ка, на которой они возведены.
орию. Гипотетическое в наших рассуждениях неправомерно. Нам
119 Итоги философии -
обнаружение той или иной сглаженной
следует отказаться от всякого объяснения и заменить его только опи­
бессмыслицы да вмятины от травм, которые получил рассудок, натал­
санием. Причем это описание обретает свое целевое назначение способность прояснять - в связи с философскими проблемами. Та­
киваясь на границы языка. Они, эти вмятины, и позволяют нам по­
ковые, конечно, не являются эмпирическими проблемами, они реша­
нять ценность такого открытия.
122 Главный источник нашего недопонимания в том, что мы не
ются путем такого всматривания в работу нашего языка, которое по­
обозреваем употребления наших слов. -
зволяет осознать его действия вопреки склонности неверно их
ет такой наглядности. -
Нашей грамматике недоста­
истолковать. Проблемы решаются не приобретением нового опыта,
рождает то понимание, которое заключается в «усмотрении связей»
Именно наглядно представленное действие
а путем упорядочения уже давно известного. Философия есть борь­
[контекстов]. Отсюда важность отыскивания и изобретения промежу­
ба против околдовывания [заморачивания] нашего интеллекта сред­
точных [переходных] случаев.
Понятие наглядного действия (libersichtlichel1 Darstellul1g) имеет
ствами нашего языка.
110 Утверждение «Язык (или мышление) есть нечто уникальное»
для нас принципиальное значение. Оно характеризует тип нашего
оказывается неким суеверием (а не ошибкой'), порождаемым грамма­
представления, способ нашего рассмотрения вещей. (Разве это не
тическими иллюзиями.
«мировоззрение» ?)
Его патетика - отсвет именно этих иллюзий, этой проблемы.
1I1 Проблемам, возникающим из-за неверного толкования наших
123 Философская проблема имеет форму: «Я В тупике».
124 Философия никоим образом не смеет посягать на действи­
языковых форм, присуша глубина. Это глубокие беспокойства; они
тельное употребление языка, в конечном счете она может только
укоренены в нас столь же глубоко, как и формы нашего языка, и их
описывать его.
значение столь же велико, сколь велика для нас важность языка.
-
Зададимся вопросом: почему грамматическая шутка воспринимается
нами как глубокая? (А это как раз и есть философская глубина.)
Ибо дать ему вместе с тем и какое-то обоснование она не в силах.
Она оставляет все так, как оно есть.
И математику она оставляет такой, как она есть, ни одно матема­
114 «Логико-философский трактат» (4, 5): «Общая форма предло­
жения такова: дело обстоит таю). - Предложение такого рода люди
тическое открытие не может продвинуть ее. «Ведущая проблема ма­
повторяют бесчисленное множество раз, полагая при этом, будто
тики, как и любая другая.
24
тематической логики» остается для нас такой же проблемой матема­
25
Поиск ЯСНОСТИ
---------
125 Разрешать противоречия с помощью математических, логико­
математических открытий -
не дело философии. Она призвана ясно
показатъ то состояние математики. которое нас беспокоит, -
состо­
яние до разрешения противоречия. (И это не уход от трудности.)
Главное здесь вот что: мы устанавливаем правила и технику игры,
а затем, следуя этим правилам, сталкиваемся с тем, что все идет не
так, как было задумано нами. Что, следовательно, мы как бы эапуга-
лись в собственных правилах.
-
-
Именно эту «запутанность В собственных правилах» мы и хотим
понять, т.е. ясно рассмотреть.
Это проливает свет на понятие полагания. Ибо в таких случаях
дело идет иначе, чем мы полагали, предвидели. Вель говорим же мы,
например, столкнувшись с противоречием: «Этого Я не предполагал».
Гражданское положение противоречия, или его положение в
гражданском обществе, -
вот философская проблема.
Л. ВитгсиштеЙн. Мысли о философии
255 Философ лечит вопрос -
как болезнь.
<... >
261 ... В ходе философствования рано или поздно наступает такой
момент: когда уже хочется издать лишь некий нечленораздельный
звук.
-
Но такой звук служит выражением только в определенной язы­
ковой игре, которую в данном случае требуется описать.
<... >
295 ... Вглядываясь в самих себя в процессе философствования, мы
часто видим перед собой ... прямо-таки живописное изображение на­
шей грамматики. Не факты, а как бы иллюстрированные обороты
речи.
<...>
299 Невозможность удержаться - будучи во власти философско­
го мышления - от того, чтобы не сказать того-то, и неодолимая
126 Философия просто все предъявляет нам. ничего не объясняя
и не делая выводов. - Так как все открыто взору, не надо ничего
торое предположение или непосредственное рассмотрение какого-то
объяснять. Ведь нас интересует не то, что скрыто.
положения вещей либо знание о нем.
«Философией» можно было бы назвать и то, ЧТО возможно до всех
склонность это сказать не означают, что нас к тому побуждает неко­
<... >
зох Как же возникает философская проблема душевных процес­
новых открытий и изобретений.
127 Труд философа - это осуществляемый с особой целью подбор
сов, состояний и бихевиоризма? -
Первый шаг к ней совершенно
незаметен. Мы говорим о процессах и состояниях, оставляя нераск­
припоминаний.
128 Если попытаться сформулировать в философии тезисы, ни­
рытой их природу! Предполагается, что когда-нибудь мы, пожалуй,
когда бы не удалось довести дело до дискуссии о них, так как все со­
будем знать о них больше. Но это-то и предопределяет особый спо­
гласились бы с ними.
соб нашего рассмотрения явлений. Ибо мы уже составили определен­
129 Наиболее важные для нас аспекты вещей утаены их простотой
и повседневностью. (Это то, чего не замечают, - потому что оно все­
движение в трюке фокусника уже сделано, нам же оно кажется не­
гда перед глазами.) Подлинные основания собственного исследова­
винным.) -
ния совсем не привлекают внимания человека. До тех пор пока од­
мысли. Выходит, что нужно отрицать еше не понятый процесс в еще
ное понятие о том, что значит познать процесс полнее. (Решающее
И вот рушится аналогия, призванная прояснить наши
И выходит: то, что не бросается
не изученном субстрате. Так возникает видимость отрицания нами
нам в глаза, будучи увидено однажды, оказывается самым бросаю­
душевных пропессов. А мы, естественно, не собираемся их отрицать!
нажды это не бросится ему в глаза. -
шимся в глаза и наиболее характерным'.
<... >
309 Какова твоя цель в философии? -
Показать мухе выход из му­
холовки.
<... >
254 Типичной уловкой в философии является и подстановка сло­
(idel1tiscll) вместо «одинаковый» (gleicll) (напри­
436 Если полагать, будто вся сложность задачи тут состоит в том,
ва «тожлествеиный.
мер). Как если бы речь шла об оттенках значения и от нас требова­
что нужно описывать трудноуловимые явления, быстро ускользаю­
лось лишь найти слово для передачи нужного нюанса. Но в процессе
щие переживания данного момента или что-то в этом роде, то легко
философствования это нужно лишь тогда, когда возникает задача
попасть в тупик философствования. Тогда обычный язык покажется
психологически точного изображения нашей склонности использо­
нам слишком грубым, как будто мы должны иметь дело не с теми яв­
вать определенную форму выражения. То, что мы в таком случае
лениями, о которых говорят повседневно, а «с теми, что легко усколь­
«склонны говорить», -
это, конечно, не философия, а лишь материал
для нее. Так, например, то, что склонен говорить математик об
объективности и реальности математических фактов, - не филосо­
фия математики, а нечто, что должна исследовать' философия.
26
зают и в своем возникновении и исчезновении лишь огрубленно про­
дуцируют те первые».
(Августин:
Mani/estissima et usitatissima зит, et eadem гизи» latent, et
поуа est inventio сопип-.)
27
Поиск ясности
593 Главная причина философских недомоганий -
однообразная
диета: люди питают свое мышление только одним видом примеров.
<... >
Л. Витгенштейн. Мысли о философии
означает, будто платье создается одним только шитьем как таковым,
т. е. как бы пришиванием нити к нити [без тканиj.)
127 Непонятное употребление слова толкуется как выражение ка­
599 В философии не выводят заключений. «Но это должно быть
так» - не предложение философии. Она [философия] лишь утверж­
дает [формулирует] то, что признается каждым.
кого-то странного процесса. (Подобно тому как время представляется
особой средой, а душа необычной сушностью.)
Во всех этих случаях трудность возникает из-за смешения глаголов
600 Разве все, что не бросается нам в глаза, про изводит впечатле­
ние не бросающегося в глаза? Разве обычное всегда создает впечат­
ление обычности?
«быть» и «называться».
128 Связь, полагаемая не как причинная, эмпирическая, а как зна­
чительно более сильная и прочная, вплоть до того, что одно в каком­
то отношении есть другое, всегда представляет собой грамматичес­
кую связь.
Из -Завечаний по основаниям математики» 6
Из книги «Культура И ценность» 7
<... >
122 Машина (ее конструкция) как символ образа действия: .. ка­
Моя манера философствовать пока еще всякий раз нова для меня
жется, что, зная машину, мы совершенно определенно представляем
самого, вот почему я вынужден так часто повторяться. Другому же
себе и все остальное, движения, которые она совершает.
поколению она войдет в плоть и кровь, и оно сочтет эти повторения
<...>
скучными. Мне же они необходимы (с. 1).
125 Когда же ... люди думают: машина неким таинственным обра­
зом уже содержит в себе свои возможные движения? - Ну, когда фи­
<...>
Поверь кто-то, что найдено решение жизненной проблемы, будь
лософствуют. А что подстрекает так думать? Тот способ, каким гово­
он готов заявить, что теперь ему все так легко,
рят о машине. Мы говорим, например, что машина имеет такие-то
мого себя ему достаточно было бы вспомнить о том времени, когда
-
в опровержение са­
возможности движения (обладает ими): мы говорим об идеально же­
это «решение» еще не было найдено; но и в ту пору надо было уметь
сткой машине, которая может двигаться лишь таким образом. -
Воз­
жить, и тогда найденное решение покажется ему случайным. Так и в
можность движения, <по это такое? Возможность движения не есть
логике. Располагая неким «решением» логической (философской)
движение; кажется, что она не является и простым физическим усло­
проблемы, нам не следовало бы забывать, что в свое время она не
вием движения ... Возможность движения должна быть некоей тенью
была решена (но и тогда нужно было уметь жить и мыслить) (с. 4).
самого движения. А знаешь ли ты такую тень?
<...> (Смотри-ка, как
<... >
высоко вздымаются здесь волны языка! Однако волны тут же улягут­
Мы сражаемся с языком.
ся, стоит нам только спросить себя: как мы используем выражение
Мы пребываем в состоянии борьбы с языком.
«возможность движения», говоря о машине? А откуда тогда приходят
к нам эти странные идеи?)
<... >
Решение философской проблемы можно уподобить подарку в вол­
шебной сказке: в заколдованном замке он представляется таким пре­
Мы обращаем внимание на наши собственные способы выраже­
ния, касающиеся этих вещей, но не понимаем и ложно интерпрети­
руем их. Философствуя, мы поступаем как дикари, как первобытные
красным, при свете же дня оказывается всего лишь куском обыкно­
венного железа (или чем-то в этом роде) (с. 11).
<... >
люди, которые слышат способы выражения цивилизованных людей,
Философию вновь и вновь упрекают в том, что она, по сути, не
ложно истолковывают их и затем извлекают из этого странные след­
движется вперед, что те же самые философские проблемы, что зани­
ствия.
мали еще греков, продолжают занимать и нас. Но те, кто это заявля­
ет, не понимают, отчего именно так и должно быть. Причина заклю­
<...>
126 ... Странным предложение кажется только тогда, когда его
чена в том, что наш язык остается тем же самым и вновь и вновь
не в той, где мы его фактичес­
склоняет нас к постановке тех же самых вопросов. Коль скоро сохра­
ки употребляем. (Кто-то рассказывал мне, что, будучи ребенком, он
няется глагол «быть», казалось бы, функционирующий подобно гла­
представляют в иной языковой игре -
удивлялся тому, как это портной «шьет платье»,
28
-
он думал, что это
голам «есть»
И «пить», коль скоро имеются прилагательные «тожде-
29
Поиск ясности
Л. ВитгснштеЙн. Мысли о фИЛ_О_СО_~,-II_IИ
_
ственный», «истинный». «ложный». «возможный», до тех пор, пока
об этих вещах по-новому. Данное изменение столь же радикально,
мы говорим о потоке времени и протяженности пространства и т.д.
как, скажем, переход от алхимического метода мышления к химичес­
и Т.п., -
кому -
люди всегда будут сталкиваться с одними и теми же загадоч­
ными трудностями и всматриваться по что-то, что, по-видимому, не
именно НОВЫЙ образ мысли и утверждается так тяжело.
С утверждением же нового образа мысли старые проблемы исче­
может быть устранено никакими разъяснениями.
зают: более того, становится трудным уловить, в чем же они состоя­
Более того, это удовлетворяет потребность в трансцендентном,
ибо люди, полагая, что видят «границы человеческого рассудка», счи­
ли. Дело в том, что они коренятся в способе выражения, а коль ско­
тают само собой разумеюшимся, что они способны заглянуть и за
облачением снимаются и старые проблемы (С 48).
ро в дело вовлечен новый способ выражения, то вместе с прежним
<... >
них.
Я читаю: «К смыслу "сущего" философы ныне не ближе, чем Пла­
тон». Какое странное положение вещей. Сколь поразительно вообще,
что Платон смог продвинуться так далеко! Или же что мы не сммели
пойти дальше! В том ли причина, что Платон был столь умен: «; 15)
Мне думается, что христианство помимо всего прочего говорит о
том, что все хорошие учения ни к чему не пригодны. Люди должны
изменить жизнь. (Или направление жизни.)
Оно гласит, что всякая мудрость холодна и что исправить с ее по­
<... >
мощью человеческую жизнь так же трудно, как ковать холодное же­
Язык для всех готовит сходные ловушки, огромную сеть прото­
лезо (С 53).
птанных лжедорог. И мы видим идущих одного за другим по этому
<... >
лабиринту, наперед зная, что вот здесь человек свернет, здесь просле­
Мечты человека о будущем философии, искусства, науки могли
дует прямо, не заметив развилки, и т.д. и т.п. Стало быть, во всех ме­
бы осушествиться лишь благодаря случаю. То, что ему видится, есть
стах, где дороги ответвляются в тупик, я должен выставлять таблич­
ки, помогающие преодолевать опасные перекрестки (С
продолжение мира его мечты и, стало быть, скорее всего есть жела­
емое (а возможно, и нет), но не действительное (С 57).
17).
<... >
<... >
Полагаю, что мое отношение к философии суммарно можно вы­
разить так: философию, по сути, можно лишь творить. Отсюда, мне
Постоянно забывают восходить к основаниям. Вопросительные
знаки ставят на недостаточной глубине (С 62).
кажется, можно заключить, в какой мере мое мышление принадле­
<... >
жит настоящему, будущему или прошлому. Ибо тем самым я при­
Да поможет Бог философу проникнуть В то, что находится у всех
знал, что и сам не вполне способен на то, каким желал бы видеть дело
перед глазами (С 63).
<...>
философа (С 24).
<...>
Философствуя, следует возвратиться в старый хаос и почувство­
Решение встаю шей перед тобой жизненной проблемы -
в образе
жизни, приводящем к тому, что проблемаличное исчезает (С 27).
<... >
вать себя там хорошо (С 65).
<...>
Лишь в тот или иной момент срабатывает, продвигая мысль впе­
В философских гонках выигрывает тот, кто способен бежать мед­
леннее всех. Или же тот, кто приходит к цели последним (С 34).
<...>
ред, какое-то из написанных мною здесь предложений; остальные же
подобны лязгающим ножницам парикмахера, которые -
тать в нужный момент -
Язык философов уже деформирован -
как бывают деформирона­
ны ступни слишком тесной обувью (С 41).
<... >
дабы срабо­
беспрерывно должны быть в движении.
Стоит столкнуться с вопросами далеких для тебя областей, на ко­
торые не можешь ответить, как становится (вроде бы) понятным, по­
чему ты еше не разбираешься как следует и в менее отдаленных пред­
Философ тот, кто сперва должен излечиться от многих недугов
собственного рассудка, прежде чем он придет к понятиям здравого
человеческого разумения (С 44).
<...>
метах. Ибо откуда известно, что препоны для ответа в одном случае -
совсем не те, что мешают рассеять туман в другом? (С 66).
<... >
Проблемы жизни не решаемы на поверхности, их решение -
Глубоко проникнуть в затруднение - вот что трудно.
Ведь, схваченное поверхностно, оно так и останется затруднени­
ем. Оно вырывается с корнем; а это значит, что нужно начать думать
лишь в глубине. В поверхностных размерностях они неразрешимы.
30
31
<... >
Поиск ясности
Не позволяй себя запутать употреблением общих понятийных
М.с. Козлова
слов. Как само собой разумеюшееся принимай не возможность срав­
Необычное дело философа
нения, а несравнимостъ.
И все же нет ничего важнее процесса образования вымышленных
понятий, лишь обучающих нас пониманию наших понятий (с. 74).
Подход Л. Виггенштейна
<...>
Составить из бесчисленных фрагментов, выявляемых в языке, це­
лостную картину понятийных соотношений -
задача для меня непо­
сильная (с. 78).
Среди отличительных черт философской мысли ХХ 13. выделяются
живой интерес к языку и напряженный поиск смысла. сути философ­
ствования. Единство этих тем. пожалуй. никто не воплотил в споем
<... >
творчестве в большей мере. чем Людвиг Витгенштейн (1889-1951).
Научные вопросы могут интересовать меня, но никогда по-насто­
Его родиной и духовным домом была Австрия, профессиональноеже
ящему не захватывают. Увлечь меня способны лишь концептуальные
становление и работа как философа оказались тесно связанными с
и эстетические вопросы. Решение научных проблем для меня в прин­
Англией. Здесь он с честью прошел недолгое. но весьма плодотвор­
ципе безразлично; решение же этих, иных, -
ное ученичество у известногологика и философа Бертрана Рассела и,
отталкиваясь от его идей. создал оригинальную философскую кон­
нет (с. 79).
... Картину, прочно угвердившуюся в нашем сознании, можно, ко­
нечно, сравнить с предрассудком, но при этом нужно признать и то,
цепцию, представленную в его «Логико-философскомтрактате»
что человеку всегда необходимо опираться на что-то твердое, будь то
картина или нечто иное, так что картину, лежащую в основе всего
(1921). Позже позиции философа претерпели серьезные изменения.
Новые идеи были развернуты в «Философских исследованиях» (1953)
мышления, следует уважать, а не обходиться с нею как с предрассуд­
и целом ряде других произведений. извлекаемых издателями из руко­
ком (с. 83).
писного наследия Витгенштейна и публикуемых посмертно (при
жизни автора увидел свет лишь «Логико-философскийтрактат»).
... Если верующий в Бога человек спрашивает, оглядываясь вокруг
себя: «Откуда все то, что я вижу?», «Откуда все это?», -
он жаждет не
определенного (причинного) объяснения; суть его вопроса в выраже­
нии именно жажды. То есть он выражает некий настрой по отноше­
нию ко всем объяснениям. -
Витгенштейн был открыт мировой философской культуре. Наибо­
лее ценимые им философы - Платон. Августин, Кант. Он любил чи­
тать Кьеркегора, Шопенгауэра, Ницше. высоко чтил творчество Л.
А как такой настрой проявляется в его
Толстого и Достоевского. Он оказался способным воспринимать кри­
тику своих позиций и откликаться на новые идеи и методы (американ­
жизни?
Речь идет о взгляде, при котором определенные вещи в известных
ский прагматизм и др.). При всем том Витгенштейн не позволял себе
границах считаются серьезными, а затем, с какого-то момента, уже
«подпадать под влияние», постоянно созидая собственное видение, по­
больше не воспринимаются всерьез, признается, что есть нечто куда
нимание, решение занимавших его проблем. Поиск ответов на волно­
вавшие его вопросы заполнил собою всю жизнь Витгенштейна. позво­
более важное.
<...>
человеком, и не в сопутствующих ИМ мыслях; важно, сколь различно
лил ему снискать славу вылаюшегося философа ХХ столетия.
Имя Витгенштейна принято связывать с так называемой аналити­
<... >
ческой (или «лингвистической») философией, хотя и имеющей корни
<... > Философия не достигла никакого прогресса? А разве нельзя
в классической традиции, но все же представляющей собой специфи­
ческое явление философской культуры именно ХХ в. Еще в студенчес­
усмотреть прогресс в том, что человек чешет зудящее место? Это ведь
кий период в Кембридже (1912-1913) Витгенштейн примкнул к движе­
и впрямь некий зуд и некое раздражение, не так ли? И разве наша
нию философского анализа, исходный импульс которому дали в
По сути, я хочу сказать, что тут дело не в словах, произносимых
происходящее при этих словах в разных пунктах самой жизни.
Смысл словам придает определенная практика (с. 85).
реакция на раздражение не может оставаться именно такой до тех
начале века Б. Рассел и Дж.Э. Мур, взбунтовавшиеся против домини­
пор, пока не будет найдено средство против зуда? (С 86-87).
ровавшего в ту пору в британской философии «абсолютного идеализ­
ма» Брэдли, Бозанкета и др. Витгеншгейн, вдохновленный идеями
учителя, активно включился в философию анализа и достиг в этом
деле новых результатов, существенно продвинувших и развивших то,
что было сделано его наставниками. Воротами, через которые он во­
шел в философию, послужили математическая логика и философское
32
3-3436
33
Поиск ясности
---------------------
М.е. Козлова. Необычное дело философа
осмысление ее новаторскихдля того времени методов и результатов.
преобразование одного вопроса в ряд разъясняющих его все новых
Отклик у ученика нашла программная идея Б. Рассела: «Логика есть
сушность философии», -
И на все его творчество легла печать тес­
нейшей связи логики и философии. Об этом красноречиво говорит
уже само название «Логико-философский трактат». Позже, когда по­
зиции Витгенштейна претерпят заметное изменение и внимание его
переключится со строго логических рассуждений на запутанные при­
емы реального речевого разумения, он все-таки будет вновь и вновь
вопросов
13 конце
концов
при водит
к ясному
пониманию
того,
как
обстоит дело. Исходный же вопрос как бы угасает, снимается. Харак­
терное философское вопрошание мыслитель сравнивал с неутолимой
жаждой или уподоблял вопросу «Почему?.
в устах ребенка. Для пра­
вильного понимания позиций Витгенштейна важно верно подобрать
исходный ключ, постичь, хотя бы в общих чертах, смысл и цель всей
его философской работы. Изучение трудов философа убеждает в том,
пояснять читателю, что его исследования носят концептуальный, или
что при всей их кажушейся фрагментарности
«грамматический», Т.е. логике-философский, характер.
ли тесно связаны между собой, постоянно перекликаются, объедине­
В мышлении Витгенштейна в самом деле сфокусирована целая
эпоха развития аналитического движения в философии ХХ столе­
излагаемые в них мыс­
ны особым пониманием природы и задач философии. Суть такого
пони мания -
в рассмотрении философских проблем как проблем
тия: от его работ тянутся идейные нити к двум главным разновид­
языка или «философской грамматики». Витгенштейн пришел к выво­
ностям данной традиции: логико-аналитическому ее варианту, с од­
ду в духе Канта -
ной стороны, и «лингвистическому»
-
С другой. С именем этого
что философские проблемы носят принципиально
иной характер, чем проблемы наук,И. Философствование, в его пони­
мыслителя связывают не просто решение тех или иных конкретных
мании, -
проблем анализа языка -
составляет, говоря кратко, поиск ясности. «Постановка философских
в нем склонны видеть создателя самой
концепции аналитической философии, связывая с ним «поворот­
ный пункт», якобы про изошедший в западной философии между
двумя мировыми войнами". Весьма компетентные исследователи
это особая интеллектуальная деятельность, суть которой
проблем эиждется на непонимании логики нашего языка.
Цель философии -
логическое прояснение мыслей ... Мысли,
обычно как бы туманные и расплывчатые, философия призвана де­
подчеркивают, что наиболее примечательно во взглядах Витгенш­
лать ясными и отчетливыми»,
тейна его понимание того, что собой представляет философия и чем
сформулированная в «Логико-философском трактате». Стремлением
ей надлежит быть.
Философия Витгенштейна думий -
-
такова принципиальная позиция,
к ясности, устранению всевозможных концептуально-языковых по­
плод его долгих, напряженных раз­
мех мышлению, к адекватному, незамутненному пониманию реаль­
весьма своеобразна и трудна для понимания. имеет разные
ности, преодолению «заморочею языка проникнут каждый абзац и в
прочтения, истолкования. Его труды -
собрания кратких, как пра­
вило, пронумерованных (при подготовке к изданию) афоризмов
или заметок, извлекаемых из философских дневников, которые ве­
лись постоянно. В «Логико-философском трактате» автору удалось
сочинениях позднего Витгенштейна. В соответствии с методом, ко­
торому он постоянно следует, «принцип ясности» (назовем его так)
вырисовывается, «показывает» себя лишь в работе, в процессе мно­
гих конкретных анализов. Лишь вчитываясь вновь и вновь в тексты
привести свои мысли в стройную систему. Но в «Философских ис­
философа, начинаешь понимать, что идея ясности характеризует
следованиях»
адекватную корреляцию вербального и реального, действительности
получилось:
и в других трудах второго периода творчества это не
размышление
не
подчинялось четкому логическому
и знания, суждения о ней. Итак, назначение философии Витгенш­
упорядочению. Витгенштейну пришлось смириться с этим: свои пе­
тейн усмотрел 13 неискаженном, свободном от предвзятости видении
рекликаюшиеся между собой соображения он сравнивал с беглыми
реальности сквозь языковые средства ее выражения (<<очки»), В раз­
эскизными зарисовками во время долгих и запутанных философских
работке методов прояснения языка, устранения понятийных «лову­
странствий. Найденный им новый необычный метод, стилистика фи­
лософских раздумий как бы препоручают самому читателю уловить
шею> и других помех верной интеллектуальной ориентации в мире и
жизненных
целостность подхода, единство позиций, активно включиться в реше­
ние проблем и непрерывно думать самому. Никаких готовых ответов
ситуациях.
В первый период творчества (в «Трактате») Витгенштейн вынес на
первый план проблему ясной репрезентации мира, фактов, объектов
не дается. Основной формой размышления становится (как это уже
средствами языка -
было, например, у Сократа) вопрос. Во второй период творчества
«картины» мира. Философ полагал, что компетентное уяснение того,
Витгенштейн приходит к заключению, что в философии вопрос все­
что мы в состоянии узнать о мире (в его терминах: что может быть
гда предпочтительнее ответа -
ибо ответ может быть неверным, ис­
черпание же одного вопроса другим неверным быть не может. Те.
34
иначе говоря, проблему построения мысленной
сказано ясно), одновременно проливает свет на различные сферы
жизни, в принципе не подвластные научному постижению и невыра-
3'
35
Поиск ясности
зимые в характерном для него типе языка естественнонаучного зна­
ния. Это -
этическое, эстетическое, религиозное переживание мира
и жизни, постижение смысла жизни и др,
С начала 30-х годов и позже внимание философа сфокусируется
на варьируюших, меняюшихся ситуациях и типах человеческой дея­
тельности, на различных «формах жизни», В связи С этим непомерно
усложнится и волновавшая его проблема. Однако сохранится в пол­
ной мере основное стремление к ясному, незамутненному разуме­
нию, поиску выходов из понягийных тупиков «<задача философии показать мухе выход из мухоловки»), умению верно осмысливать все­
возможные реалии, коррелировать вербальное и реальное,
..
Очевидно, что ясность воззрения, интеллектуальной, духовнои
ориентации в различных формах жизни, деятельности не представля­
ла бы сколько-нибудь сложной проблемы, если бы она достигал ась
сама собой, без особых затруднений, Между тем концептуальная яс­
ность, верное разумение всего, с чем имеют дело люди,
ной мере сознавал Витгенштейн -
-
это н пол­
дело нелегкое. На пути к ним рас­
ставлено много препятствий, дезориентируюших факторов, помех,
Предметом пристального внимания Витгенштейна стали концепту­
альные сбои мышления, обусловленные языковыми иллюзиями, по­
рождаемые рядом склонностей ума, укорененных в механизмах язы­
ка, Одной из опаснейших тенденций человеческого мышления
философ считал догматизм -
склонность рассматривать понятия и
соответствуюшие им реалии как резко очерченные, жесткие, статич­
ные, В своих поздних работах философ буквально развернул атаку на
догматизм в самых разных его проявлениях. Критике были подверг­
нуты предвзятость, приверженность лишь одной точке зрен~ия, не­
умение изменить позицию, взглянуть на дело иначе, с црутои точки
зрения. Привлекается внимание к многообразию и многогранности
реалий, к различиям возможных точек зрения, способов употребле­
ния понятий, к вариациям языковых значений и пр. Постоянно
подчеркивается нестагичный, гибкий, опосредованный многими
факторами характер отношения человека даже к чувственно носпри­
нимнемой реальности, не говоря уже о более сложных формах опы~
та, знания, культуры, Витгенштейн не уставал выявлять активныи
характер сознания, способность человека, в зависимости от типа де­
ятельности, в которую он включен в то или иное время, от типа ре­
шаемой задачи и пр., принимать разные углы зрения, способы вос­
приятия, понимания вешей,
При этом «секрет», внутренний стержень всевозможных способов
понимания заключен, по мысли Витгенштейна, в понятийном аппа­
рате, умении верно (в соответствии с ситуацией, родом деятельно~­
ти и пр.) осмысливать, применять мыслительный инструментарии,
Учение Витгенштейна пронизано мыслью: все на свете осмысливает-
36
М.е Козлова. Необычное дело философа
ся через приэму понятийно-речевых форм, которые (подобно вся­
ким универсальным средствам) никогда не бывают точно пригнаны
для решения варьируемых многообра.зных задач, Этим объясняется
возможность различных «аберраций» и необходимость «доводки»,
корректировки понятийного аппарата во все новых ситуациях его
применения. Причем такая «доводка» предполагает не переделку
языка (замену его искусственным, формульным языком и пр.), а
тренировку нашего умения видеть действие (етраммагику») понятий
В правильном свете, избегая «языкового гипноза», «колдовства» (по­
рой даже «дурмана») СЛОВ, Поэтому процесс философского исследо­
вания в процедурном его аспекте мыслится как кропотливая крити­
ческая работа по разрешению разного рода гюиятийно-речевых
трудностей, запутываюших соотнесение человеческого опыта, рече­
вого интеллекта, разного рода действий и реального мира. (Филосо­
фияесть«критиканзыка»,)
Делом философа Витгенштейну представлялся анализ, проясне­
ние концептуальных структур языка, через «сетку» которых осмысли­
вается мир. Это можно сравнить с протиранием эагрязнившихся, за­
потевших очков, с подбором более подходящих для того или иного
случая линз или даже с особой тренировкой глаз, формированием
иных навыков, способов видения. Правда, процедуры прояснения,
предлагаемые Витгенштейном. упражняют не столько зрение или
другие органы чувств, сколько речевой интеллект, приучая более гиб­
ко и адекватно воспринимать работу языка, преодолевать сбивающую
с толку предвзятостъ, которой -
он это понял -
так подвержено че­
ловеческое разумение,
Трудоемкое дело философа представилось Витгенштейну своего
рода «терапией» концептуальных недугов (всевозможные путаницы,
ловушки, тупики) или шире -
«профилактикой», обучением, интел­
лектуально-речевым тренингом, совершенствованием «разрешающей
способности» понятийного аппарата людей. Сочинения философа по­
казывают, что все его внимание поглошено поиском приемов «высве­
чивания» механизмов действия речевого интеллекта в его сложной и
многообразной работе. Приемы, методы прояснения мыслятся как
среДСТ130, способ, путь к достижению цели. Целью же проясняющей
(аналитической или герменевтической) деятельности считается КОН­
цептуальная ясность, верное, многомерное понимание всевозможных
реалий, Таким вкратце представляется витгенштейновский взгляд на
философию. В текстах философа он представлен в действии, работе,
проявляет себя в анализе множества характерных философских про­
блем-тупиков (ефилософская проблема: я попал в тупик»),
Итак, решая для себя один из сложнейших вопросов лософия, -
Витгенштейн пришел к убеждению: она -
как правило, принимают. Философия -
37
что есть фи­
не то, за что ее,
не род знания (типа научно-
Поиск ясности
М.е. Козлова. Необычное дело философа
го или близкого К нему), но особая деятельность по анализу языка,
все теоретические построен ин и даже просто вербализации упирают­
прояснению понятийного аппарата, устранению путаницы и бессмыс­
ся в жизненную практику. «В деянии начало бытия», -
лицы. Постоянный интерес Витгенштейна к понятийно-речевой сто­
мени цитировал философ из «Фауста»
роне рассуждения определялся пониманием того, что весь специфи­
лась ему предельным уровнем уяснения,
ческий человеческий опыт есть вербализованный опыт. Все его
строиться теоретическим способом, а должно выступить в форме де­
время от вре­
Гёте. Философия представля­
которое уже не
может
формы переплетены с языком, структурированы им, обеспечивают­
яния, практики, совокупности процедур. Там, где наука и другие об­
ся особыми коммуникативно-речевыми системами. При этом особое
ласти профессиональной деятельности и интеллектуального труда
внимание уделяется факторам, искажающим, затуманивающим, дела­
граничат с широким полем человеческой жизни, культуры, начинает­
ющим неясной как общую картину опыта в целом, так и восприятие
ся миссия философа по уяснению сути, смысла всего, чем живут, что
его конкретных фрагментов, подсистем. «Философские проблемы
созидают, думают, переживают, говорят и совершают люди.
разрешаются всматриванием в работу языка и осознанием этой рабо­
Можно полагать, что, кроме прочего, Витгенштейну не импони­
ты вопреки побуждениям неверно понять ее». Многообразные и не­
ровало и то, что любая обосновывающая теоретическая система все же
скончаемые прояснения тех или иных понятий, способов их дей­
оставалась бы событием главным образом для специалистов-филосо­
ствий, выполняемых функций, адресованные в текстах Витгенштейна
фов, почти не внося изменений в такую важную область культуры, как
непрофессиональное мышление или человеческая мудрость. Его же,
ученикам, коллегам, воображаемым собеседникам, самому себе, это мучительная попытка научиться самому и научить других не па­
судя по всему, куда больше, чем наука или другие профессиональные
совать перед трудностями использования «хитрых» понятий. Это­
задачи, интересовало и волновало именно миропонимание, практи­
стремление освоить навыки гибкого и тонкого -
чески освоенное человеческим мышлением, работающее реально (на­
умелого -
владения
мыслительно-речевым инструментарием, а стало быть, достичь ясно­
выки, умения), притом работающее куда более мощно, массовидно,
го понимания всего происходящего. научиться избегать ловушек, ко­
чем самые тонкие находки мысли академического философа. Если
торые уготованы нам в языке 11 в которые нас порой так ловко заго­
искать в европейской истории аналог тому образу философии, что
няют «<компостируя»
на
был близок Витгенштейну, то, пожалуй, можно говорить о присут­
современном жаргоне) мастера идеологических и политических «игр»
ствии в его творчестве и педагогической деятельности (поздний пе­
или «трюков».
риод) навыков практической философии, культивируемых софистами
или «пудря»
мозги,
если
выражаться
Витгенштейна не удовлетворял подход к философии как к корпу­
и отчасти воспринятых Сократом. В его философских «беседах», уп­
су теоретических знаний, как к двойнику науки. Он предвидел, что ти­
ражнениях, иллюстрациях слышна «ирония», расшатываются ходячие
пичный ученый, эта плоть от плоти европейской цивилизации (а в том
представления, точнее, присущие людям концептуальные навыки (это
же ключе мыслят и те, кто занят философией), не поймет духа его ра­
выражается в том, что именно их с готовностью «изрекают»
бот. «Моя цель иная, чем цель ученого, и движения моей и его мысли
склонны изречь в том или другом случае), указывается путь к более
различные", Путь, уже апробированный многими философами,
воз­
верному пониманию. При этом не даются готовые ответы (дефини­
Витгенштейн расценил
ции понятий и т.п.). В случае понятийного тупика это не помогает.
ведение корпуса теоретических выкладок -
-
или
как бесперспективный и неоднократно подчеркивал, что не создает
Вместо этого старого, но малоэффективного, на взгляд Витгеншгей­
никакой теории. Возможно, среди мотивов, которыми он руководство­
на, приема осуществляется конкретный поиск выхода из тупика. Со­
вался, были и такие: каждая из основополагающих теорий в свою оче­
вершается лепка творческого мышления собеседника (ученика и пр.),
редь требует сложной работы ее уяснения. Ведь на расшифровку, ис­
тренируется его умение гибко и конкретно при менять те или иные
толкование философских трактатов тратится не меньше времени и сил,
понятия в варьируемых ситуациях. Виттенштейн придает большое
чем на интерпретацию научных теорий. Кроме того, стать на путь все
значение этому деятельному, формирующему, дидактическому ас­
новых теоретических обоснований, Т.е., как говорится, «гнать зайца
пекту философии. Разрабатываемые им процедуры понятийных про­
дальше в лес», в философии, как считает Витгенштейн, просто не дано.
яснений заключают в себе массу возможностей в области «мирской»
Идея бесконечного обоснования -
философии -
мысленный образ, базирующийся
на абстрактном представлении о потенциальной осуществимости. Но
люди
-
конечные существа, им нужна реальная ориентация в сложном
В педагогической, просветительской, публицистичес­
кой и другой работе философов, в их «диалогах», «встречах» С поли­
тиками, юристами, художниками, священниками, моралистами и пр.
сцеплении проблем здесь и теперь. Всем обоснованиям рано или по­
В конце концов не в заученных формулах, а в живом философство­
здно приходит предел, подчеркивал Витгенштейн. В конечном счете
вании способна проявить себя и профессионально отточенная твор-
38
39
Поиск ясности
М.е. Козлова. НеоБЫ'lНое дело философа
---------------
ческая мысль философа, включаясь и В решение сколь угодно спе­
ставляется лишь тогда. когда найден. Ясность -
циальных проблем на стыке философии и науки, и в уяснение запу­
Вдумавшись. понимаешь: освобождение от речевого «балласта», «лы­
много это или мало'?
танных концептуальных (а стало быть, и мировоззренческих) про­
мовой завесы» слов, фраз, обретение ясного понимания -
блем всевозможного рода.
такого результата для людей трудно переоценить, и, может быть, сегод­
значимость
Вдумываясь в рассуждения Витгенштейна. приходишь к выводу,
ня это все острее осознается как насушная жизненная потребность. И
что ясность В его понимании характеризует не сам по себе язык или его
чувство сопереживания у многих могут вызвать слова еще молодого
понятийную основу. Иначе говоря. ясными или неясными бывают не
Витгенштейна из письма его учителю Расселу: «Боже. как я хочу боль­
сами по себе мыслительные средства. Проблема коренится в нас, в на­
ше понимать и хочу, чтобы мне наконец все стало ясно: иначе я не
шем умении (или неумении) оперировать понятиями согласно слож­
могу жить дальше»!",
ным и тонким правилам языка, сообразуясь с условиями места, време­
Вчитайтесь в предлагаемые вашему вниманию отрывки из текстов
ни, ситуации и пр. Время от времени философ повторял: с языком все
философа. Понять их нелегко. Философия вообще дело нелегкое. Но
в порядке, -
попытаться стоит. Витгенштейн был убежден: философию, по сути,
что, по-видимому, подразумевает: негторяцок бывает с
людьми, повсеместно, повседневно на разные лады использующими
можно лишь творить. Ее нельзя воспринять и носить при себе как
язык. «Языковые игры» (термин Витгенштейна) предполагают владе­
нечто готовое. Это -
ние этим сложнейшим инструментом. Прибегая к аналогии с музыкой,
его читателя сотрудничества, сотворчества: «Я не стремился избавить
«языковые игры», пожалуй, можно сопоставить в каких-то отношениях
других от усилий мысли. Мне хотелось иного: побудить кого-нибудь,
с игрой на музыкальном инструменте или с исполнением музыкально­
если это возможно, к самостоятельному мышлению»!'.
деяние. Вот почему Витгенштейн ждал от сво­
го произведения оркестром. И там и тут требуются слаженность и со­
гласие, владение правилами. «исполнительским» мастерством и пр. В
Прииечания
отсутствие этих условий «игра» не сладится.
И все-таки дело философа, как явствует из размышлений Витген­
штейна, -
не просто язык. В фокусе его внимания человек, его жизнь,
Логико-философский трактат: перевод с издания: WiЩ:епsfеiп Е.
Logiscll-pllilo-
sOpl1iSCll AbIladltll1g / / Тгасташэ logico-philosopl1ictls. Еопсоп, 1966.
мировоззрение, мировидение, его интеллектуальное, душевное, духов­
Философские исследования: перевод с издания: Wittgensfein Е. Рпйозоршэспе
ное «здоровье». А все это, мыслитель в этом убежден, тесно связано со
Цгпегзцспцпреп // Рпйоворгнса! il1vestigatiol1s. Oxford,
степенью совершенства речевого инструментария. Речевой «дефицит»,
неадекватное понимание концептуально-грамматических форм мысли,
подобно искажающим очкам, порождают неверное видение и осмыс­
ление вещей, людей, познания, жизненных ситуаций. Нами же создан­
ные ложные вербализованные картины нещадно навязывают себя нам.
Мы весьма часто (тому приводится много примеров) оказываемся у
I
В тексте: естественных наук -
1967.
NаttlГ\vissеl1sI1аftеll. Но д.1Я Винтгенштейна это -
синоним науки. наук вооше. Наука понимается как фактуальнос в своей основе
(т. е. натуральное) знание -
идет ли речь о природе, истории, культуре -
неваж­
но.
1 Что такое время? Если никто меня не спрашивает, знаю, если же хочу пояснить
спрашивающему, не знаю (лат.).
3
Stiirkste -
наиболее прочное, устойчивое, массовилнос.
них в плену, начинаем применять где надо и не надо, нередко прини­
~ у Витгенштейна Zllhe/1all{/eln (медицинская метафора): исследовать и лечить.
мая и выдавая нами же созданные картины за реальное положение ве­
5 Самое очевидное и наиболее употребимое вместе с тем весьма скрыто. и его от­
щей. Бывает и так: мы создаем те или иные правила «игры» (соответ­
крытие ново.
ствующей формы деятельности), а затем запутываемся в них, нашем
собственном детище. Умение ясно понимать, коррелировать кон цеп­
б It'ittge/1stei/1
1.. Вегпегкцпвеп йЬег uie GГllпulаgеп del' Магпептапк // l{cl11arks оп l11С
Рошшапопв оГ Матпегпапся. Ох гоп],
1967. Р. 204.
) IViUgellsteill L. Усгппзсптс Вегпегкцпреп 1/ Спйпге al1d Vall!e. Ох гоп], 1980. Р. 87.
туальное и реальное жизненно необходимо, а значит, предполагается
к См.: Шлик М. Поворот в философии // Аналитическая философия. Избранные
и тренировка, навык, освоение «техники игры». Ее невозможно задать
тексты. М., 1993.
людям в теоретической форме, в виде логически связной системы по­
'1
сылок, выводов, итоговых заключений. Навыки понятийного мышле­
111
ния, «грамматика» мысли И действия (а они тесно связаны) относятся
H/ittgenstein L. Vегшisсl1tе Вегпсгкппясп // Сшшге апd Valtle. Р. 30.
Wittgellsteill L. Letters 10 Вегггапо Rtlsscll. Oxf'ord, 1974. Р. 14.
11 H/iugclIsteill 1" Philosopl1iscl1C UПlСГSllсlшпgеп // Pl1ilosopl1ical il1vеstigаtiопs.
не столько к «сказанному», сколько К «показанному». Вот почему Вит­
генштейн постоянно подчеркивает: философия -
это деяние. Путь,
приемы прояснения нелегки: из понятийных ловушек выбираться
трудно. Результат же прост: достижение ясности. Но простым он пред-
40
41
L., 1956. S.X.
Поиск ясиости
_
а
Р. Карпа". ПреодолеНllе метафизики ЛОГИ'lеским анализом яз.ыК_:с
в нестрогом ЗНачении бессмыслеи н ы м обычно называют предло­
Рудольф Карнап
жение или вопрос, если их проработка совершенно бесплодна (на­
Преодоление метафизики
пример, вопрос: «Каков средний вес тех лиц в Вене, телефонный
логическим анализом языка
ложность коего совершенно очевидна (например: «В 19\ О г. в Вене
номер которых оканчивается цифрой "З'''!»> или предложение,
было шесть жигелей»), или же такое, которое ложно не только с
эмпирической, но и с логической точки зрения, т.е. является кон­
традикторным (например: «Из лиц А и Б каждый на один год стар­
ше, чем другой»), Предложения такого рода, будь они бесплодны
или ложны, все-таки осмысленны, ибо только осмысленные пред­
1. Введение
ложения можно вообще подразделить на (теоретически) плодо­
творные и бесплодные, истинные и ложные. В строгом значении
бессмысленным является ряд слов, который внутри определенного
Начиная с греческих скептиков вплоть до эмпиристов Х\Х столетия
языка вообще не образует предложения. Бывает, что такой ряд
существовало много противников метафизики.
слов на первый взгляд как будто бы является предложением; в этом
Выдвигаемые сомне­
ния были весьма различны. Некоторые объявляли учение метафизи­
случае мы называем его псевдопредложением. Мы утверждаем, что
ки ложным, поскольку оно противоречит опытному познанию. Дру­
мнимые предложения метафизики путем логического анализа язы­
гие считали ее просто недостоверной, так как 13 ней ставятся вопросы,
ка разоблачаются как псевдопредложения.
выходящие за границы человеческого познания. Многие антимета­
физики подчеркивали бесплодность занятий метафизическими вопро­
сами; можно ли на них ответить или нет
-
во всяком случае, не сле­
дует о них печалиться; надо целиком посвятить себя практическим
задачам, которые предъявляет действующим людям каждый день!
Благодаря развитию современной логики стало возможным по-новому,
Язык состоит ИЗ слов и синтаксиса, Т.е. из наличных слов, которые
имеют значение, и из правил образования предложений; эти правила
указывают, каким пугем из слов можно строить предложения различ­
ного вида. Соответственно, существует два вида псевдопредложений:
либо в них встречается слово, относительно которого лишь ошибочно
полагают, что оно наделено значением, либо употребляемые слова хотя
более строго, ответить на вопрос о законности и праве метафизики. Ис­
и имеют значение, но составлены в противоречии с правилами синтак­
следования в области «прикладной логики» или «теории познания», в
сиса, так что они лишены смысла. Мы увидим на примерах, что псев­
которых ставится задача выяснить с помощью логического анализа по­
допредложения обоих видов встречаются в метафизике. Затем мы дол­
знавательное содержание научных предложений, а тем самым и значе­
жны будем выяснить, каковы основания для нашего утверждения о
ние слов (епонягий»), встречающихся в этих предложениях, приводят к
том, что вся метафизика состоит из таких предложений.
положительному и отрицательному результатам. Положительный ре­
зультат вырабатывается в сфере эмпирической науки; разъясняются от­
2. Значение слова
дельные понятия из различных областей науки, раскрывается их фор­
мально-логическая и теоретико-познавательная связь. В области же
метафизики (включая всю аксиологию и учение о нормах) логический
Если слово (в определенном языке) имеет значение, то обыкновенно
анализ приводит к отрицательному выводу, состоящему в том, что мни­
говорят, что оно обозначает «понятие»; но если только кажется, что
мые предложения этой области совершенно бессмысленны. Тем самым до­
стигается радикальное преодоление метафизики, которое с более ран­
слово имеет значение, в то время как в действительности оно им не
обладает, то мы говорим о «псевдопонятии». Как объяснить возник­
них антиметафизических позиций было еще невозможным. Правда,
новение таковых? Разве не каждое слово вводится в ЯЗЫК только за­
такого рода мысли встречаются уже в некоторых более ранних рассуж­
тем, чтобы выражать что-либо определенное, так что оно, начиная с
дение возможно лишь сегодня, после того как логика благодаря своему
первого употребления, имеет определенное значение? Как могли по­
явиться в естественном языке слова, не обладающие значением? Пер­
развитию в последние десятилетия стала достаточно острым орудием.
воначально, правда, каждое слово (за редким исключением, приме­
дениях например, номиналистического типа; но решительное их прове­
Утверждая, что так называемые предложения метафизики явля­
ры которых мы дадим позже) имело значение. В ходе исторического
ются бессмысленными, мы понимаем это слово в строгом значении.
развития слово часто изменяло свое значение. И теперь иногда быва-
42
43
Поиск ясности
ет так, что слово, потеряв свое старое значение, не получило нового.
Вследствие этого возн икает псевдопонятие.
В чем состоит значение слова? Каким требованиям должно отве­
чать слово, чтобы иметь значение? (Ясно ли оговорены эти требова­
ния, как это имеет место по отношению к некоторым словам и сим­
волам современной науки, или молчаливо предполагаются, как у
большинства слов традиционного языка, -
на это мы здесь не обра­
шаем внимания.) Во-первых, должен быть установлен синтаксис сло­
ва, т. е. способ его включения в простейшую форму предложения, в
которой оно может встречаться; мы называем эту форму предложе­
ния элементарным предложением для данного слова, Элементарная
форма предложения для слова «камень»
-
«Х есть камень»; в предло­
жениях этой формы на месте «Х» стоит какое-нибудь название из ка­
тегории вещей, например, «этот алмаз», «это яблоко» Во-вторых, эле­
ментарное предложение «5» (для соответствуюшего определенному
слову) предполагает ответ на следующий вопрос, который мы можем
сформулировать по-разному:
1. Из каких предложений выводимо 5 и какие предложения выводимы из него?
2. При каких условиях 5 истинно и при каких ложно?
3. Как верифицировать s?
4, Какой смысл имеет S?
(1) - корректная формулировка; формулировка (2) представляет
собой способ выражения, характерный для логики, (3) - манера вы­
ражения в сфере теории познания, (4) - философии (феноменоло­
гии), Как показал Витгенштейн. то, что философы имели в виду под
(4), раскрывается через (2): смысл предложения заключен в его кри­
терии истинности. (1) представляет собой «металогическую» форму­
лировку; подробное описание металогики как теории синтаксиса и
смысла, отношений выведения, будет дано позже, в другом месте.
Значение многих слов, а именно преобладаюшего числа всех слов
науки, можно определить путем сведения к другим словам (еконсти­
туция», дефиниция). Например: «Членистоногие суть беспозвоноч­
ные, с расчлененными конечностями и хитиновым панцирем». Этим
для элементарной формы предложения «вешь Х есть членистоногое»
дается ответ на поставленный выше вопрос: установлено, что пред­
ложение этой формы должно быть выводимо из посылок вида: «Х есть
животное», «Х есть беспозвоночное», «Х имеет расчлененные конеч­
ности», «Х имеет хитиновый панцирь», и что, наоборот, каждое из
этих предложений должно быть выводимо из первого. Путем опреде­
ления выводимости (иными словами, владея критерием истинности,
методом верификации, смыслом) элементарного предложения о
«членистоногих» устанавливается значение слова «член истоногие»
Таким образом, каждое слово языка сводится к другим словам, а в
44
Р. Карнан. Преодоление метафизики логическим анализом языка
конечном счете к словам в так называемых «предложениях наблюле­
н ия» или «протокольных предложениях». Посредством такого сведе­
ния слово получает свое содержание.
Вопрос о содержании и форме первичных предложений (протокольных
предложении). на который доныне не найдено окончательного ответа, мы
можем оставить в стороне. В теории познания обычно говорят, что пер­
вичные предложения относятся к «данному»; однако в вопросе трактовки
самого данного нет единства. Иногда защищается точка зрения, что пред­
ложения о данном повествуют о простеиших чувственных качествах и эле­
ментарных состояниях (например, «теплый». «синий», «радость» И т.п.):
иные склоняются к мнению, что первичные предложения говорят об об­
щих переживачиях и отношениях сходства между таковыми; наконеи. еще
одна позиция предполагает, что первичные предложения говорят о вещах.
Независимо от различия этих подходов бесспорно, 'ПО ряд слон только
тогда обладает смыслом, когда установлено, как он выводится из прото­
кольных предложений, какого бы качества они ни были; как бесспорно и
то, что слово имеет значение лишь тогда, когда предложение, в которое
оно может входить, сводимо к протокольным предложениям.
Если значение слова определяется его критерием (другими слова­
ми: отношениями выведения его элементарного предложения, его
критерием истинности, методом его верификации), то после установ­
ления критерия нельзя сверх этого добавлять, что «подразумевается»
под этим словом. Следует указать не менее, чем критерий; но нужно
также указать не больше, чем критерий, ибо этим определяется все
остальное. В критерии значение содержится имплицитно, остается
только представить его эксплицитно.
Предположим, например, что кто-нибудь образует новое слово
«бебик» и утверждает, что имеются вещи, которые бебичны, и такие,
которые небебичны. Чтобы узнать значение слова, мы спросим это­
го человека о критерии: как в конкретном случае установить, являет­
ся ли определенная вешь бебичной или нет? Предположим, что спра­
шиваемый на вопрос не ответил: он сказал, что для бебичности нет
эмпирических характеристик. В этом случае мы считаем употребле­
ние этого слова недопустимым. Если он все же настаивает на упот­
ребляемости слова, утверждая, что имеются только бебичные и небе­
бичные вещи, но для ушербного, конечного человеческого рассудка
навсегда останется вечной тайной, какие вещи бебичны, а какие нет,
то мы будем рассматривать это как пустую болтовню. Может быть, он
станет уверить, что под словом «бебик» он нечто подразумевает. Од­
нако из этого мы узнаем лишь психологический факт, что он связы­
вает с этим словом какие-то представления и чувства. Но благодаря
этому слово не получает значения. Если для нового слова не установ-
45
Поиск ясности
лен критерий, то предложения, в которых оно встречается. ничего не
выражают, они оказываются пустыми псевдопрелложениями.
Р. Карпап. Преодоление метафизики логическим анализом языка
чительных признаках или о дефиниции слова «принцип». Метафизик
ответит примерно так: «х есть принцип у» должно означать «У проис­
А теперь предположим, что критерий для нового слова «бебик» ус­
ходит из Х», «бытие у основывается на бытии Х», «у существует через Х»
тановлен; а именно, предложение «эта вещь есть "бебик?» истинно в
или тому подобное. Однако эти слова многозначны и неопределенны.
том и только в том случае, если вещь четырехугольна, (П ри этом для
Часто они имеют ясное значение, например: мы говорим о предмете
нас неважно, дан ли критерий явно или мы установили его путем на­
или процессе у, что он «происходит» из Х, если мы наблюлали, что за
блюдений того, в каких случаях слово употреблялось утвердитель­
предметом или процессом вида Х часто или всегда следует процесс вида
но, а в каких отрицательно.) В данном случае мы скажем: слово «бе­
у (каузальная связь в смысле закономерного следования). Но метафи­
бик» имеет то же значение, что и слово «четырехугольный». с нашей
зик нам скажет, что он подразумевал не эту эмпирически устанавли­
точки зрения, будет недопустимым, если употребляющие это слово
ваемую связь, ибо в таком случае его тезисы были бы простым и эмпи­
нам скажут, что они «подразумевали» нечто другое, нежели «четырех­
рическими предложениями того же рода, что и предложения физики.
угольный»; правда, каждая четырехугольная вещь бебична и наобо­
рот, но это связано только с тем, что чегырехугольностъ
-
Слово «происходит» не имеет-де здесь значения условно-временной
видимое
связи, которое ему присуще обычно. Однако критерия для какого-либо
выражение бебичности, последнее же является скрытым, непосред­
другого значения метафизик не указывает. Стало быть, мнимого «мета­
ственно не воспринимаемым качеством. Мы возразим: после того как
физического» значения, в отличие от эмпирического значения, которое
здесь был установлен критерий, тем самым было установлено, что оз­
начают слова «бебик» и «четырехугольный», И теперь мы вовсе не
свободны «подразумевать» под этим словом что-либо другое.
слово якобы должно в данном случае иметь, вообще не существует.
Результат нашего исследования можно резюмировать следующим
образом: пусть «а» есть некоторое слово и 5 (а) - элементарное пред­
что здесь имеется тот же ход развития. Первоначальное значение, «на­
Обращаясь к первоначальному значению слова «принципиум. (и соот­
ветствующему греческому слову «архэя -
первоначально), мы замечаем,
чало» у слова было изъято; оно не должно было больше означать пер­
ложение, в которое оно входит. Достаточное и необходимое условие
вое по времени, а должно означать первое в другом, специфически­
того, чтобы «а» имело значение, может быть дано в каждой из следу­
ющих формулировок, которые в своей основе выражают одно и то же:
1. Известны эмпирические признаки «0».
метафизическом смысле. Но критерии для этого «метафизического
2. Установлено, из каких протокольных предложений может быть
выведено 5 (а).
3. Установлены условия истинности для 5 (а).
4. Известен способ верификации 5(a)l.
смысла» не были указаны. В обоих случаях слово было лишено пре­
жнего значения, без придания ему нового; от слова осталась пустая
оболочка. Тогда, когда оно еще обладало значением, ему ассоциатив­
но соответствовали разные представления; они соединяются с новыми
представлениями и чувствами, возникающими в той связи, в которой
отныне употребляется слово. Но благодаря этому слово не получает
значения; оно остается и далее не имеющим значения, до тех пор, пока
3. Метафизические слова без значения
Многие слова метафизики, как теперь обнаруживается, не отвеча­
ют только что указанным требованиям, а следовательно,
не имеют
не удастся указать путь для верификации.
Другой пример -
слово «Бог». Независимо от вариантов употреб­
ления этого слова в разных областях следует различать его употреб­
ление в трех случаях, или исторических периодах, по времени пере­
ходящих один в другой. В мифологическом употреблении языка
указанное слово имеет ясное значение. Этим словом (соответствен­
значения.
Возьмем в качестве примера метафизический термин «приниип« (а
но, аналогичными словами других языков) обозначают телесное су­
именно как принцип бытия, а не как познавательный принцип или ак­
щество, восседаюшее где-то на Олимпе, на небе или в преисподней
сиома). Различные метафизики дают ответ на вопрос, что является
(высшим) «принципом мира» (или «вещи», «бытия», «сущего»), напри­
добротой и счастьем. Иногда это слово обозначает духовно-душевное
мер: вода, число, форма, движение, жизнь, дух, идея, бессознательное,
существо, которое хотя и не имеет тела, подобного человеческому,
действие, благо и Т.п. Чтобы найти значение, которое имеет слово
тем не менее как-то проявляет себя в вещах и процессах видимого
и, в большей или меньшей степени, обладающее силой, мудростью,
«принцип» В этом метафизическом вопросе, мы должны спросить ме­
мира и поэтому эмпирически фиксируемо. В метафизическом упот­
тафизика, при каких условиях предложение вида «Х есть принцип у»
реблении слово «Бог» означает нечто сверхэмпирическое. Значение
истинно И при каких ложно
-
иными словами, мы спросим об отли-
46
телесного или облаченного в телесное духовного существа у слова
47
Поиск ясности
Р. Карнап. Преодоленне метафизики логическим анализом языка
было отобрано. Так как нового значения слову не было дано, оно
4. Смысл предложения
оказалось вовсе не имеющим значения. Правда, часто кажется, буд­
то слово «Бор, имеет значение и в метафизическом употреблении. Но
при ближайшем рассмотрении выдвигаемые дефиниции оказываются
псевдодефинициями; они ведут либо к недопустимым словосочетани­
До сих пор мы рассматривали
псевцопрелложения
, в которых
встречаются слова, не имеюшие значения. Существует и второй вид
псевдопредложений. Они состоят из слов, имеющих значение, но эти
ям (о которых речь будет идти позже), либо к другим метафизическим
слова соединяются в таком порядке, что оказываются лишенными
словам (например: «первопричина», «абсолют)" «безусловное)" «неза­
смысла. Синтаксис языка указывает, какие сочетания слов допусти­
висимое»
«самостоятельное), И т.п.), но ни В коем случае не к усло­
мы, а какие нет. Грамматический синтаксис естественного языка не
виям истинности его элементарного предложения. У этого слова не
везде выполняет задачу исключения бессмысленных словосочетаний.
выполнено даже первое требование логики, а именно требование
Возьмем, например, два ряда слов:
указания его синтаксиса, т. е. формы его вхождения в элементарное
предложение. Элементарное предложение должно бы иметь форму «х
есть Бог»: метафизик либо совершенно отклонит эту форму, не давая
другой, либо, если он ее примет, не укажет синтаксической катего­
рии переменной х. (Категориями, например, являются: тело, свой­
ство тела, отношение между телами, числами и т.д.)
Между мифологическим и метафизическим употреблениями слова
«Бог» стоит его теологическое употребление. Слово здесь не наделено
собственным значением; оно колеблется между двумя уже указанны­
ми видами употребления. Некоторые теологи имеют отчетливо эмпи­
1. «Цезарь есть и».
2. «Цезарь есть простое число».
Ряд слов (1) образован в противоречии с правилами синтаксиса;
синтаксис требует, чтобы на третьем месте стоял не союз, а предикат
или имя прилагательное. В соответствии с правилами синтаксиса об­
разован, например, ряд «Цезарь есть полководец»; это осмысленный
ряд слов, истинное предложение. Но и ряд слов (2) также образован
в соответствии с правилам и синтаксиса, ибо он имеет ту же грамма­
тическую форму, что и только что приведенное предложение. Одна­
ко, несмотря на это, ряд (2) является бессмысленным. Быть «простым
рическое (в нашем обозначении «мифологическое») понятие Бога. В
числом»
этом случае псевдопредложений нет; но изъян для теологов составля­
ство не может ни утверждаться, ни оспариваться. Поскольку ряд (2)
ет то, что при этом толковании предложения теологии оказываются
выглядит как предложение, но таковым не является, ничего не выс­
эмпирическими предложениями и поэтому входят в сферу компетен­
казывает, не выражает ни существующего,
ции эмпирических наук. Другие теологи прибегают к явно выраженно­
мы называем этот ряд слов «псевдопредложением». Вследствие того
-
это свойство чисел; применительно к личности это свой­
ни несуществующего
-
му метафизическому словоупотреблению. Третьих отличает неясное
что грамматический синтаксис не нарушен, на первый взгляд может
словоупотребление, прибегают ли они то к одному, то к другому упот­
ошибочно показаться, будто этот ряд слов является предложением,
реблению слова или неосознанно движутся по обе стороны перепива­
хотя и ложным. Однако высказывание «а есть простое число), ложно
ющегося содержания. Аналогично рассмотренным примерам слов
тогда и только тогда, когда а делится на натуральное число, которое не
«принцип» И «Бог» большинство других специфически метафизических
является ни а, ни 1; оче13ИДНО, что вместо «а>, здесь нельзя подставлять
терминов не имеет значения, например: «идея», «абсолют)"
«безуслов­
«Цезарь». Этот пример выбран так, чтобы бессмысленность можно
ное», «бесконечное», «бытие сущего», «не-сущее)"
«вещь-в-себе»
было легко заметить; однако то, что многие из так называемых мета­
«абсолютный дух)"
«бытие-в-себе)"
«объективный дух)"
«в-себе-и-для-себя-бытие)"
«сущность)"
«эманация», «ПРОЯ13ление)"
«вычлене­
ние», «Я», «не-Я. И г.д, С этими выражениями дело обстоит точно так
же, как со словом «бебик» в ранее рассмотренном примере. Метафи­
физических предложений являются псевдопредложениями, распозна­
ется не так легко. Тот факт, что в обычном языке можно, не нарушая
правил грамматики, образовать бессмысленный ряд слов, свидетель­
ствует, что рассмотренный грамматический синтаксис с логической
зик будет утверждать, что эмпирические условия истинности можно
точки зрения недостаточен. Если бы грамматический синтаксис точно
не указывать; если он добавит, что под такими словами все же нечто
соответствовал логическому синтаксису, то не могло бы возникнуть ни
«подразумевается», то мы знаем, 'по этим указываются только сопут­
одного псевдопредложения. Если бы грамматический синтаксис под­
ствующие представления и чувства, однако благодаря этому слово не
разделял слова не только на существительные, прилагательные, гла­
обретает значения. Мнимые предложения метафизики, содержащие
голы, союзы и т.д., а делал бы еще и определенные различия, требу­
такие слова, не имеют смысла, ничего не обозначают, являются лишь
емые логикой, внутри каждого вида, то ни одно псевдопредложение
псевдопредложениями. Как объяснить их историческое возникнове­
не могло бы быть образовано. Если бы, например, существительные
ние -
подразделялись грамматически на несколько видов, в соответствии с
это мы обдумаем позже.
48
4 - 3436
49
Поиск ясности
Р. Карнап. Преодоление метафизики логическим анализом языка
которыми они бы обозначали свойства тел, чисел и т.д., то слова
требованиям,
«полководец» И «простое число»
относились бы к грамматически
вильному языку. Но, несмотря на это, данные предложения осмыслен­
различным видам и предложения вида (2) были бы столь же невер­
ны, так как переводимы на корректный язык; это видно из предложе­
которые выдвигаются
по отношению
к логически пра­
ны в грамматическом отношении, как и предложения вида (1).
ния 11I-A, имеющего тот же смысл, что и Н-А Нецелесообразность
Стало быть, в правильно построенном языке все бессмысленные
формы предложения lI-А демонстрируется тем, что исходя из нее, пу­
ряды слов относились бы к тому типу, что указан в (1). Тем самым
кой, т. е. во избежание бессмысленностинужно было бы обращать
тем грамматически безупречных операций, можно перейти к бессмыс­
ленным формам предложений II-В, взятым из вышеприведенной ци­
таты. Правильным языком ряда II1 эти формы вообще не могут быть
внимание не на значение отдельных слов, а только на их вид
образованы. Однако их бессмысленность на первый взгляд трудно за­
они в известной мере автоматически исключались бы граммати­
«<синтаксические категории», например, вешь, свойство вещи,
метить, так как по аналогии их можно спутать с осмысленными пред­
связь вещей, число, свойства числа, связь чисел и др.). Если верен
ложениями
наш тезис о том, что предложения метафизики являются псевдо­
том, 'по, в отличие от логически правильного языка, он допускает оди­
I-B. Установленный здесь изъян нашего языка состоит в
предложениями,то в логически правильно построенном языке ме­
наковые формы для осмысленных и бессмысленных последовательно­
тафизика была бы вообще невыразима. Отсюда вытекает философ­
стей слов. К каждому предложению прилагается соответствующая
ское значение задачи создания логического синтаксиса, над
формула в символах логистики; эти формулы особенно отчетливо дают
понять нецелесообразность аналогии между 1I-A и 1-А и вытекающее
которым работают логики в настоящее время.
отсюда возникновение бессмысленных образований Н-В.
5. Метафизические псевдопредложения
1. Осмысленные предложения обычного языка
А Как на улице? ул? На улице дождь. ул дж
В. Как обстоит дело с этим дождем? (т.е.: что делает дождь? или:
Теперь мы разберем несколько примеров метафизических псевдо­
предложений, в которых особенно отчетливо можно увидеть, что ло­
гический синтаксис нарушен, хотя историко-грамматический
что еше следует сказать об этом дожде? ? дж
син­
1. М ы знаем дождь з дж
таксис сохраняется. Мы выбрали несколько предложений из одного
2. Дождь дождит дж дж
метафизического учения, которое в настоящее время имеет сильное
В. Возникновение бессмысленных из осмысленных в обычном
влияние в Германии',
«Исследованию подлежит только сущее и более щее и кроме него
-
ничто; одно су­
ничто; единственно сущее, и сверх того
-
языке
А Как на улице? ул? На улице ничего ул ни
нич­
то. Как обстоит дело с этим Ничто? ... Неужели Ничто имеется толь­
В. Как обстоит дело с этим Ничто? ? ни
ко потому, что имеется Нет, т. е. отрицание? Или как раз наоборот?
1. «Мы ищем Ничто», «Мы находим Ничто», «Мы знаем Ничто» З ни
Отрицание и Нет имеются только потому, что имеется Ничто? .. Бу­
2. «Ничто ничтожит» ни ни
дем утверждать: Ничто первоначальнее, чем Нет и отрицание .... Где
3. «Ничто имеется только потому, что ... » суш ни
нам искать Ничто? Как нам найти Ничто? ... Ничто нам известно ...
Ужасом приоткрывается Ничто ... Там, где нас охватил ужас перед
в 1. Логически корректный язык
чем, из-за чего-то, не было, "собственно" ничего. Так оно и есть:
А Не имеется (не существует, не наличествует) нечто, что на ули­
само Ничто как таковое -
явилось нам .... Как обстоит дело с Ничто?
це. -(Эх) ул (х)
В. Все эти формы вообще не могут быть образованы.
Ничто само ничгожит»'.
Для того чтобы показать, что возможность образования псевдо­
предложений основана на логических недостатках языка, обратимся к
приведенной ниже схеме. Предложения под цифрой 1 как граммати­
чески, так и логически безупречны, а следовательно, осмысленны.
Предложения под цифрой 1 (исключая В-3) грамматически полностью
аналогичны соответствующим предложениям под цифрой 1. Правда,
форма предложений Н-А (как вопрос, так и ответ) не соответствует
50
При ближайшем рассмотрении в псевдопредложениях Н-В обна­
руживаются еще некоторые различия. Образование предложений (В)
зиждется просто на ошибке, заключаюшейся в том, что слово «Ничто»
употребляется как имя объекта, тогда как в обычном языке эту форму
принято употреблять для формулировки отрицательного предложения
существования (см. В-А). В уточненном языке для этих целей служит
4"
51
Р. Карнан. Преодолеиие метафизики логическим аиализом языка
Поиск ясиости
не особое имя, а определенная логическая форма предложения (см.
III-А). В предложении
значения -
II-B-2 добавляется еше образование слова без
«ничтожить»; предложение, таким образом, бессмыслен­
но вдвойне. Ранее мы говорили, что метафизические слова, не име­
юшие значения, образуются потому, что слово, обладаюшее значени­
ем, лишается такового благодаря метафорическому его употреблению
в метафизике. Здесь, напротив, перед нами редкий случай, когда вво­
дится новое слово, которое с самого начала не имеет значения. Пред­
ложение II-B-3 отклоняется нами также по двум причинам. Ему свой­
ственна та же ошибка (использование слова «Ничто'> В качестве
имени объекта), что и вышестоящим предложением. Кроме того, оно
содержит противоречие. даже если бы было допустимо вводить сло­
во «Ничто'> как имя или обозначение объекта. то в дефиниции суше­
ствование этого объекта отрицается, а в предложении (3) оно вновь
утверждается. Стало быть, это предложение, если бы оно уже не было
бессмысленным, конградикторно, а следовательно. бессмысленно
вдвойне.
Ввиду грубой логической ошибки, которую мы обнаружили в пред­
ложении II-В, можно было бы прийти к предположению. что в цити­
руемом отрывке слово «Ничто» имеет совершенно другое значение,
чем обычно. И это предположение еще больше усиливается. когда мы
читаем дальше, что страх обнаруживает Ничто, что в страхе присуг­
ствовало само Ничто, как таковое. Здесь, по-видимому, слово «Ничто»
должно обозначать определенное эмоциональное состояние, возмож­
но, религиозного толка, или нечто, что лежит в основе такого чувства.
В этом случае указанная логическая ошибка в предложении lI-В не
имела бы места. Но начало данной цитаты показывает. что такое тол­
кование невозможно. Из сопоставления «только'> И «и больше ничего
(шсптэ)» четко вытекает, что слово «гпсптэ» имеет здесь обычное значе­
ние логической частицы, служащей для выражения отрицательного
предложения существования. К такому введению слова «Ничто» отно­
сится главный вопрос отрывка: «Как обстоит дело с этим Ничто".
Раздумья о том, что наше толкование, возможно, ошибочно, полнос­
тью прекрашаются, когда мы убеждаемся 13 том, что автору статьи совер­
шенно ясно: его вопросы и предложения противоречат логике. «Вопрос
И ответ относительно Ничто равным образом противоразумны. Обычные
правила мышления, положение о недопустимости противоречий. общая
"логика" -
уничтожат такой вопрос». Тем хуже для логики. Мы должны
свергнуть ее господство: «Если сила разума на поле вопросов относитель­
но Ничто и бытия сломлена, то этим самым решается судьба господства
"логики" внутри философии. Идея логики снимается в круговороте пер­
воначальных вопросов», Но согласится ли трезвая наука с круговоротом
вопросов, противоречащих логике? На это также дается ответ: «Мнимая
принимается 13 ней всерьез», Итак, мы находим прекрасное подтвержде­
ние нашего взгляда: метафизик сам приходит к констатации. что его воп­
росы и ответы несовместимы с логикой и образом мышления науки.
Различие между нашим тезисом и позицией прежнего антимета­
физика стало теперь отчетливее.
Метафизика для нас не простая
«игра воображения» или «сказка». Предложения сказки противоречат
не логике, а только опыту; они осмысленны, хотя и ложны. Метафи­
зика не «суеверие».
верить можно в истинные и ложные предложе­
ния, но не в бессмысленный ряд слов. Метафизические предложения
нельзя рассматривать и как «рабочие гипотезы», ибо для гипотезы су­
щественна ее связь (истинная или ложная) с эмпирическими предло­
жениями, а именно это отсутствует у метафизических предложений.
Среди ссылок на так называемую ограниченность человеческих позна­
вательных способностей. в целях спасения метафизики, выдвигается иног­
да следуюшее возражение: метафизические предложения в самом деле не
могут верифицироваться человеком или вообще каким-то конечным су­
ществом; но они имеют значение как предположения о том, что ответи­
ло бы на наши вопросы сушество с более высокими или даже с совершен­
ными познавательными способностями. Против этого возражения мы
хотели бы сказать следующее. Если не указывается значение слова или
если словесный ряд составлен без соблюдения правил синтаксиса, то воп­
роса нет. (Подумайте над псевдовопросами: «Этот стол бебик?», «Число
семь свяшенно?», «Какие числа темнее - четные или нечетные?» Где нет
вопроса, там неспособно дать ответ даже всезнающее сушество. Возража­
юший нам, может быть, скажет: как зрячий может сообшить слепому но­
вое знание, так высшее существо могло бы сообщить нам метафизическое
знание, скажем, о том, что видимый мир есть проявление духа. Здесь мы
должны пораэмыслить над тем, что такое «новое знание». Мы можем себе
представить, что встретили существо, которое сообщит нам нечто новое.
Докажи нам это существо теорему Ферма, изобрети оно новый физичес­
кий инструмент или установи неизвестный до этого естественный закон наше знание с его помощью. конечно, расширилось бы. Ибо все это мы
могли бы про верить так же, как слепой может про верить и понять всю
физику (и тем самым все предложения зрячего). Но заяви это гипотетичес­
кое существо нечто, что не может быть нами верифицировано, -
сказан­
ное не могло бы быть нами также и понято; для нас тогда в этом сказан­
ном не содержалось бы вовсе никакой информации. а лишь пустые звуки
без смысла, хотя и связанные. быть может, с определенными представле­
ниями. Вот почему с помощью другого существа можно узнать больше или
меньше или даже все, однако наше познание может быть расширено толь­
ко количественно (знание же принципиально нового рода получить
нельзя). С помощью другого сушества можно узнать то, что нам еще не­
известно; но то, что для нас непредставимо, является бессмысленным, не
рассудительность и превосходство науки смехотворны, если Ничто не
53
Поиск ясности
Р. Карнан. Преодоление метафизики логическим анализом языка
может стать осмысленным с помощью другого, знай он сколь угодно
ностью отказаться и рассмотреть оба предложения только с формальной
много. Поэтому в метафизике нам не может помочь ни Бог, ни черт.
точки зрения. Мы видим здесь две существенные логические ошибки. Пер­
вая содержится находится в заключительном предложении «я есть». Глагол
6. Бессмысленность всей метафизики
«быть», безусловно, употребляется здесь в смысле существования, так как
связка не может употребляться без предиката; кроме того, предложение «я
есть» Декарта постоянно понимается именно в этом смысле. Но тогда это
Все проанализированные
нами примеры метафизических предложе­
ний взяты только из одной статьи. Однако результаты -
а отчасти буквально -
предложение противоречит вышеприведенному логическому правилу. что
по аналогии,
существование может быть высказано только в связи с предикатом, но не в
распространяются и на другие метафизические
связи с именем (субъектом, собственным именем). Предложение существо­
системы. Для предложения Гегеля. которое цитирует автор статьи
вания имеет форму не «а существует» (как здесь: «я есть», Т.е. «я суще­
«<Чистое бытие и чистое ничто есть, следовательно, одно и то же»)
ствую»), а «существует нечто того или иного вида». Вторая ошибка заклю­
наше заключение является совершенно верным. С точки зрения ло­
чена в переходе от «я думаю» к «я существую». Если из предложения «Р (п)»
гики метафизика Гегеля имеет тот же самый характер, какой мы об­
(в котором «аг приписывается свойство Р) выводится предложение суще­
наружили у современной метафизики. Это относится и к остальным
ствования, то это существование можно утверждать только по отношению
метафизическим системам, хотя способ словоупотребления в них, а
к предикату Р. но не по отношению к субъекту а. Из «я европеец» следует
потому и вид логических ошибок в большей или меньшей степени
не «я существую», а «существует европеец'); из «я мыслю') следует не «я су­
отклоняется от рассмотренного нами примера.
шествую», а «имеется нечто мыслящее».
Дальнейшие примеры анализа отдельных метафизических предло­
жений можно здесь больше не приводить. Они указывали бы только
на многообразие видов ошибок.
То обстоятельство, что наши языки выражают существование с
помошью глагола «<бытЬ» или «существовать»), еще не есть логи­
Как представляется, большинство логических ошибок, встречаю­
ческая ошибка, а только нецелесообразность, опасность. Вербаль­
шихся в псевдопредложениях, покоится на логических дефектах, зак­
ная форма легко при водит к ложному мнению, будто существова­
люченных в употреблении слова «быть» В нашем языке (и соответству­
ние является
ющих слов в остальных, по меньшей мере в большинстве европейских
извращения, а потому бессмысленные выражения, какие были
языков). Первая ошибка -
предикатом;
а
отсюда
следуют такие логические
двузначность слова «быть»: оно употребля­
нами только что рассмотрены. То же самое происхождение имеют
ется и как связка (ечеловек есть продукт истории»)", И как обозначе­
такие формы, как «сущее», «не-сущее». которые издавна играют
ние существования (ечеловек есть»). Эта ошибка усугубляется тем, что
большую роль в метафизике. В логически корректном языке такие
метафизику зачастую неясна эта многозначность. Вторая ошибка ко­
формы вообше нельзя образовать. По-видимому, в латинском и
ренится в форме глагола при употреблении его во втором значении­
немецком языках, может быть по греческому образцу, была введе­
в значении существования. Посредством вербальной формы предикат
на форма «епв», соответственно «сущее» специально для употреб­
постулируется там, где его нет. Правда, уже давно известно, что суше­
ления в метафизике; но, думая устранить недостаток, сделали язык
ствование не есть признак (см. кантовское опровержение онтологичес­
в логическом отношении хуже.
кого доказательства бытия Бога). Но лишь современная логика здесь
Другим очень часто встречающимся нарушением логического
полностью последовательна: она вводит знак сушествования в такой
синтаксиса является так называемая «путаница областей [примене­
синтаксической форме, что он может относиться не как предикат к
ния] понятий». Только что рассматривавшаяся ошибка состояла в
знаку предмета, а только к предикату (см., например, предложение 111-
том, что знак с непредикативным значением употреблялся как пре­
А в таблице). Большинство метафизиков, начиная с глубокого прошло­
дикат, но как предикат другой «области», т. е. было нарушено прави­
го, ввиду вербальной, а потому предикативной формы глагола «быть»
ло так называемой «теории типов». Сконструированным примером
приходили к псевдопредложениям
этой ошибки является рассматривавшееся предложение «Цезарь есть
-
например, «я есть'), «Бог есть».
Пример такой ошибки мы находим в «согио, ago зит» Декарта.
простое число». Имя человека и число при надлежат к разным логи­
ческим областям, а потому предикат личности (<<полководец») И пре­
яв­
дикат числа (епростое число») также принадлежат к разным облас­
ляется ли предложение «я мыслю') адекватным выражением здравого смыс­
тям. Путаница областей, в отличие от обсуждавшейся перед этим
ла или. может быть, содержит гипостазирование, -
ошибки в употреблении глагола «быть». не специфична для метафи-
От содержательныхсоображений. выдвигаемых против посылки -
54
мы хотели бы здесь пол-
55
Поиск ясности
Р. Карван. Преодоление метафизики логическим анализом языка
зики: эта ошибка встречается, и притом довольно часто, в обиход­
Препложеиия (осмысленные) подразделяются на слелуюшие
ной речи. Но здесь она редко ведет к бессмысленности; многознач­
виды: прежде всего имеются предложения. которые по самой своей
ность слов по отношению к областям [их применения] здесь такова,
форме уже являются истинными (<<тавтологии» по Витгенштейну; они
приблизительно соответствуют кантонским «аналитическим суждени­
что ее можно легко устранить.
Пример 1. «Этот стол больше. чем тот». 2. «Высота этого стола боль­
ям»); они ничего не высказывают о действительности. К этому виду
ше, чем высота того стола». Здесь слово «больше» употребляется в (1)
принадлежат формулы логики и математики; сами они не являются
как отношение между предметами, в (2) -
как отношение между чис­
высказываниями о действительности. а служат для преобразования
лами, т. е. для двух различных синтаксических категорий. Ошибка здесь
таких высказываний. Во-вторых, имеется противоположность таких
несушесгвенна; ее можно исключить, записав, например, «больше 1» и
высказываний (епротиворечия»): они противоречивы по самой сво­
2»; затем определить «больше 2» с помощью «больше 1.>. по­
скольку форма предложении (1) объяснима как имеющая одинаковое
значение с (2) (и некоторыми другими ему подобными).
ей форме и, стало быть, ложны. Для всех остальных предложений ре­
«больше
шение об их истинности или ложности зависит от протокольных
предложений; они являются поэтому (истинными или ложными)
опытными предложениями и при надлежат к области эмпирической
Поскольку путаница областей [примененияг в разговорном языке не
науки. Желающий образовать предложение, не принадлежащее к
ведет к большим бедам, на нее вообще не обращают внимания. Одна­
этим видам. делает его автоматически бессмысленным. Не желая очу­
ко это целесообразно лишь по отношению к обычному употреблению
титься ни в области эмпирической науки, ни в сфере аналитических
языка. в метафизике же это ведет к гибельным последствиям. Здесь на
предложений. метафизик с необходимостью употребляет либо слова,
основе привычки, выработанной 13 повседневной речи, можно прийти
для которых не дается критерия, и поэтому они оказываются лишен­
к такой путанице областей, которая не допустит перевода на логичес­
ными значения. либо слова, имеющие значение, объединяет таким
ки корректный язык, как это возможно с повседневной речью. Псе13ДО­
образом, что не получается ни аналитического (соответственно. про­
предложения этого вида наиболее часто встречаются у Гегеля и Хайдег­
тиворечивого), ни эмпирического предложения. В обоих случаях с
гера, персиявшего вместе со многими особенностями
необходимостью получаются псевдопредложения.
гегелевской
формы языка также и некоторые ее логические недостатки (например;
определения,
которые должны
относиться
к некоторого
вида предме­
Логический анализ выносит приговор бессмысленности любому
мнимому знанию, которое претендует вырваться за пределы опыта.
там, а вместо этого относятся к отношению этих предметов к «бытию»,
Этот приговор относится к любой спекулятивной метафизике. к лю­
«наличному бытию» или к отношениям между этими предметами).
бому мнимому знанию, полученному из чистого мышления и чистой
После того как мы установили, что многие метафизические пред­
интуиции, стремящимся обойтись без опыта. Но этот приговор отно­
ложения бессмысленны, возникает вопрос: имеются ли в метафизи­
сится и к такой метафизике, которая, исходя из опыта, желает по­
ке такие осмысленные
предложения,
которые останутся
после того,
как мы исключим все бессмысленные?
средством особых заключении познавать то, что лежит вне опыта или
за пределами опыта (например, к неовиталистскому тезису о действу­
На основе наших предыдущих выводов можно прийти к представ­
ющей в органических процессах «энтелехии», которая физически не­
лению, что в метафизике содержится много опасностей впасть 13 бес­
познаваема; к вопросу о «сущности каузальной связи», не сводимой
смысленность и поэтому тот, кто хочет заниматься метафизикой,
к установлению регулярного следования одного за другим; к речам о
должен всячески стараться обойти эти опасности. Но в действитель­
«вещи-в-себе»). Далее, этот приговор действителен для всей филосо­
ности дело обстоит таким образом, что осмысленных метафизических
фии ценностей и норм, дли любой этики и эстетики как нормативной
предложений вообще не может быть. Это вытекает из задачи, кото­
дисциплины. Ибо объективная значимость ценности или нормы не
рую поставила себе метафизика: она хочет найти и изложить знание,
может быть (также и по мнению представителей ценностной филосо­
недоступное эмпирической науке.
фии) верифицирована эмпирически или дедуцирована из эмпиричес­
Ранее мы установили, что смысл предложения заключен в методе его
ких предложений; следовательно, ценностные и нормативные сужде­
верификации. Предложение означает лишь то, что в нем верифициру­
ния не могут быть высказаны (В форме осмысленных предложений).
емо. Поэтому предложение, если оно вообще о чем-либо говорит, гово­
Другими словами: либо для «хорошо», «прекрасно» И остальных пре­
рит лишь об эмпирических фактах. О чем-либо лежащем принципиаль­
дикатов, употребляемых в нормативной науке, имеются эмпирические
но по ту сторону опытного нельзя ни сказать, ни мыслить, ни спросить.
характеристики, либо они недейственны. В первом случае предложе­
ние с такими предикатами становится эмпирическим, фактуальным,
56
57
Поиск ясиости
Р. Карван. Преодоление метафизики логическим анализом языка
а не ценностным суждением; во втором случае оно становится псев­
Если мы скажем, что предложения метафизики полностью бессмыс­
лопрелложением: предложение. которое являлось бы ценностным
ленны, то этим ничего не скажем и, хотя это соответствует нашим 13ы­
суждением, вообще не может быть образовано.
водам, нас будет мучить чувство удивления: как могло столько людей
Наконец, приговор бессмысленности касается также тех метафи­
разных времен и народов, в том числе выдаюшиеся умы, с таким усер­
зических направлений, которые неудачно называются теоретико-по­
дием и подлинной страстью заниматься метафизикой, если таковая не
знавательными, а именно реализма (поскольку он претендует на выс­
казывание большего, чем содержат эмпирические данные, например,
содержит в себе ничего, кроме бессмысленных сочетаний слов? И как
понять то, что эти произведения до сегодняшнего дня оказывают столь
что некоторые процессы обнаруживают определенную закономер­
сильное воздействие на читателей и слушателей, если они содержат
ность и что отсюда вытекает ВОЗМОЖность применения индуктивно­
даже не заблуждения, а вообще ничего не содержат? Эти сомнения от­
го метода) и противостоящих ему I концепций]: субъективного идеа­
лизма, солипсизма, феноменализма, позитивизма (в старом смысле).
части справедливы, поскольку метафизика действительно имеет некое
содержание; только это не теоретическое содержание. (Псевдо- )пред­
Но что же тогда остается для философии, если все предложения,
ложения метафизики не служат ДЛЯ представления ни существующих
которые нечто означают, эмпирического происхождения и принадле­
ситуаций (тогда они были бы истинными предложениями), ни ситуа­
жат реальной науке? То, что остается, -
не предложения, не теория,
ций не существуюших (тогда они были бы по меньшей мере ложными
не система, а только метод, а именно, метод логического анализа.
предложениями); они служат для выражения чувства жизни.
зали в ходе предшествующего анализа; он служит здесь для исключе­
миф. Ребенок, столкнувшись со «злым столом», раздражается; пер­
Применение этого метода в его негативном употреблении мы пока­
ния слов, не имеющих значения, бессмысленных псевдопредложе­
ний, В своем позитивном употреблении метод служит для пояснения
осмысленных понятий и предложений, для логического обоснования
реальной науки и математики. Негативное применение метода в ны­
нешней исторической ситуации необходимо и важно. Но уже в сегод­
няшней практике плодотворнее его позитивное применение, однако
подробнее останавливаться на нем здесь не представляется возмож­
ным. Указанная задача логического анализа, исследование оснований
есть то, что мы понимаем под «научной философией» в противопо­
Ложность метафизике; разработке этой задачи мы хотим посвятить
большинство статей настоящего журнала'.
Относительно логического характера предложений, которые мы
получили в результате логического анализа, например предложений
этой статьи и других логических исследований, здесь нужно сказать
только то, что они частью аналитические, частью эмпирические. Эти
предложения о предложениях и частях предложений принадлежат ча­
Пожалуй, можно согласиться с тем, что истоком метафизики был
вобытный человек пытается задобрить грозных демонов землетрясе­
ния или с благодарностью поклоняется божеству плодоносного
дождя. Перед нами персонификация явлений природы. квазипоэти­
ческое выражение эмоционального отношения
человека к миру.
Преемником мифа выступает, с одной стороны, поэзия, которая со­
знательным образом развивает ценные для жизни достижения мифа;
с другой стороны, теология, в которой миф развился в систему. Ка­
кова историческая роль метафизики? Пожалуй, в ней можно усмот­
реть заменитель теологии на ступени систематического, понятийно­
го мышления. (Мнимый) сверхъестественный познавательный
источник теологии был заменен здесь естественным, но (мнимым)
сверхэмпирическим познавательным источником. При ближайшем
рассмотрении в неоднократно менявшейся одежде узнается то же
содержание, что и в мифе: мы находим, что метафизика также воз­
никла из потребности выражения чувства жизни, состояния, в кото­
ром живет человек, эмоционально-волевого отношения к миру, к
стью к чистой металогике (например, «последовательность, состоя­
ближнему, к задачам, которые он решает, к судьбе, которую пере­
щая из знака существования и имени предмета, не есть предложе­
живает. Это чувство жизни выражается в большинстве случаев бес­
том или другом месте той или иной книги является бессмыслен­
ся в чертах его лица, может быть, также в его походке. Некоторые
ние»), частью к дескриптивной металогике (например, «ряд слов В
ным»). Металогика будет обсуждаться в другом месте; при этом будет
показано, что металогика, которая говорит о предложениях какого­
либо языка, сама может быть сформулирована на этом языке.
сознательно, во всем, что человек делает и говорит; оно фиксирует­
люди сверх этого имеют еще потребность особого выражения свое­
го чувства жизни, более концентрированного и воспринимаемого
как более убедительное. Если такие люди художественно одарены,
они находят возможность самовыражения в создании художествен­
7. Метафизика как выражение чувства жизни
ных произведений. То, как в стиле и виде художественного произ­
ведения проявляется чувство жизни, уже уяснено другими (напри­
мер, Дильтеем и его учениками). (Часто при этом употребляют
58
59
Поиск ясности
Р. Карна". Преодоление метафизики ЛОГlI'lеским анаЛИЗО_~_1_яз_Ь_lк_а
_
слово «мировоззрение»; мы воздержимся от его употребления вви­
ду двузначности. стирающей различие между чувством жизни и те­
некоторые метафизики, обладающие большим художественным да­
орией, что для нашего анализа является решающим.) для нашего
рованием, например Ницше, менее всего впадают в ошибку смеше­
исследования существенно лишь то, что искусство -
адекватное,
ния. Большая часть его про изведений имеет преимущественно эм­
метафизика же, напротив. - неядекватное средство для выражения
чувства жизни. В принципе против употребления любого средства
анализе определенных феноменов искусства или историко-психоло­
выражения нечего возразить. В случае с метафизикой дело, однако,
обстоит так, что форма ее произведений имитирует то, чем она не
является. Эта форма есть система предложений, которые (кажется)
находятся в закономерной связи, Т.е. в форме теории. Благодаря
этому имитируется теоретическое содержание, хотя, как мы видели,
таковое отсутствует. Не только читатель, но и сам метафизик заб­
луждается, полагая, будто метафизические предложения нечто зна­
пирический характер; речь идет, например, об историческом
гическом анализе морали. В произведении. в котором он сильнее
всего выразил то, что другие выражали метафизикой и этикой, а
именно в «Заратустре», он выбрал не псевдотеоретическую форму,
а явно выраженную форму искусства, поэзию.
Добавление при корректуре. К своей радости, я заметил, что и с дру­
гой стороны -
от имени логики -
выражен энергичный протест про­
тив современной философии-ничто. Оскар Краус в своем докладе
он деиствует в области, в которой речь идет об истине и лжи. В дей­
(Uber A\les шк! Nichts // Leipziger RlIndful1k. 1930. 1 Ми; Philos. Hefte.
1931. NQ 2. S. 140) дал исторический обзор развития философии-нич­
ствительности же он ничего не высказывает, а только нечто выра­
то и сказал затем о Хайдеггере: «Науке стало бы смешно, если бы она
жает как художник. То, что метафизик находится в заблуждении,
восприняла это (ничто) всерьез. Ибо ничто не угрожает авторитету
чат, о.~исывают некоторое положение вещей. Метафизик верит, что
еще не следует из того, что средством выражения он берет язык, а
формой выражения -
повествовательные предложения; ибо то же
всей философской науки серьезнее, чем возрождение этого Ничто- и
все-философии». Затем Гильберт в одном докладе (Die Grul1dleglll1g der
самое делает и лирик, не впадая при этом в заблуждение на свой
Ыегпетпагеп Zal1\el1lehre / / Dez. 1930 ш der Pl1ilos. Ges. НаmЬшg; Math.
счет. Но метафизик приводит для своих предложений аргументы, он
требует, чтобы с содержанием его построений соглашались, он по­
Апп.
лемизирует с метафизиками других направлений, ищет опроверже­
утверждение: «Ничто есть совершеннейшее отрицание всякости суще­
1931. NI 140. S. 485.) сделал следующее замечание, не называя
имени Хайдеггера: «В одном недавнем философском докладе я нашел
ния их предложений в своих статьях. Лирик, напротив, в своем сти­
ГО». ЭТО предложение является поучительным потому, что оно, не­
хотворении не пытается опровергать предложения из стихотворения
смотря на его краткость, иллюстрирует все важнейшие нарушения ос­
другого лирика; он знает, что находится в области искусства, а не в
новных положений, выдвинутых в моей теории доказательства».
области теории.
Возможно, музыка есть самое чистое средство для выражения чув­
ства жизни, так как она более всего освобождена от всего предметно­
го. Гармоничное чувство жизни, которое метафизик хочет выразить 13
монистической системе, гораздо яснее выражается в музыке Моцарта,
И если метафизик высказывает дуалистически-героическое чувство
жизни в дуалистической системе, не делает ли он это только потому,
что у него ОТСУТСТ13ует способность Бетховена выразить это чувство
жизни адекватными средствами? Метафизики - музыканты без'музы­
кальных способностей. Поэтому они имеют сильную склонность к ра­
боте в области теоретического выражения, к приведению ПОНЯТИЙ и
мыслей в некоторую связь. Вместо того чтобы, с одной стороны, осу­
ществлять эту Склонность в области науки, а с другой стороны, удов­
летворять потребность выражения в искусстве, метафизик смешивает
все это и создает произведения, которые ничего не дают для познания
и дают нечто весьма недостаточное для чувства жизни.
Наше предположение, что метафизика является заменителем ис­
кусства, причем недостаточным, подтверждается тем фактом, что
60
61
ПОИСК ЯСИОСТИ
м.с Козлова
Философия - совокупность псевдопроблем.
М.с. Козлова. Философия -
совокупность пробаем ...
соответствует младенческому состоянию ума. метафизическое ха­
рактеризуется как хроническая болезнь роста, преддверие интеллек­
туальной зрелости. В эти донаучные периоды сначала инстинкт и
Точка зрения позитивизма.
Рудольф Карнап
ти ограничивается: люди отказываются от постижения непроницае­
вклад в развитие этой науки-, расцвет и применение которой составля­
вступает в свои права, набирает силу положительное, научное мышле­
Рудольф Карнап 0891-1970) - выдающийся логик. внесший весомый
воображение, а затем абстрактное умозрение резко перевешивают
наблюдение. Но постепенно сфера познавательной любознательнос­
мых тайн, поиска первопричин и конечных целей сущего. Все более
ют одну из отличительных черт ХХ в. Вместе с тем Р. Карнапу принад­
ние. полностью базирующееся на изучении явлений, доступных на­
лежит видное место и в области философии. О нем правомерно говорить
блюдению. На основе явлений формируется знание фактов. Медлен­
как о ведущем теоретике логического позитивизма (или «логического
ная, постепенная индукция (обобщение частного) позволяет выявлять
эмпиризма» -
законы -
концепции, развивавшейся в 20- 30-х годах в рамках
устойчивые зависимости фактов. Установление научных за­
Венского кружка), лидером которого был Мориц Шпик. Логический
позитивизм явился продолжениеми новой версией позитивизма - умо­
настроения, оформившегося в Европе в первой трети XIX в. и за 100 лет
ствам. «Позитивный» образ мышления, как его понимает Конт, отка­
своего существования уже завоевавшего ДОВОльно прочные позиции,
зывается от попыток объяснения явлений, довольствуясь наблюдени­
прежде всего среди естествоиспытателей и других специалистов, ориен­
ем, описанием, нахождением их устойчивых отношений (сходства,
гирующихся на опытное, точное, проверяемое знание.
Родоначальником позитивизма и автором самого этого термина
явился французский философ Огюст Конт (1789-1857), подробно раз­
вернувший свое учение в капитальном шеститомном труде «Курс по­
зитивной философии» (1830-1842) 7. В апогее творчества философ
опубликовал сжатое изложение сути своей концепции «Дух позитив­
НОЙ философии» (1844). (В русском переводе: Дух позитивной фило­
софии (или слово о положительном мышлении). СПб., 1910.) Термин
конов открывает путь к успешному практическому использованию
знаний и рациональному предвидению, идущему на смену пророче­
последовательности и др.). Таковы основные требования положитель­
ного, или научного, метода в понимании Конта.
Научное познание не предстает в абсолютно чистом виде. Оно по­
стоянно переплетено с вненаучными домыслами и лишь постепенно
освобождается от них, приобретая более вразумительный, реальный,
конкретный облик. Конт подметил, что и на зрелых стадиях познания
те или иные сложные явления все еще могут объясняться в теологичес­
ком или метафизическом ключе. Наука осмысливается как соци­
«Позитивный» осмысливается у Конта как Синоним научного, кото­
альный продукт и фактор, включающий в себя области (фрагменты)
рое приравнивается (такова главная идея концепции) к опытному,
разной степени зрелости. Считается, что позитивная философия при­
полезному, точному, практически эффективному знанию. Антиподом
звана способствовать освобождению науки от идей, понятий, противо­
позитивного знания, мышления считается спекулятивное -
речащих нормам опытного мышления, и содействовать укреплению,
умозри­
тельное, абстрактное, отвлеченное, оторванное от опыта - умствова­
ние. Его варианты - теологическое и метафизическое (философское)
мышление -
росту, развитию позитивного знания. Конт, в частности, мечтал о том,
чтобы столь же точной и надежной областью исследований, как физи­
расцениваются как незрелые формы, предварительные
ка, стала еше не окрепшая наука социология. Это представлялось ему
стадии развития интеллекта на пути от младенчества к возмужалости.
тем более важным, что социология (в качестве «социальной физики»)
Конт предложил следующую схему становления научного метода
(еЗакон трех стадий развития человеческого интеллекта»). Человече­
ство в своем историческом развитии (а также в индивидуальном ста­
новлении) якобы последовательно проходит три фазы: теологичес­
кую, или фиктивную, затем метафизическую, или абстрактную,
доходя наконец до наиболее зрелой положительной, или реальной,
стадии. На первых ступенях формирующийся человеческий ум, еще
неспособный решать даже простейшие научные проблемы, одержим
поиском ответов на неразрешимые, недоступные исследованию воп­
призвана обосновывать научную политику, примиряя принципы «по­
рядка» и «прогресса». Такова была в обших чертах предложенная Кон­
том философская про грамма, на основе которой развился позитивизм
как одно из характерных и влиятельных философских течений XIX -
ХХ ВВ.С целостной системой основных принципов.
Мысли, представленные в работах О. Конта, а также Дж.Ст. Милля
(1806-1873) и Г. Спенсера (1820-1903), характеризуют первый период (ва­
риант) позитивизма, влияние которого распространяется на весь XIX в.
Второй период (и тип) позитивизма отмечен доктриной эмпириокри­
росы. Он ищет начала всех вещей, конечные причины явлений, ле­
тицизма или махизма и связан с именами Р. Авенариуса (1843-1896),
жащие в их основе абстрактные сущности. Теологическое мышление
Э. Маха (1838-1916) и др. Влияние его охватило последнюю четверть
62
63
совокупность проблем ...
Ф
М.С. козлова. Филосо НЯ
Поиск ясностн
XIX -
начало ХХ в. И наконец, третья форма: в ХХ в. на сцену высту­
пил логический позитивизм, именуемый еше научным или логическим
эмпиризмом. В его названии нашло отражение то обстоятельство, что
философская концепция науки тесно переплелась в нем с успехами в
оБЛаСТИ логики. Приверженцы этой новейшей формы позитивизма за­
являли, что они занимаются логикой науки или логическим анализом
стоило
б
.
привитъ его идеи (как вакцину)
скусственнО придумаз ь
6
. ' и фи·nософии. Зачем? этим нужно «пере 0-
ы И.
тем, кто работает в науке , ать иное более зрелое и мудрое понима­
петь». помучиться и BЫCTP~~~ такое философия, уяснить, ЧТО они ни­
ние того, что есть наука и
какие не соперн
ИКИ
,
что филосо
Ф
ия -
н
е одна из наук или «наука
-
ре и сложнее чем быть лишь
наук». Функции философии куда ~и Ее спеuифи~а не укладывает­
" , ук» или их «служанкои».
научного языка. Традиционная философия при этом была подвергну­
«королевои на
Ф
фия _
амки соотнесения« илосо
та беспощадной критике -
станет ясно по прочтении самых
как не отвечающая критериям научности
ся ЛИШЬ в Р
,
наука». что читателю
-
разных разделов этой книги.
и даже критериям осмысленности формулируемых ею вопросов и ут­
сама себе филосо­
Примечания
фия» тоже обрел логическую тональность: на место не подлающего­
,
.' rwil1dL\l1 der Metaphysik dнrc11 logisclle Al1alyse
. Перевод с издания: Сатар R. Ube С' g R Reicllenbacll Н. Leipzig, 1931-1932.
der Sргасllе // Егксппш» Herallsg eber. атар .,
В. В. S. 219-242.
. тельное понимание. лежашее в OCHOIJ~ нашего
I J10гическое и теоретико-познава
тко СМ' Wittuenstei/1 L. [ractattls
и;ложения, здесь может быть указано ю;ш~s~~~ AlIfua'L\'derWelt. 1928; IVaisma/1/1
10gico-рllilоsорlliсL\s. 1922; Сатар R. Der og
Logik Spraclle. Pl1ilosophie (111 Vorberelttll1g). '0) взято из работы: Jlei(!e,'Sge/' М.
F.
,
(ГИН'llе разрядка
"
2 Приводимая ниже цитата в ори
,б
соответствvюшие цитаты из работ
Was ist Metap11isik? 1929. Можно было ы дать рошлого ~ДHaKO предстаВ;lяется,
ков настоящего или п
,
верждений. Общий тезис позитивизма «наука -
ся распутыванию комплекса проблем, который обычно именовали
философией, заявил Р. Карнап, вступает логика науки. Философские
проблемы были объявлены псевдопроблемами, а утверждения -
псев­
доутверждениями, в основе которых лежит недопонимание логики язы­
ка. Считалось. что логический анализ лять опытные,
детище ХХ в. -
четко проверяемые положения науки
призван выяв­
и устранять,
выводить за скобки науки лишенные смысла философские псевдоут­
верждения. В предлагаемой вашему вниманию статье Р. Карнапа чет­
ко представлена данная позиция.
Логический позитивизм выступил на сцену в 20-х годах и вылил­
ся в международное интеллектуальное движение,
начало которому
было положено в Австрии. Постепенно оно распространилось на
Германию, Скандинавию, Польшу, Великобританию, а затем и
США, куда, спасаясь от фашизма, эмигрировали многие видные его
участники, включая и Р. Карнапа. Логический позитивизм претер­
пел долгую и сложную эволюцию, на протяжении которой видоиз­
менялась его доктрина, притом настолько, что итоги уже весьма мало
походили на исходные позиции. И все-таки в развитии этих идей
были единые истоки, история, свои безусловные авторитеты. К тако­
мнОГИХ дрУГИХ мета Ф изи
пюст ирует наше понимание.
что выбранная нами наИб~лее четко ~~1; а:ое метафизика? » дана впереводе
3 Цитата из статьи М. Х.аидегге~а ~ T~I: и бы~ие: статьи и выстуПсlения. М.,
В.В. Бибихина. сь.. ХОllдеггер М. ре.
]993 С 17-22. - Прим. ред.
. I
.g>р"11М
при РУССКО\1 переводе кото• В T~Kc~e приведено предложение <,icll Ып 1tll1 g п
пер'
.
т' я (есть) голоден. .
.
рого связка «есть» выпадае ' .
го была написана эта статья. 5 Имеется в виду журнал «Erkel1l1t111S», для которо
.
п
Прим. пер.
игина~ьныХтрулов в данной научноЙ обла­
« иссл~дование семантики: (1942сти: «логический синтаксис;зыка
и не~бходимость» (М., 1959) и др.
1943) - в русском переводе « начение
~ ФИilОСОФИИ, т. 1-2. 1899-1910.
..
n Карнап - автор ряда глубоКИХ и o~> (1934)
7 В русском
переводе: Курс ПО;lQжительноИ
вым, несомненно, принадлежал и Р. Карнап. Влияние концепции ло­
гического позитивизма, его интеллектуальных импульсов ощущалось
еше и в 60-х годах, затем пошло на убыль, уступив место иной про­
грамме, получившей название (впрочем, не отражающее сути дела)
«постпозигивизм». Несмотря на то что логический позитивизм при­
надлежит уже прошлому, его нельзя вычеркнуть из истории исканий
истины. И не только потому, что работа специалистов (а это, как пра­
вило, были представители конкретных наук -
логики, физики, соци­
ологии и др.) по изучению логики науки оказалась весьма плодотвор­
ной. Во многом поучительной и справедливой оказалась и критика
философского пустословия, выдаюшего себя за науку, а то и берущего
ее под идеологический контроль (философская «тирания. марксизма
в нашей стране и др.). Одним словом, если бы в истории философс­
ких исканий ХХ столетия логического позитивизма не оказалось, его
64
65
5 - 3436
)
.
Поиск ЯСНОСТИ
Мориц Шлик
Будущее философии
М. Illлик. Будущее философии
Все великие философы были убеждены, что именно их системы
положили начало новой эпохе в мышлении, что они по крайней мере
открыли последнюю истину. Не будь у них этой веры, они вряд ли
смогли бы что-нибудь совершить. Это можно сказать, например, о
Декарте, разработавшем метод, который сделал его «отцом филосо­
фии Нового времени»; о Спинозе, пытавшемся применить в филосо­
фии метод математики, и даже о Канте, который объявил в предис­
ловии к своему величайшему труду, что философия отныне может
идти по тому надежному пути, по какому прежде шла только наука.
Все они были уверены, что способны положить конец хаосу и начать
Изучение истории философии является, пожалуй, самым увлекатель­
нечто совсем новое, что в конце концов приведет к повышению цен­
ности философских взглядов. Но историк обычно не может разделить
лизацию и культуру, поскольку различные элементы человеческой
их веру; она даже может показаться ему смешной.
М ы хотим задать вопрос «Каково будущее философии?» всецело с
природы. с помощью которых строится культура какой-либо эпохи
точки зрения философа. Однако же, чтобы ответить на него, нам
ным занятием для всякого, кто стремится понять человеческую циви­
или народа, все так или иначе находят свое отражение 13 их философии.
придется воспользоваться методом историка, ибо мы не сможем су­
Историю философии можно изучать двояким образом: во-первых,
дить о будущем философии иначе, как выводя свои заключения из
с точки зрения историка, во-вторых, с точки зрения философа. Они
знания о ее прошлом и настоящем.
подойдут к истории философии с ра3НЫМИ чувствами. Величайший
В результате такого исторического разбора философских взглядов
энтузиазм историка вызовут замечательные труды мыслителей всех
мы прежде всего убежлаемся. что не можем испытывать доверие ни
времен, огромная умственная энергия и воображение, усердие и бес­
к одной системе. В таком случае, - если мы не можем быть картези­
корыстие,
анцами, спинозистами, кантианцами и т. д., -
какие они вложили в свои творения;
все это доставит ис­
торику высочайшее наслаждение. Философ, занявшись историей фи­
лософии, тоже, разумеется, испытает наслаждение, его тоже не могут
не вдохновить
удивительные
проявления
гениальности
во все века.
Однако он не сможет наслаждаться зрелищем, которое являет собой
философия, с таким же чувством, как историк. Он не сможет упи­
ваться мыслями античности и Нового времени, не будучи при этом
никакая истинная система философии вообще невозможна. Ведь
если бы истинная система существовала, то о ней хотя бы догадыва­
лись, она каким-то образом обнаружила бы себя. Однако если подой­
ти к философии непредвзято, то мы не увидим в ней даже следа от­
крытия, которое могло бы привести к единодушию в философии.
Этот скептический вывод фактически был сделан довольно многи­
обеспокоен совсем другими чувствами.
Философ не удовлетворится тем, что спросил бы обо всех системах
историк, а именно -
нам, видимо, только
и остается стать скептиками, и мы начинаем склоняться к мысли, что
являются ли они красивыми, блестящими, исто­
рически значимыми и т. д. Единственный вопрос, который будет его
интересовать, таков: «Что истинно В этих системах?» И в самый момент
ми историками, да и некоторые философы пришли к заключению, что
не существует и подобия философского прогресса и что сама филосо­
фия есть не что иное, как история философии. В начале B~Ka эту точ­
ку зрения отстаивал отнюдь не какой-то философствующий одиночка,
вопроса он испытает разочарование, едва лишь посмотрит на историю
она получила название «историцизм». Странная мысль - что филосо­
философии, ибо, как все вы знаете, противоречие между разными си­
фия состоит только из ее собственной истории, -
однако ее подкреп­
стемами столь глубоко, споры и разноголосица мнений, выдвинутых
ляли и защищали с помошью поистине замечательных аргументов. И
философами разных времен и народов, столь серьезны, что поначалу,
все-таки мы не считаем, что со скептиками нельзя не согласиться.
Пока что мы обсудили два возможных мнения: во-первых, что конеч­
кажется, невозможно поверить, будто в истории философии есть хотя
бы подобие устойчивого продвижения вперед, какое наблюдается в
ная истина действительно представлена в какой-то философской си­
других поисках человеческого разума, например в науке или технике.
стеме, и во-вторых, что никакой философии не существует вовсе, а
Сегодня мы обсудим следующий вопрос: «Продлится ли хаос, су­
ществовавший до сих пор, и в будущем?.
Продолжат ли философы
взаимные распри и насмешки или будет наконец достигнуто своего
рода всеобщее согласие, единство философской веры в мире?
66
есть только история мышления. Я не предлагаю сегодня выбрать один
из этих вариантов, а хотел бы предложить третий подход -
не скепти­
ческий и не основанный на убеждении, что философская система мо­
жет быть системой абсолютных истин. Я хотел бы держаться совсем
5'
67
Поиск ясиости
другой точки зрения на философию, и именно она нию, конечно, -
по моему мне­
в будушем станет общепринятой. В самом деле, мне
показалось бы странным, если бы философия, благороднейший из ин­
теллектуальных поисков, громадное человеческое достижение, столь
часто величавшаяся «царицей всех наук», оказалась лишь грандиозным
обманом. Значит, весьма вероятно, что тщательный анализ позволит
нам выявить еше одно, третье представление о философии, и я убеж­
ден, что точка зрения, которую я намерен здесь выдвинуть, воздаст по
справедливости всем скептическим доводам и притом никоим образом
не лишит философию ее достоинства и величия.
Конечно, сам по себе факт, что до сих пор известные философские
системы не были успешными и не смогли завоевать обшего признания,
еще не доказывает, что и впоследствии не будет построена такая систе­
ма, которая станет общепризнанным окончательным решением великих
проблем. Этого действительно можно было бы ожидать, будь филосо­
фия наукой. Ведь в науке мы постоянно сталкиваемся с тем, что неж­
данно-негаданно возникают удовлетворительные решения важнейших
проблем, и когда нет полной ясности в мелочах, мы не отчаиваемся, Мы
убеждены, что будущие ученые окажутся более счастливыми и откроют
то, что не удалось нам. В этом отношении, однако, выявляется серьез­
ное различие между наукой и философией. Наука обнаруживает посте­
пенное развитие. При всех скептических замечаниях в ее адрес нет ни
малейшего сомнения, что наука уже продвинулась и продолжает идти
вперед. Ни на миг нельзя всерьез усомниться в том, что мы знаем о при­
роде гораздо больше, нежели люди, жившие в предыдущие столетия. В
науке, бесспорно, наблюдается прогресс, но если быть до конца честны­
ми, то в философии мы не увидим ничего подобного.
По сей день философы обсуждают те же проблемы, что и во вре­
мена Платона. Едва покажется, что вопрос окончательно решен, как
он снова возникает, снова требует разбора и обсуждения. Для рабо­
ты философа характерно то, что он всегда должен начинать сначала.
Он никогда ничего не принимает на веру. Философ сознает, что ни­
какое решение философских проблем не является вполне достовер­
ным и прочным, и потому бьется над ними снова и снова. Именно
это различие между наукой и философией лежит в основе нашего
крайнего скептицизма по отношению к будущему прогрессу в фило­
софии. И все же времена меняются, а потому можно было бы наде­
яться, что нам еще удастся создать истинную философскую систему.
Но это тщетная надежда, ибо мы можем привести основания, объяс­
няющие, почему философии не удалось -
причем не случайно -
по­
лучить твердые результаты, подобные результатам науки. Если эти
основания будут достаточными, они оправдают и наше неверие в [су­
ществующие] философские системы, и наше убеждение, что истин­
ная система не появится и в будущем.
68
М. Шлик. Будущее философии
Позвольте мне сказать сразу, что эти основания лежат не в труд­
ности прсблем, с которыми имеет дело философия; не следует искать
их и в слабости инемощи человеческого рассудка. Если бы они сво­
дились К этому, то легко было бы представить себе, что человеческий
рассудок и разум могут развиться и что если не мы, то наши преем­
ники будут достаточно разумными, чтобы создать систему. Нет, под­
линная причина -
в любопытном неверном понимании и интерпре­
тации природы философии; она кроется в неумении разграничить
научную и философскую позиции. В той мысли, что природа фило­
софии и природа науки более или менее одинаковы, что они пред­
ставляют собой системы истинных утверждений о мире. В действи­
тельности философия вовсе не является системой утверждений и,
следовательно, в корне отличается от науки. Правильное понимание
отношения между философией, с одной стороны, и науками -
с дру­
гой, является, по-моему, лучшим способом проникнуть в природу
философии. Поэтому мы начнем с исследования этого отношения и
его исторического развития. Это обеспечит нас фактами, необходи­
мыми для предсказания будущего философии. Будущее, конечно,
всегда остается предметом исторического предположения, посколь­
ку может быть вычислено только исходя из опыта прошлого и насто­
ящего. Поэтому мы сейчас спрашиваем: какие существовали пред­
ставления о природе философии по сравнению с природой наук? И
как они изменялись в ходе истории?
Философия у своих истоков, как вы, вероятно, знаете, считалась
просто другим названием для «поисков истины»; она отождествля­
лась с наукой. Людей, которые искали истину ради истины, называ­
ли философами, и никакой разницы между людьми науки и филосо­
фами не было.
Небольшое изменение в эту ситуацию внес Сократ. Сократ, можно
сказать, презирал науку. Он не верил в те спекуляции вокруг астроно­
мии и строения Вселенной, каким предавались ранние философы. Он
был убежден, что достоверное знание об этих вещах недостижимо, и
ограничил свои исследования человеческой природой. Он не был че­
ловеком науки, не верил в науку, и все же мы дружно признаем его од­
ним из величайших философов. Однако же не Сократ положил нача­
ло антагонизму, который мы находим позднее между наукой и
философией. В сущности, его последователи прекрасно сочетали изу­
чение человеческой природы с наукой о звездах и Вселенной.
Философия сохраняла единство с науками до тех пор, пока они
постепенно не ответвились от нее. Вероятно, математика, астроно­
мия, механика и медицина одна за другой стали самостоятельными и
таким образом было создано различие между философией и наукой.
Тем не менее единство, или тождество, философии и науки дожило,
можно сказать, почти до нашего времени, а именно дО XIX в. Я уве-
69
Поиск ясности
М. Шлик. Будущее философии
рен, мы с полным правом можем сказать. что некоторые науки, в ча­
за столом, изучает разнообразные философские взгляды, -
стности физика, не вполне отделились от философии вплоть до XIX в.
торик сравнивает источники и так же действует ученый, когда он
так ис­
даже сейчас в некоторых университетах кафедры теоретической фи­
поглошен конкретным поиском; философ имеет вид ученого да и
зики официально называются кафедрами «натурфилософии».
действительно убежден, что использует научный метод, только бо­
В XIX в. возник также и настоящий антагонизм, с характерным чув­
лее общего характера. Он считает философию наукой гораздо более
ством недружелюбия, развившимся у философа по отношению к уче­
утонченной и благородной, нежели все другие науки, но по существу
ному и у ученого -
не отличающейся от них.
по отношению к философу. Это чувство появи­
лось, когда философия заявила о своих претензиях на обладание более
С другой стороны, стоит нам только взглянуть на реальные резуль­
благородным и совершенным методом открытия истины, нежели на­
таты, достигнутые нашим философом, как обнаруживается разитель­
учный метод наблюдения и эксперимента. В Германии в начале XIX в.
ный контраст. При всем внешнем сходстве труда философа и труда
Шеллинг, Фихте и Гегель были убеждены, что сушествует нечто вро­
ученого нет сходства в их результатах. В науке результаты непрерыв­
де королевского пути к истине, уготованного философу, тогда как уче­
но наращиваются, соединяются один с другим и получают обшее
ный бредет тропой плебейского и крайне утомительного эксперимен­
признание. в философии же мы не видим ничего подобного.
тального метода, требуюшего лишь механической сноровки. Они
Что сказать об этой ситуации? Она привела к очень любопытным и
думали, что до той истины, какую пытается найти ученый, можно доб­
даже забавным последствиям. Открыв учебник по философии или пе­
раться гораздо проще, тем кратким путем, который открыт лишь для
релистывая увесистое творение современного философа, мы часто ви­
величайших умов, для философского гения. Об этом [заблуждении],
дим, какие огромные усилия затрачиваются на выяснение того, что та­
однако, я не стану говорить, поскольку его можно считать изжитым.
кое философия. Ни в одной другой науке этого нет. Физикам или
Есть еще одна точка зрения, пытаюшаяся усмотреть различие
историкам не надо исписывать многие страницы, чтобы разобраться в
между философией и наукой в том, что философия имеет дело с са­
том, что такое физика или история. даже признавшие философию си­
мыми общими истинами о мире, какие только возможны, а наука -
стемой самых общих истин и те объясняют эту общность весьма по­
с более частными. Эту точку зрения на природу философии я должен
разному. Я не буду вдаваться в детали. Позвольте мне просто отметить,
вкратце обсудить, поскольку это поможет нам понять дальнейшее.
Мнение, что философия есть наука о наиболее общих истинах, ко­
что одни считают философию «наукой О ценностях», будучи убеждены,
что самые общие проблемы, к каким в конце концов ведут все вопро­
торые не относятся к области специальных наук, является самым рас­
сы, так или иначе ценностные. Другие говорят, что философия есть
пространенным, вы найдете его почти во всех учебниках; его придер­
эпистемология, Т.е. теория познания, поскольку та имеет дело с самы­
живаются большинство пишущих о философии в наши дни. Обычно
ми общими началами, на которых основываются все частные истины.
рассуждают так: химия, например, формулирует истинные утвержде­
Один из обычных для приверженцев этой точки зрения выводов состо­
ния о химических соединениях, физика -
о физических свойствах,
ит в том, что философия -
отчасти либо всецело -
является метафи­
философия же имеет дело с самыми общими проблемами, касающи­
зикой. А метафизику они считают неким строением, возведенным и
мися природы материи. И далее, если история изучает различные це­
частично основанным на структуре науки, но устремленным в заоблач­
почки отдельных событий, которые определяют судьбу человеческого
ные выси, совершенно недосягаемые для наук и опыта.
рода, то философии (а именно «философии историю» надлежит выяв­
лять общие принципы, направляюшие эти события.
Из всего этого мы видим, что даже признание философии наибо­
лее обшей наукой не приводит к согласию относительно ее сути. Это
Принято думать, что философия как наука о наиболее общих исти­
нелепо, и будущему историку сто или тысячу лет спустя покажется
нах дает нам так называемую общую картину мира, общее мировоззре­
очень забавной та серьезность, какая присуша нашим прениям о при­
ние, в котором находят свое место и сплетаются в одно большое полотно
роде философии. Что-то явно не так, коли обсуждение при водит к
разнообразные истины специальных наук, -
цель будто бы недостижи­
такой путанице. Имеются также совершенно определенные положи­
мая для специальных наук, поскольку те недостаточно общи и исследу­
тельные основания, в силу которых «общносты не может служить ка­
ют только отдельные свойства и части великого целого.
чеством, отличающим философию от «специальных» наук, но я не
Этот так называемый синоптический подход к философии как к
науке, но только самой обшей науке, привел, мне кажется, к ужасной
стану на них останавливаться, а попытаюсь прийти к положительно­
му выводу более кратким путем.
путанице. С одной стороны, философ наделяется характером учено­
Когда совсем недавно я говорил о Сократе, я отмечал, что его
го. Он сидит в библиотеке, роется в бесчисленных книгах, работает
мысли в известном отношении шли вразрез с естественными наука-
70
71
Поиск ясности
ми; совершенно очевидно, следовательно, что его философия не
была тождественна наукам и не была «наиболее обшей» из них. Она
была, скорее, своего рода Жизненной Мудростью. Но чтобы понять
как собственную позицию Сократа, так и природу философии, мы
r
М. Шлик. Будущее философии
Как решить, в чем смысл утверждения или что имеется в виду
под предложением, которое высказано, написано или напечатано?
Мы пытаемся представить себе значения слов, которые научились
употреблять, а затем ищем смысл утверждения. Иногда нам это уда­
должны обратить внимание на одну важную особенность: его муд­
ется, иногда
рость в вопросах человеческой природы и поведения сводится, по
утверждениями, которые считают «философскими». Но почему мы
существу, к особому методу, отличному от метода науки и, значит,
так уверены, что действительно знаем и понимаем то, что подразу­
не при водящему к «научным»
-
нет; последнее, к сожалению, чаще всего случается с
меваем в своем утверждении? Что является последним критерием
результатам.
Вы все, вероятно, читали диалоги Платона, в которых изображен
его осмысленности? Ответ таков: мы знаем смысл утверждения, ког­
задающий вопросы и выслушивающий ответы Сократ. Если вы по­
да можем точно указать обстоятельства, при которых оно было бы
наблюдаете, что же на самом деле происходило, -
что Сократ пытал­
истинным (или, что то же, обстоятельства, при которых оно было бы
то заметите, что обычно он не приходил к несомненным
ложным). Описание этих обстоятельств является единственным спо­
и определенным истинам, каким следовало бы явиться к концу диа­
собом прояснить смысл предложения. Потом уже можно обратиться
ся делать, -
лога, но все исследование предпринималось им в основном с целью
к действительно наличным в мире обстоятельствам и решить, делают
прояснить, что люди имеют в виду, когда задают вопросы и употреб­
ли они наше утверждение истинным или ложным. Не су шествует
ляют определенные слова. В одном из платоновских диалогов, напри­
жизненно важного различия между способами установления истин­
мер, Сократ спрашивает: «Что такое справедливостъ?». Он получает
ности и ложности в науке и в повседневной жизни. Наука развивает­
разные ответы и продолжает спрашивать, что подразумевается под
ся так же, как и знание в повседневной жизни. Метод верификации
этими ответами, почему какое-то отдельное слово употребляется тем
по существу один и тот же; только факты, посредством которых ве­
или иным образом, причем обычно оказывается, что его ученик или
рифицируются научные утверждения, как правило, труднее наблю­
оппонент не вполне уяснил себе свое собственное мнение. Короче
дать.
говоря, философия Сократа состоит в том, что можно назвать «поис­
ком смысла». Он пытался прояснить мысль, подвергнув анализу зна­
кое утверждение, непременно должен знать, о чем он говорит, а потом
чение выражений и действительный смысл утверждений.
выяснять истинность этого утверждения. Просто поразительно, и, од­
Стало быть, мы обнаруживаем определенную противоположность
между философским методом, нацеленным на прояснение смысла, и
тели пытались установить истинность или ложность определенного ут­
методом наук, цель которых -
Очевидно, казалось бы, что ученый (или философ), высказывая не­
нако, в истории человеческого мышления не раз бывало, что мысли­
открытие истины. Прежде чем я про­
верждения, не прояснив его смысла, не разобравшись как следует, что
должу, позвольте мне кратко и ясно изложить то, в чем я уверен. На­
именно они хотят знать. Это случается даже в научных исследованиях,
уку следует определить как «поиски истины», а Философию -
примеры чего я вскоре приведу. И я не могу не сказать, что в тради­
как
«поиски смысла». Сократ установил образец подлинно философско­
ционной философии это стало почти правилом. Я утверждаю, что пе­
го метода для всех времен. Однако я должен буду разъяснить этот ме­
ред ученым стоят две задачи. Ученый должен установить истинность
тод с современной точки зрения.
утверждения и его смысл, или же кто-то должен сделать это вместо
Высказывая суждение о чем-то, мы произносим предложение, а
него, хотя обычно он делает это сам. Ученый, проясняющий скрытый
предложение выражает утверждение. Это утверждение либо истинно,
смысл научных утверждений, является философом. Все великие уче­
либо ложно, но, прежде чем узнать или решить, является ли оно ис­
ные оставили замечательные образцы этого философского метода. Они
тинным или ложным, мы должны знать, о чем оно сообщает. Сначала
раскрывали действительное значение слов, которые имели самое ши­
мы должны узнать смысл утверждения. После этого мы сможем вы­
рокое хождение у истоков науки, но никем и никогда не были абсо­
яснить, является ли оно истинным или нет. Эти две вещи, конечно,
лютно ясно и четко определены. Ньютон, прояснивший понятие «мас­
неразрывно связаны. Я не могу установить истинности утверждения,
са», был настоящим философом. Величайшим примером такого рода
не зная его смысла; узнав смысл, я буду знать по крайней мере начало
в наше время является Эйнштейнов анализ значения слова «одновре­
пути, который приведет к установлению истинности или ложности
менность», как оно употребляется в физике. Непрерывно что-то про­
утверждения, даже если в настоящий момент я не могу воспользо­
исходит «в одно И то же время» в Нью- Йорке и Сан-Франциско, и,
ваться этим знанием. Думаю, будущее философии зависит от разли­
хотя люди всегда воображают, будто они великолепно знают, что под­
чия между выяснением смысла и установлением истинности.
разумевается под таким утверждением, только Эйнштейн впервые сде-
72
73
Поиск ЯСИОСТИ
лал его по-настоящему ясным и действительно покончил с несправ­
М. Шлик. Будущее философии
бесконечности. В конце концов вы придете к очень простым терми­
данными допущениями о времени, которые были сделаны никому не
нам, которые в энциклопедии никак не объясняются. Что это за тер­
ведомо как. Установление смысла утверждений путем их логического
мины? Это термины, которые далее нельзя определить. Согласитесь,
что такие термины существуют. Если бы я сказал, например, что аба­
прояснения было настоящим философским достижением.
Я мог бы привести и другие примеры, но, пожалуй, этих двух бу­
жур желтый, вы могли бы попросить меня описать, что я имею в виду
сти требует выяснить, существуют ли эти обстоятельства в действи­
и я не смог бы этого сделать. Мне пришлось бы указать
на некий цвет и сказать, что это и есть желтый, но я просто не смог бы
объяснить это посредством предложений или слов. Если вы никогда не
видели желтого цвета, а я не мог бы показать вам его, то было бы аб­
тельности или нет. Рефлексия в первом случае является философским
солютно невозможно разъяснить, что я имею в виду, когда произношу
методом, простейший при мер которого -
это слово. Слепой, конечно, никогда не понял бы, что оно означает.
дет достаточно. Мы видим, что смысл и истинность взаимосвязаны в
процессе верификации; однако первый открывает нам простая реф­
лексия о возможных обстоятельствах в мире, вопрос же об истинно­
диалектическая процеду­
под желтым, -
Все наши определения должны завершаться демонстрацией, дея­
ра Сократа.
После всего сказанного может показаться, будто философию сле­
тельностью. Есть такие слова, значение которых можно понять с по­
дует определять просто как науку о значении; как, например, астро­
мощью определенной умственной деятельности, точно так же как
номия есть наука о небесных телах или зоология -
значение слова, означающего цвет, я могу прояснитъ, лишь указав на
наука о животных,
точно так же и философия должна быть наукой, только предмет у нее
этот цвет. Определить цвет невозможно -
якобы другой, а именно «Смысл». Эту точку зрения отстаивает Сю­
занн К. Лангер в своей великолепной книге «Практика философии».
Определенная рефлексия необходима, чтобы прояснить употребле­
ние некоторых слов. Возможно, нужна рефлексия над тем способом,
он должен быть показан.
Она прекрасно понимает, что философия должна прояснять смысл,
каким выучиваются эти слова; рефлексия проясняет для нас и то, что
однако же убеждена, что прояснение смысла может привести к науке,
подразумевается под различными утверждениями. Возьмем, напри­
к «системе истинных утверждений», а это и есть правильная интер­
мер, термин «одновременность» событий, происходящих в разных
претация термина «наука». Физика есть не что иное, как система ис­
местах. Чтобы узнать, что действительно означает этот термин, мы
тин о физических телах, астрономия -
должны проанализировать утверждение и выяснить, как на самом
система истинных утвержде­
деле детерминирована одновременность событий, происходящих в
ний о небесных телах, и т.Д.
Но В таком случае философия не является наукой. Не может быть
разных местах, что и сделал Эйнштейн; мы должны сослаться на
науки о смысле, поскольку невозможна система истинных утверждений
имевшие место эксперименты и наблюдения. Это должно привести к
о смысле. Ведь чтобы понять смысл предложения или утверждения, мы
пониманию того, что философская деятельность никогда не может
должны выйти за пределы утверждений. Не приходится надеяться, что
быть ни заменена системой утверждений, ни выражена в ней. Откры­
можно объяснить смысл утверждения, просто выдвигая другое утверж­
тие смысла любого утверждения должно в конечном счете достигать­
дение. Скажем, я спрашиваю кого-то: «Каков смысл ...?» Он должен от­
ся неким действием, непосредственной процедурой, каково, напри­
ветить предложением, с помощью которого пытается описать смысл.
мер, указание на желтый цвет; оно не дано в самом утверждении.
Но в конечном счете его цель не будет достигнута, так как ответное
Философия
предложение будет лишь еще одним утверждением, и я вправе спро­
утверждений; она не может быть наукой. Стало быть, поиски смыс­
сить: «Что вы имеете в виду под этим?» Мы, вероятно, продолжим оп­
ла есть не что иное, как разновидность умственной деятельности.
ределять, что он имел в виду, употребляя разные слова, и будем повто­
Мы пришли к заключению: люди, полагавшие, что философские
выводы можно выразить в утверждениях и что возможна система фи­
лософии как система утверждений, являюшихся ответами на «фило­
рять его мысль все в новых и новых предложениях. Я всегда могу
спросить: «Но что означает это новое угверждение?« Как вы понимае­
те, такому исследованию нет конца; смысл невозможно прояснить,
если до него нельзя дойти иначе, нежели через ряд утверждений.
Обратимся к примеру, и я уверен, что все сразу станет понятно.
-
«поиски смысла», поэтому она не может состоять из
софские» вопросы, понимают философию неправильно. Нет никаких
специфически «философских» истин, которые представляли бы со­
бой решения «философских» проблем, а задача философии - поис­
Столкнувшись с трудным словом и пожелав узнать его значение, вы
ки смысла всех проблем и их решений. Ее следует определить как де­
заглядываете в Британскую энциклопедию. Определение слова дается
ятельность, направленную на установление смысла.
здесь в разных терминах. Если окажется, что они вам незнакомы, то
Философия есть деятельность, а не наука, но эта деятельность, ра­
придется поискать и их. Однако эта процедура не может тянуться до
зумеется, непрерывно осуществляется в каждой отдельной науке, по-
74
75
Поиск ЯСности
скольку, прежде чем науки установят истинность или ложность ут­
!"I. Шлик. Будущее философии
лософия не наука, когда утверждал: «Единственное, чему я могу на­
верждения, они должны прояснить его смысл. Иногда ученые, полу­
учить, -
чив противоречивые результаты, с удивлением обнаруживают, что
форму и отказываясь от существительного, Кант недвусмысленно,
это философствование». Употребляя здесь отглагольную
употребляли слова, не вполне прояснив их значение; и тогда они дол­
пусть и почти невольно, указывал на особый характер философии как
жны заняться их прояснением, Т.е. философской деятельностью; они
деятельности, тем самым в известной степени противореча своим
не могут продолжить поиски истины, не узнав смысла утверждения.
Таким образом, философия - чрезвычайно-важный фактор внутри
науки, и она вполне заслуживает имени «Королева Наук».
Королева Наук сама не является наукой. Это деятельность, кото­
рая осуществляется всеми учеными и неотъемлема от любой их дея­
тельности. Но все настоящие проблемы являются научными и других
проблем не существует.
книгам, где он пытался строить философию по образцу научной си­
стемы.
Пример проницательности дает нам и Лейбниц. Закладывая основы
Прусской академии наук в Берлине и набрасывая план ее устройства, он
отвел в ней место для всех наук, кроме философии. Лейбниц не предус­
мотрел в системе наук места для философии, поскольку ясно понимал,
что она является не поиском какой-то разновидности истины, но дея­
Если бы я спросил, например: «Является ли голубой цвет более
тождественным, чем музыка?», вы сразу поняли бы, что это предло­
тельностью, которая должна сопровождать всякий поиск истины.
Точка зрения, которую я отстаиваю, в наше время наиболее отчет­
жение бессмысленное, хотя оно и не нарушает правил грамматики.
ливо выражена Людвигом Витгенштейном. Он излагает ее суть в та­
зывает, что так обстоит дело с большинством так называемых фило­
ние мыслей. Философия есть не теория, а деятельность. Результатом
Это вовсе не вопрос, а просто набор слов. Тщательный анализ пока­
софских проблем, Они выглядят как вопросы, и очень трудно понять,
что они бессмысленны, но логический анализ показывает, что они
являются просто набором слов. Как только это выясняется, вопрос
ких предложениях: «Целью философии является логическое проясне­
философии является не ряд "философских утверждений", а проясне­
ние утверждений». Именно это н пытался здесь разъяснить.
Сегодня наше знание истории помогает нам понять, почему фило­
сам собою исчезает и наше философское беспокойство сменяется со­
софию считали самой общей наукой: это неверное понимание вызва­
вершенным умиротворением; мы знаем, что не может быть ответов,
поскольку не было вопросов.
поскольку составляет основание всякого рассуждения. История помо­
Некоторые «философские» проблемы, далее, оказываются насто­
ящими проблемами. Однако всегда есть возможность показать с по­
но тем, что «смысл» ее утверждений кажется чем-то очень «общим»,
гает также понять, почему в древности философия была тождественна
науке: ведь тогда все понятия, какие употреблялись для описания
мощью соответствующего анализа, что эти проблемы разрешимы ме­
мира, были чрезвычайно смутными. Задачу науки определяло отсут­
тодами науки, пусть даже по чисто техническим причинам мы не
ствие ясных понятий. Им предстояло обрести ясность в ходе медлен­
можем применить эти методы в настоящий момент. ПО крайней мере
ного развития, на их прояснение было нацелено основное усилие на­
мы можем сказать, что следует сделать для их решения, даже если
учного исследования, а потому это последнее носило философский
наши подручные средства недостаточны. Иначе говоря, это не специ­
характер и было невозможно разграничить философию и науку.
ально «философские», а просто научные проблемы. Если не практи­
Ныне мы тоже располагаем фактами, которые доказывают истин­
чески, то в принципе они всегда поддаются решению, и решение мо­
ность нашей точки зрения. В наши дни отдельные области исследо­
жет быть найдено только с помощью научного исследования.
вания, такие как этика и эстетика, называются «философскими» И
чезнут, коль скоро будет показано, что они -
ность есть целостность, которая не может быть разбита на части или
Итак, судьба всех «философских проблем» такова: одни из них ис­
ошибки и результат не­
правильно го понимания языка, другие же будут признаны обычны­
считаются «частью» философии. Однако философия как деятель­
независимые дисциплины. Почему же тогда эти поиски называются
ми научными вопросами, хотя и замаскированными. Эти замечания,
философией? -
я думаю, определяют все будущее философии.
стадии; видимо, в известной степени это верно также для психологии.
Потому, что они находятся лишь в начале научной
Некоторые великие философы весьма отчетливо понимали сущ­
Этика и эстетика явно не располагают пока достаточно ясными по­
например, любил говорить в своих лекциях, что философии нельзя
научить. Однако если бы она была наукой, подобно геологии или ас­
понятий, а потому справедливо называются философскими. Но в бу­
ность философского мышления, хотя и не Формулировали ее. Кант,
трономии, то почему нельзя было бы ей научить? действительно, тог­
нятиями, их усилия по большей части затрачиваются на прояснение
дущем, конечно, они станут частью большой системы наук.
Я надеюсь, философы будущего поймут, что они не могут даже
да это было бы вполне возможно. Значит, Кант подозревал, что фи-
внешне перенять методы ученых. Должен сознаться, большинство
76
77
Поиск ясиости
философских трудов с их выспренними суждениями кажутся мне за­
бавными. Написанные, казалось бы, научным языком, они кажутся
чрезвычайно научными книгами. Однако прояснение смысла не мо­
жет не отличаться от установления истинности. Это различие гораз­
до более отчетливо проявится в будущем. Есть немалая правда в том,
как Шопенгауэр (хотя его собственное мышление, как мне кажется,
очень несовершенно) описывает противоположность между настоя­
щим философом и академическим профессионалом, который видит
в философии предмет научного исследования. Шопенгауэру не отка­
жешь в чутье, когда он пренебрежительно отзывается о «профессор­
ской философии профессоров философии». По его мнению, вообще
следует обучать не философии, а только истории философии и логи­
ке; и в пользу этого взгляда можно сказать немало.
Надеюсь, вы не поняли меня превратно, как если бы я пропове­
довал действительное разделение научной и философской деятельно­
сти. Наоборот, будущие философы в большинстве своем должны
быть учеными, так как им обязательно понадобится предмет для при­
ложения сил, а понятия с туманным и непроясненным смыслом они
найдут главным образом в основаниях наук. Однако потребность в
прояснении смысла существует, разумеется, и для огромного числа
проблем обычной человеческой жизни. Некоторые мыслители, и воз­
можно самые сильные, могут оказаться особенно одаренными в
практической области. В таких случаях философ может и не быть
ученым, но он всегда должен быть человеком, смотрящим в суть ве­
щей. Короче говоря, он должен быть мудрым человеком.
Я убежден, что наш взгляд на природу философии в будущем ста­
нет общепринятым и, как следствие, больше не будут пытаться на­
учить философии как системе. Мы станем учить специальным наукам
и их истории в подлинно философском духе ясности -
в духе стремления к
и тем самым развивать философское сознание будущих
поколений. Это все, 'по в наших силах, однако это будет серьезным
шагом в умственном прогрессе человеческого рода.
М.с. Козлова
В поисках новой философии. К размышлениям М. Шлика
Мориц Шлик (1882-1936) -
немецкий физик и философ, после­
днюю четверть своей жизни работавший в Австрии, где с 1922 г. в
Венском университете он возглавлял кафедру истории индуктив­
ных наук, которой до того заведовал Э. Мах. Под его лидерством
здесь сложился Венский кружок (Р. Карнап, О. Нейрат, Ф. Вайс­
ман, Г. Фейгль, П. Наторп, В. Крафт, Ф. Кауфман, Э. Цильзель и
др.), деятельность которого переросла в философское движение «ло­
гического эмпиризма». Его философским кредо стало строго опыт­
ное обоснование науки на основе широкого применения идей и ме­
тодов новой, символической, логики, технический аппарат которой
заключал в себе мощные аналитические возможности. При этом
важнейшая роль отводилась таким двум процедурам, как выявление
с помощью логического анализа «чисто» опытного базиса знания и
разработка приемов сведения теоретических положений к их опыт­
ной основе (редукция, верификация). Эта «позитивная» задача
предполагала и «негативное», критическое развенчание, удаление из
науки инородных, чуждых ей по духу философских спекуляций.
Принципы и цели движения были изложены в манифесте «Научное
миропонимание»
(1929) и выражали программу позитивизма в его
новом, логическом, обличье. Автором основных теоретических идей
логического позитивизма стал Р. Карнап.
М. Шлик активно участвовал в разработке концепции опытного
фундамента науки, схем опытной проверяемости знания и др.,
важное значение он придавал также переосмыслению задач фило­
софии в свете новейших достижений логического анализа языка.
Он основательно знал физику и математику: в 1904 г. под руковод­
ством М. Планка он защитил диссертацию по физике света, к 1915 г.
завершил работу о пространстве и времени (в связи с принципом отно­
сительности). Одним из первых Шлик понял философское значение те­
ории относительности, был лично знаком с А. Эйнштейном и Д. Гиль­
бертом. Его вообще глубоко интересовали принципиальные вопросы
естествознания (психофизическая проблема и др.). В 1925 г. увидел свет
его обобщающий натурфилософский труд «Философия природы»,
Через всю жизнь Шлик пронес любовь к философии и интерес к
ее многообразным проблемам. Среди его ранних изысканий - «Жиз­
ненная мудрость (Опыт учения о счастье)» и «Важнейшие проблемы
эстетики в историческом освещению>. В более зрелый период на пер­
вый план выйдет философское осмысление познания. В 1918 г. пуб­
ликуется систематический труд Шлика «Общая теория познания»,
лейтмотивом которого стало обоснование эмпиризма.
78
79
Поиск ясиости
М.С. Козлова. В поисках новой философии. К размышлениям М. Шлика
К моменту приглашении в Вену (1922) Шлик уже не один год
Шлик пропаганпировал идеи «Логико-философского трактата»,
пребывал в философских исканиях. Он все более ориентировался
стремился создать на его основе более широкую, более доступную
на такое понимание философии, которое не исходило бы лишь из
философию. Под влиянием Витгенштейна были написаны его крат­
какой-то одной позиции, а вдохновлялось бы стремлением постро­
ить воззрение, способное объять все системы. Решение этой зада­
кая программная статья «Поворот В философии» (1930) и «Будущее
философии» (\93\). Начало новой эры, «поворот» В философии Шлик
чи связывалось с идеей разработки концептуальной «схемы» опы­
связывал именно с трактатом Витгенштейна,давшим, по его мнению,
та или своего рода философской грамматики. Продвигаясь в этом
яркое и убедительноевыражениедавно вызревавшихтенденций в пони­
направлении, философ шаг за шагом приближался к решающему,
мании сути философии и «ремесла» философов. Принимая близко к
принципиально важному пункту. Этим поворотным пунктом ста­
сердцу предвестие Лейбница и воспроизводя его мысль, Шлик выска­
ло новое понимание того, что есть и чем должна стать философия,
зывает убеждение: решительноеприменение новых логических методов
понимание, оформившесся под влиянием «Логико-философского
способно положить конец бесплодному конфликту философских сис­
тем, принципиально изменить облик философии. Он опирался на
трактата» Витгенштейна (\92\). С \924 г. начинается «погружение»
Шлика в философию Витгенштейна, влияние идей «Трактата» на
мысль Витгенштейна, что истинными или ложными, а значит осмыс­
формирующуюся концепцию Венского кружка. Шлик был уже
ленными, могут быть лишь предложения-описания,«изображающие»
зрелым профессионалом, автором компетентных работ и воспри­
факты, -
нял мысли Витгенштейна вовсе не в пылу увлечения, а вполне
не повествующие о фактах, ни истинны, ни ложны, они относятся к об­
осознанно. Он нашел у него то, что как бы давно искал, к чему от­
ласти невысказываемого (Мистического) и -
части уже пришел и сам.
толкуются как бессмысленные. Шлик повторил тезисы Витгенштейна:
предложения же метафизики, этики, эстетики, религии и др.,
в отличие от первых -
Шлик обладал способностью интуитивно почувствовать проблему,
метафизика пыталась говорить о том, что не может быть сказано, а мо­
прояснить трудное. Он был наделен талантом аналитика: испытывал
отвращение к пустословию, тщательно взвешивал фразы. Его отлича­
жет быть лишь показано, в этом и заключалась причина ее бессмыслен­
ности; задачи метафизики должна взять на себя новая философия, ко­
ли пристальное внимание к значению фраз и слов, понимание того,
торая, в отличие от метафизики, является не системой предложений, а
что они способны обретать особый смысл или терять его, становиться
системой действий по прояснению смысла слов и предложений. Всякая
бессмысленными. С годами в нем росла симпатия к тому недогмати­
наука, пояснял Шлик тезисы Витгенштейна, есть система познаватель­
ческому образу философии, который формировали великие умы про­
ных предложений, Т.е. истинных утверждений опыта. Какой-то особой
шлого (включая Беркли, Юма и др.) и который в ХХ в. -
области «философских» истин не существует. Философия не система ут­
в исследовании логики языка -
С успехами
обрел новую жизнь. Язык, в том чис­
ле анализ обманов, сбоев, нарушений смысла, порождаемых его упот­
верждений, не наука. Философия -
деятельность, позволяющая выяв­
реблением, привлекал/все большее внимание Шлика: он критиковал
лять или определять смысл предложений. С помощью философии пред­
ложения объясняются, с помощью науки они проверяются, Наука
неосторожное употребление языка, выявляя языковые источники
занимается истинностью предложений, а философия -
псевдопроблем (многозначность слов, скрытый смысл и др.). Важ­
смысла. Философская деятельность по наделению высказываний соот­
прояснением их
нейшую роль в этом процесс е сыграли освоение логики, обновлен­
ветствуюшим смыслом - это альфа и омега всего научного знания. Уси­
ной Фреге и Расселом, знакомство с применением новых логических
лия метафизиков всегда направлялись на абсурдную цель -
методов к анализу языка науки. Шлик, подобно Витгенштейну и др.,
познавательных предложений выразить «сущность» вещей, Т.е. выска­
проникся мыслью Рассела: логика есть сущность философии. Он все
зать невысказываемое. Ныне метафизике приходит конец, но гибнет она
с помощью
отчетливее понимал, что логическое исследование языка открывает со­
не потому, что человеческий разум не в состоянии разрешить ее задачи
вершенно новые возможности для анализа философских проблем. Суть
(как, к примеру, думал Кант), а потому, что таких задач не существует.
философии все более связывается в его представлении с логическим
Шлик явно склонялся К «научному эмпиризму», но вопреки широ­
прояснением языка, с выявлением и четким выражением молчаливо
ко распространенным у нас представления м радикальным позитивис­
при ни маемых допущений, лежащих в основе рассуждений, в распу­
том не был. В его «Общей теории познания» позитивистский запрет на
тывании многих перепутавшихся смысловых (концептуальных) ни­
обращение к ненаблюдаемой реальности (электрон и др.) расценива­
тей. Но все эти установки по сути (и даже формулировкам) уже очень
близки к позициям, заявленным в «Логико-фипософском трактате»
ется как губительный для науки. Да и позже позитивизм Шлика был
значительно мягче того, что исповедовали, например, Р. Карнап или
Л. Витгенштейна.
А.дж. Айер. В отличие от большинства участников Венского кружка
80
6 - 3436
8\
_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _--=-П-,,-о--=-исК ясностн
он не был по своему складу «человеком просвещения», ориентиро­
<Dридрих Вайсман
ванным почти исключительнона науку. Глубокий интерес к матема­
Как я понимаю философию
тике, физике и другим естественным наукам, профессионализм в
этих областях и педагогическаядеятельность в университетах Герма­
нии и Австрии, строгий аналитическийум сочетались в нем с поэти­
ческим складом души, восприимчивостьюк музыке, красоте приро­
ды, интересом к истории и даже склонностью к метафизике, которую
он, впрочем, старался в себе обуздать. Бумаги, дневники Шлика по­
казывают, что в нем жил поэт; высказывается даже мысль, что все
люди
-
несостоявшиеся поэты, что стоит им отдаться музыке, красо­
те пейзажа, как перед ними распахивается бесконечность мира, ожи­
Что такое философия, я не знаю и не могу предложить готовой фор­
вают возвышенные чувства и мысли.
Кроме того, Шлику (и это тоже сближало его с Витгенштейном)
мулы. Стоит мне начать обдумывать этот вопрос, как я погружаюсь в
была близка идея метафизики как выражения внутреннего чувства,
такой поток захлестывающих друг друга идей, что не могу отдать дол­
смысла жизни. Такое умонастроение (и мироощущение) он пронес
жное им всем. Я могу лишь предпринять весьма неадекватную по­
через всю жизнь. Оно сопутствовало, соседствовало, спорило, ужива­
пытку очертить то положение вещей, которое, как мне кажется, су­
лось с его вторым «я»
-
«я» ученого, человека научного склада мыш­
ления. В книге «Мудрость жизни», написанной в 20-х годах уже в
ществует, прослеживая некоторые линии мышления, но не прибегая
к тщательной аргументации.
Вене, Шлик возвращается к более ранним настроениям. В фокусе его
размышлений и переживаний -
Наверное, легче сказать, чем философия не является, чем что она
Человек, вызывающий у философа
такое. Прежде всего хочется сказать, что философия в том виде, как
самые добрые чувства. Он ссылается на слова Августина: если вас
она практикуется сегодня, не похожа на науку в трех отношениях: в
вдохновляет любовь, ваше деяние свято. Вызывает отклик у Шлика и
философии не существует доказательств и теорем и нет вопросов, на
когда он отдает­
которые можно ответить «Да» или «Нет». Утверждая, что не существует
ся бескорыстной творческой игре и его охватывают радость и свобо­
доказательств, я не хочу сказать, что в философии нет аргументов. Бе­
да. Жизнь, всецело направляемая рациональной целью, представля­
зусловно, аргументы есть, и первоклассные философы узнаются по
ется Шлику лишенной смысла. В коротком его эссе «О смысле
оригинальности их аргументации; однако в философии аргументы «ра­
жизни» (1927) слышны отзвуки мотивов Ницше: сердцевина, суб­
станция жизни - самоценные состояния человека, обладающие соб­
ботают» не так, как в математике или в конкретных науках.
ственной внутренней полнотой. Это -
объектов, сознаний других людей, самого внешнего мира, обоснован­
щиллеровская мысль: человек
-
вполне человек
-
юность, радость, безмятеж­
Многое остается вне доказательства: существование материальных
ность, игра, вдохновляемая любовью. Экзистенциальное «Я» Шлика,
ность индукции и т. д. Прошли те времена, когда философы пыта­
видимо, откликалось и на взволнованно звучавший финал «Логико­
лись доказывать все: что душа бессмертна, что этот мир -
философского трактата»
всех возможных миров и т. П., -
Вниманию читателей предлагается статья М. Шлика «Будущее
«неопровержимого»
лучший из
или охотно опровергать с помощью
доказательства материализм, позитивизм и все
философии», перекликающаяся с мыслями ранее изданной его рабо­
прочее в том же роде. В философии доказательство, опровержение -
ты «Поворот в философии» '.
умирающие слова (хотя Дж.Э. Мур еще «доказывал» недоумевающе­
му миру собственное существование'. Что можно сказать на это­
Примечания
Перевод с издания: Schlick М. 'Пте Ршцге of PllilosopllY / / 'Пте Iil1gLlisctic шгп.
Cl1icago апс Еопёоп, 1975. Р. 43-53.
I
Щлик М. Поворот в философии // Аналитическая философия. Избранные тек­
сты. М.: Изд. МГУ, 1993.
кроме, пожалуй, того, что в мастерстве доказательства Мур состяза­
ется с Богом?). Но можно ли доказать, что в философии нет никаких
доказательств? Нет, во-первых, такое доказательство, будь оно воз­
можно, самим своим сушествованием утверждало бы то, что призва­
но опровергнуть. К чему допускать, что философ обладает столь низ­
ким Ай-Кью-, что не способен извлекать уроки из прошлого? Так же
как постоянная безуспешность попыток изобрести вечный двигатель
в конце концов привела к чему-то позитивному в физике, так и про-
82
6'
83
Поиск ЯСНОСТИ
должающиеся столетиями и вышедшие из моды лишь совсем недав­
Ф. Вайсман. Как я понимаю философию
но указывать на любую лошадь. Целый класс всех лошадей? Нет, так как
но усилия построить философскую «систему» говорят сами за себя.
можно говорить об этой или о той лошади. Но если оно не обозначает
Отчасти в этом я усматриваю причину того, почему философы сегод­
ни единичную лошадь, ни всех лошадей, тогда что же?) Точно такое же
ня отвыкают от изложения своих идей в дедуктивной форме, в вели­
потрясение испытывает идеалист, приходя к мысли, что он, говоря сло­
чественном стиле Спинозы.
вами Шопенгауэра, «познает не солнце, а только глаз, видящий солнце,
В этой статье я хочу по казать, что совершенно неверно смотреть на
философию так, будто она была призвана сформулировать теоремы, и
не землю, а только руку, которая ощупывает ее». Может быть, в таком
случае мы ничего не знаем, кроме собственного сознания?
это ей, к прискорбию, не удалось. Вся концепция меняется, когда на­
Когда вдумываешься в такие вопросы, кажется, будто разум зату­
чинают осознавать, что философия имеет дело не с открытием новых
манивается и все, даже то, что должно быть абсолютно ясным, начи­
и не с опровержением ложных положений, не с их проверкой и пере­
нает странно сбивать с толку, становится совершенно непохожим на
проверкой, как это свойственно ученым, а с чем-то совершенно иным.
себя. Чтобы выявить характерную особенность этих вопросов, следу­
Доказательства прежде всего требуют допущений. Как только в про­
ет сказать, что это не столько вопросы, сколько признаки глубокой
шлом выдвигались такие допущения, даже пробным образом, вокруг
обеспокоенности разума. Попробуем на мгновение войти в то состо­
них сразу же разворачивалась дискуссия, приводившая к более глубо­
яние сознания, которое было у Августина, когда он спрашивал: как
кому пониманию предмета. Где нет доказательств, там нет и теорем.
возможно измерять время'? Время состоит из прошлого, настоящего
(Составление списка положений, «доказанных» Платоном или Кан­
и будущего. Прошлое нельзя измерить -
том, можно рекомендовать для досуга.) Тем не менее я утверждаю, что
нельзя измерить
невозможность создать своего рода Евклидову систему философии на
оно не обладает длительностью. Конечно, Августин знал, как изме­
основе соответствующих «аксиом» не является ни простой случайно­
ряется время, и не это его интересовало. Его приводило в недоуме­
стью, ни скандалом, но глубоко коренится в природе философии.
ние, как возможно измерять время при условии, что прошедший час
И все же вопросы (и аргументы тоже) еще существуют. На самом
деле философ -
это человек, улавливающий как бы скрытые трещи­
ны в структуре наших понятий, там, где другие видят перед собой
только гладкий путь, полный банальностей.
-
оно прошло; будущее
оно не наступило; а настоящее нельзя измерить­
нельзя извлечь и поместить для сравнения одновременно с настоя­
щим часом. Или посмотрим на это так: то, что измеряется, находит­
ся в прошлом, измерение -
в настоящем: как это возможно?
Философ, размышляющий над подобной проблемой, похож на
Вопросы, но не ответы? Очень странно. Это может стать менее
глубоко встревоженного человека. Кажется, что он стремится понять
странным, если при глядеться к ним поближе. Рассмотрим два знамени­
нечто, превосходящее его понимание. Слова, в которых такой вопрос
тых примера: Ахилл и черепаха, а также изумление Бл. Августина явле­
формулируется, совершенно не раскрывают его реальную суть, кото­
нию памяти. Его изумила не какая-то поразительная черта памяти, но
рую, наверное, правильнее было бы определить как ужас перед непо­
существование памяти вообще. Чувственные впечатления, скажем запах
стижимым. Если во время путешествия по железной дороге вы нео­
или вкус, приходят к нам и исчезают. Только что они были здесь, и вот
жиданно увидите ту же самую станцию, которую только что оставили
их уже нет. Но после исчезновения их бледные копии откладываются в
позади, возникнет чувство страха, сопровождаемое, наверное, легким
хранилище памяти. Оттуда я могу извлекать их тогда и так часто, как по­
похожие тем, что не являются преходящими
-
головокружением. Точно так же чувствует себя философ, когда гово­
не­
рит себе: конечно, время можно измерять, но как это возможно? Это
как мгновенные впечат­
похоже на то, как если бы вплоть до сегодняшнего дня он беззабот­
желаю, похожие и все же странно непохожие на первоначальные
-
ления: то, что было мимолетным, сохранилось и обрело длительность.
но преодолевал эти трудности, а сегодня совершенно неожиданно за­
Но кто может сказать, как происходит это изменение?
метил их и отрешенно спросил себя: «Да как же это возможно?» Этот
Здесь сам факт памяти вызывает ощущение мистификации, кото­
рого нет в обычных вопросах, задаваемых для получения информа­
ции; и конечно же, это вопрос не о факте. Что же это?
вопрос мы задаем только тогда, когда сами факты ставят нас в тупик,
когда что-то в них поражает нас своей нелепостью.
Я предполагаю, что Кант почувствовал нечто подобное, когда нео­
Философы от Платона до Шопенгауэра сходились в том, что источ­
жиданно обнаружил в существовании геометрии неразрешимую за­
ником их философствования является удивление. Его вызывает не что­
гадку. Здесь мы обладаем суждениями настолько ясными и очевид­
то глубокое и исключительное, но именно те вещи, что бросаются нам
ными, насколько этого можно желать, суждениями, казалось бы,
в глаза: память, движение, общие идеи. (Платон: Что означает «ло­
предшествующими всякому опыту; в то же время они чудесным об­
шадь»? Единичную конкретную лошадь? Нет, так как это слово способ-
разом применимы к реальному миру. Как это возможно? В самом
84
85
Поиск ясиости
деле. может ли разум без помощи опыта каким-то непонятным обра­
Ф. Вайсман. Как я понимаю философию
к будущему, и это наводит на мысль об активности, точно так же как
зом постигать свойства реальных вещей? Геометрия, рассматриваемая
в другой раз он может представить, как его сносит течением, нравится
с этой точки зрения, повисает в воздухе.
ему это или нет. «Что же тогда в строгом смысле есть то, что движется, -
у всех нас бывают такие моменты, когда что-то совершенно обыч­
ное вдруг поражает нас странностью
-
например, когда время кажет­
события во времени или же мгновение настояшего?» -
поразится он. В
первом случае у него было впечатление, будто время двигалось, а он
ся нам удивительной вещью. Не то, что мы часто находимся в этом
оставался неподвижным, во втором -
состоянии, но в некоторых случаях, когда мы смотрим на вещи оп­
«Как же в действительности обстоит дело? -
ределенным образом, нам вдруг кажется, что они изменились, будто
неуверенным голосом. -
будто он двигался сквозь время.
наверное, произнесет он
Нахожусь ли я всегда в настоящем? Или на­
с помощью магии: они с недоумевающим выражением таращат на
стояшее всегда ускользает от меня?« В каком-то смысле верно и то и
нас глаза, и мы начинаем удивляться, те ли это предметы, которые
другое, но они противоречат друг другу. Опять же, имеет ли смысл
были нам известны всю нашу жизнь.
«Время течет», -
говорим мы. Это естественное и невинное выра­
спрашивать, в каком времени находится момент насгоящего? Да, без
сомнения, имеет. Но как это возможно, если «сейчас» есть не что иное,
жение, и тем не менее оно чревато опасностью. По выражению Нью­
как фиксированная точка, от которой в конечном счете получает свой
тона, оно течет «равномерно», С одинаковой скоростью. Что это мо­
смысл определение даты любого события.
жет значить? Когда что-то движется, оно движется с определенной
Так он мечется то туда, то обратно: «Я всегда нахожусь в настоящем,
скоростью (и скорость означает: мера изменения во времени). Спра­
и тем не менее оно ускользает сквозь пальцы: я стремлюсь вперед во
шивать, с какой скоростью движется время, то есть спрашивать, как
времени -
быстро время изменяется во времени, значит спрашивать о том, о чем
разы, и каждый по-своему вполне соответствует ситуации; но когда их
нет, меня сносит течением». Он использует эти разные об­
спрашивать невозможно. Причем время течет, опять-таки по выраже­
пытаются применить вместе, они приходят в столкновение. «Должно
нию Ньютона, «безотносительно к чему-либо внешнему». Как мы
быть, время -
должны представить это? Течет ли время безотносительно к тому, что
ным выражением лица, «Что же в коние концов есть время?» -
происходит в мире? Текло ли бы оно, если бы даже все на небе и на
он, ожидая и, быть может, надеясь, что ответ раскроет перед ним скры­
земле остановилось, как полагал Шопенгауэр? Ибо если бы это было
тую сущность времени. За сферой интеллектуального беспокойства су­
не так, говорил он, время должно было бы остановиться вместе с ос­
ществуют более глубокие его уровни -
тановкой часов и пойти с началом их движения. Как странно: время
ни со всеми размышлениями о жизни, к которым он побуждает нас. И
странная вешь», -
произнесет он, наверное, с недоумен­
спросит
страх неизбежности хода време­
течет равномерно, но без скорости и, возможно, даже без того, что
вот все эти тревожные сомнения выливаются в вопрос «что есть время?»
происходило бы в нем. Это выражение запутывает и иным образом.
(Между прочим, это намек на то, что ни один ответ никогда не устра­
«Я никогда не могу застать себя существующим в прошлом или буду­
нит всех этих сомнений, вновь и вновь вспыхивающих на разных уров­
щем», -
нях и тем не менее выражаемых в одной и той же словесной форме.)
может сказать кто-то, -
«Всякий раз, когда я мыслю, или
воспринимаю, или тихо произношу слово "сейчас", я оказываюсь в
Так как все мы знаем, что время существует, и все же не можем
настоящем, следовательно, я всегда в настоящем». Говоря это, он
сказать, что оно такое, это вызывает ощушение таинственности; и
может представлять себе настоящий момент как бы в качестве мос­
именно благодаря своей неуловимости время захватывает наше вооб­
та, с которого он взирает вниз на «реку времени». Время плавно
ражение. Чем больше мы всматриваемся в него, тем больше недоуме­
скользит под мостом, но "сейчас" не принимает участия в движении.
ваем: оно кажется переполненным парадоксами. «Что есть время?
То, что было будушим, переходит в настоящее (как раз под мостом),
Что есть это бытие, составленное из моментов, но без чего-либо, что
а затем в прошлое, тогда как наблюдатель, «субъект», или «я» всегда
движется?« (Шопенгауэр) ... Для Шелли оно «бездонное море, чьи вол­
пребывает в настояшем. Он, наверное, полагает, что «Время протека­
ны -
ет через "сейчас" -
тавить что-нибудь и читателю?
весьма выразительная метафора. Да, звучит хоро­
годы»", «безбрежный поток» для Пруста- -
ну почему бы не ос­
шо, пока он не обратится к чувствам и с самого начала не осознает:
А не в том ли ответ, что то, что мистифицирует нас, кроется в
«НО ведь мгновение уносится?» (Вопрос: Как преуспеть в бесполезной
именной форме слова «время»? Наличие понятия, воплощенного в
трате времени? Ответ: Попытайтесь, например, с закрытыми глазами
форме имени существительного, почти неизбежно вынуждает нас об­
или же глядя перед собой отсутствующим взглядом ухватить настояшее
ращаться к поиску того, именем чего оно является. Мы стремимся
мгновение, когда оно пролетает мимо.) Возможно, тогда он посмотрит
на вещи по-другому. Он представляет, как продвигается сквозь время
зафиксировать ускользаюшие оттенки с помошью неясности речи.
Ошибочная аналогия, впитанная формами нашего языка, вызывает
86
87
Поиск ясности
умственный дискомфорт (а чувство дискомфорта глубоко, когда оно
Ф. Вайсман. Как я понимаю философию
бы далеко мы ни продвинулись по ряду, всегда существует следующее
связано с языком). «Все звуки, все цвета ... пробуждают неспределен­
число, что преимущество, которым черепаха обладает в начале состя­
ные и тем не менее безошибочно узнаваемые эмоции или, как я пред­
зания, естественно, постепенно сокращаясь, тем не менее никогда не
почитаю думать, освобождают в нас бестелесные силы, отзвуки ша­
перестанет существовать и не может наступить такого момента, ког­
гов которых в наших сердцах мы называем эмоциями» (У Б. Йейтсу .
да оно станет равным нулю. Именно эта особенность ситуации, ко­
И тем не менее ответ прозаичен: спрашивайте, не что такое вре­
торую мы не понимаем, я полагаю, и повергает нас в состояние заме­
мя, а как употребляется слово «время». Легче сказать, чем сделать;
ибо, проясняя употребление языка, философ вновь подпадает под
действие чар обыденного языка -
шательства.
Но взглянем на ситуацию иначе. Попробуем применить тот же ар­
этой «сущности, обладающей пре­
гумент к минуте, тогда мы должны будем рассуждать примерно так.
имуществами отклонений» (Лuхmенберг), вновь втягивается в погоню
Прежде чем минута сможет пройти, должна пройти ее первая поло­
за призраками.
вина, затем ее четверть, затем одна восьмая и так далее ad iпfiпituш.
Путь к таким возможностям понимания полностью открывается,
Процесс бесконечный, минута никогда не закончится. Как только мы
пожалуй, только тогда, когда мы обращаемся к языкам совершенно
представляем рассуждения в этой форме, грубая ошибка бросается в
иной грамматической структуры. «Весьма вероятно, что философы
глаза: мы смешивали два смысла «никогда», -
урало-алтайской группы языков (где понятие субъекта развито слабо)
менной. Совершенно верно утверждение, что последовательность 1,
временной и не-вре­
смотрят на мир иначе и находят иные пути мысли, нежели индоевро­
1/2, 1/4, 1/8, ... никогда не заканчивается, но этот смысл слова «никог­
пейцы или мусульмане» (Нuцше)6.
да» не имеет никакого отношения ко времени. Все, что оно означа­
ет, что в числовом ряду нет последнего числа, или (что то же самое)
11
Быть может, тут стоит вспомнить, что слова «вопрос» И «ответ», «про­
что для любого числа, независимо от его местоположения в последо­
вательности, следующее за ним число может быть получено по про­
стому правилу «разделить его пополам», что и означает в данном слу­
блема» и «решение» не всегда употребляются в их самом банальном
чае «никогда»: В утверждении же, например, что человек никогда не
смысле. Вполне очевидно, что часто, чтобы найти выход из затрудне­
сможет отвратить смерть", «никогда» используется в смысле «ни В ка­
ния, мы должны действовать совершенно по-разному. Политические
кое время». Очевидно, что математическое утверждение о возможно­
проблемы решаются путем выбора определенной линии поведения,
сти перехода в последовательности чисел путем образования нового
путем создания средств изображения сокро­
числа в соответствии с правилом ничего не говорит о том, что дей­
венных мыслей и чувств персонажей; перед художниками стоит про­
проблемы романистов -
ствительно происходит во времени. Ошибка очевидна: говоря, что
блема передачи на холсте глубины или движения, стилистическая
Ахилл никогда не сможет настичь черепаху, так как разрыв, становясь
проблема выражения того, что пока еще не стало привычным, еще не
все меньше и меньше, тем не менее не исчезнет, мы перескакиваем
превратилось в клише; существуют тысячи технологических проблем,
от математического невременного смысла к временному. Если бы в
решаемых не с помощью открытия каких-то истин, а практически, и,
нашем языке существовало два разных слова для обозначения этих
конечно же, существует «социальный вопрос». В философии реаль­
смыслов, путаница никогда бы не возникла и мир был бы беднее на
ная проблема состоит не в том, чтобы найти ответ на данный вопрос,
один из своих наиболее привлекательных парадоксов. Но одно и то
а в том, чтобы его осмыслить.
же слово используется как нечто само собой разумеюшееся в различ­
Чтобы понять, в чем состоит «решение» такой «проблемы», нач­
ных значениях. В результате мы имеем нечто похожее на трюк фокус­
нем с Ахилла, который, согласно Зенону, до сего дня преследует че­
ника. Пока наше внимание поглошено, пока наш «мысленный взор»
репаху. Допустим, что Ахилл бежит в два раза быстрее черепахи. Если
прикован к тому, как Ахилл устремляется вперед, каждым своим
первоначальный отрыв? черепахи принять за 1, то Ахилл должен бу­
большим прыжком уменьшая расстояние до черепахи, один смысл
дет проходить последовательно 1, 1/2,
так безобидно прячется за другой, что остается незамеченным.
1/4, 1/8' .... Этот ряд бесконе­
чен, поэтому бегун никогда не сможет настичь черепаху. «Нонсенс!
Этот способ выявления ошибки действует и тогда, когда для
(голос математика). Сумма бесконечного ряда является конечной, а
представления головоломки используется другой ключевой термин.
именно равной 2, и это решает вопрос». Совершенно справедливое
Так как в последовательности чисел «всегда» будет следующее число,
замечание тем не менее не попадает в цель. Оно не устраняет суть го­
т. е. следующий шаг в разбиении дистанции (слово «всегда» выглядит
ловоломки, а именно приводящую в замешательство идею, что, как
столь же безупречно и невинно), то мы легко попадаем в ловушку
88
89
Поиск ясиости
Ф. Вайсман, Как я поиимаю философию
заключения, что черепаха «всегда» будет впереди Ахилла, вечно пре­
ному? Резок он или постепенен? В какой момент суждение «завтра
следуемая своим гонителем.
будет дождья начинает становиться истинным? Когда первая капля
Существует много типов головоломок: бывает навязчивое сомне­
дождя падает на землю? А если предположить, что дождя не будет, то
ями, что они видят, слышат и чувствуют так же, как я? Могу ли я
двенадцать часов пополудни? Допустим, что событие произошло, что
ние -
могу ли я вообще знать, что другие люди обладают ощущени­
быть уверен, что память не всегда меня обманывает? Существуют ли
реально материальные объекты, а не только «их» чувственные впечат­
когда суждение начнет становиться ложным? Точно в конце дня, в
суждение истинно, останется ли оно таковым навсегда? Если да, то
каким образом? Останется ли оно непрерывно истинным в каждый
ления? Существует беспокойство, подобное сомнению, - каким ви­
дом бытия обладают числа? Бывает тревожная неуверенность - сво­
бодны ли мы на самом деле? Эта неуверенность приобрела много
бы об этом подумал? Или же оно истинно только в моменты, когда о
но вопрос о том, принуждает ли нас к некоему логическому Предоп­
сы; это обусловлено не каким-то особым невежеством или нашей ту­
различных форм, одну из которых я выберу для обсуждения, а имен­
ределению закон исключенного третьего, когда он относится к суж­
дениям в будущем времени. Вот типичное рассуждение. Если сейчас
истинно, что завтра я совершу определенный поступок, скажем
прыгну в Темзу, то независимо от того, как сильно я буду сопротив­
ляться, отбиваться руками и ногами как сумасшедший, с приходом
завтрашнего дня я не смогу не прыгнуть в воду. Если же это предска­
зание сейчас ложно, то какие бы усилия я ни предпринимал, как бы
много раз ни собирался с силами и ни ободрял себя, смотрел в воду
и говорил себе: «Раз, два, три», - прыгнуть мне не удастся. Однако
момент для дня и для ночи? Даже если бы вокруг не было никого, кто
нем размышляют? В таком случае как долго оно остается истинным?
Пока длится размышление? Мы не знаем, как ответить на эти вопро­
постью; дело в другом: что-то неверно в способе употребления здесь
слов «истинный» И «ложный».
Если я говорю: «Верно, что Я был в Америке», то я говорю, что
был в Америке и не более того. То, что, произнося слова: «Верно,
что ...», -
Я беру на себя ответственность, -совершенно другое дело,
не относящееся к данному аргументу. Дело в том, что, высказывая
суждение, предваряемое словами «истинно, что», Я ничего не добав­
ляю к сообщаемой вам фактической информации. Говорить, что не­
что истинно, не значит делать это истинным: например, преступник
то, что предсказание либо истинно, либо ложно, есть необходимая
лжет в суде и тем не менее все время торжественно заверяет, поло­
истина, утверждаемая законом исключенного третьего. Кажется, что
жа руку на сердце, что говорит правду. То, что характерно для упот­
из этого следует поразительный вывод, будто уже сейчас решено, что
я буду делать завтра и каким образом, будто на самом деле логичес­
ки предопределено все будущее. Что бы я ни делал и что бы ни изби­
рал, я просто двигаюсь по заранее предначертанным путям, которые
приводят к тому, что мне предназначено жребием. Мы все в действи­
тельности марионетки. Если мы не готовы проглотигь это, то, следо­
вательно, -
и в этом «следовательно» слабый проблеск надежды _
нам открыта альтернатива. Нужно только отказаться использовать
закон исключенного третьего для суждений подобного рода, и тогда
с законностью обычной логики все будет в порядке. Описания того,
что произойдет, в настоящее время не являются ни истинными, ни
ложными. (Этот вывод был выдвинут Лукасевичем в пользу трехзнач­
ной логики с «возможным» В качестве третьего истинностного значе­
ния наряду с «ИСТинным» И «ложным».)
Выход вполне ясен. Задающий вопрос повторил ошибку очень
многих философов: дал ответ прежде, чем прекратить рассмотрение
вопроса. Ясно ли ему, о чем он спрашивает? Кажется, он допускает,
что суждение о будущем событии в настоящее время неопределенно,
не является ни истинным, ни ложным, когда же событие происходит,
суждение переходит в новое Состояние, становится истинным. Но как
ребления слов «истинный» И «ложный» И чего защитнику логичес­
кого детерминизма не удается заметить,
состоит в следующем.
Выражения «это истинно» И «это ложно», хотя они, безусловно, на­
делены силой утверждения и отрицания, не являются дескриптив­
ными. Предположим, что кто-то говорит: «Истинно, что завтра
взойдет солнце»; весь смысл этого высказывания состоит в том, что
солнце завтра взойдет: оно не радует нас дополнительным описани­
ем правдивости того, о чем говорит. Но допустим, что вместо этого
ему следовало сказать: «Сейчас истинно, что солнце завтра взой­
дет», -
это свелось бы к чему-то похожему на «солнце взойдет зав­
тра, сейчас»; что бессмысленно. Вопрос-головоломка: «Истинно или
ложно сейчас, что в будущем произойдет то-то?» -
вовсе не тот вид
вопроса, на который может быть дан ответ, действительно являю­
щийся ответом.
Это проливает свет на то, что по сути, формально было названо
«вечностью истины». Для такой истины выражение в кавычках «ис­
тинно, что ...» -
не допускает подстановки даты. Сказать о высказы­
вании «Алмаз есть чистый углерод», что оно истинно в рождествен­
ский сочельник, было бы такой же дурацкой шуткой, как сказать, что
оно истинно в Париже, а не в Тимбукту (это не значит, что в опре­
мы должны представлять себе переход от неопределенного к истин-
деленных обстоятельствах мы не можем сказать: «Да, это было истин-
90
91
Поиск ясиости
Ф. Вайсман, Как я поиимаю философию
но в те ДНИ», как это может быть ясно перефразировано без исполь­
либо 2) что он знает, что оно истинно. В первом случае он сталкива­
зования слова <истинныйе).
ется с той же самой дилеммой, а именно, что должно иметь смысл го­
Теперь уже не столь парадоксальным выглядит тезис, что фило­
соф, желая избавиться от вопроса, не должен делать одной вещи: да­
вать ответ. На философский вопрос не дают ответа, его устраняют. В
ворить: Не соответствует фактам, что идет дождь и не идет дождь». Во
втором обнаруживаются новые трудности. С одной стороны, слова
«истинно, что ...», произносимые разными людьми, означали бы раз­
чем же состоит «устранение»? В том, чтобы сделать значения слов,
ные вещи; с другой стороны, и это более пагубно для защитника фа­
используемых при постановке вопроса, столь ясными, что мы осво­
тализма, истолковывая слова в этом смысле, он сам себе роет яму. При
бодились бы от чар, которыми он околдовывает нас. Путаница устра­
допущении «сейчас ложно, что завтра он напишет письмо» не надо му­
няется напоминанием об употреблении языка, или о правилах. по­
читься вопросом, следует ли из этого, что написать такое письмо бу­
скольку его употребление может быть выражено в правилах. Стало
дет действительно невозможно, ибо эта линия поведения для него от­
быть, это было путаницей в употреблении языка или путаницей с
правилами. Именно здесь встречаются философия и грамматика.
Есть еще один момент, который требует пояснения. Когда мы го­
ворим об утверждении, например «идет дождь», что оно истинно,
крыта, логически открыта. Дело в том, что «сейчас ложно», взятое в
что метод, применяемый для ее распутывания, обнаруживает некото­
едва ли можно избежать впечатления, будто мы говорим что-то «об»
рые интересные особенности. Во-первых, мы ни к чему нашего собе­
утверждении, а именно, что оно обладает свойством истинности. Ка­
седника не принуждаем. Мы оставляем ему свободу выбрать, принять
жется, что высказать подобное суждение -
значит сказать более того,
новом смысле, означает «он все еше не знает», и сам вопрос исчезает.
Причина, по которой я углубляюсь в эту путаницу, состоит в том,
или отвергнуть любой способ употребления слов. Он может отступить
что утверждалось вначале, а именно, что идет дождь и что это утвер­
от обычного словоупотребления -
ждение истинно. Это, однако, приводит к странным последствиям.
ным -
язык не является неприкосновен­
если только таким способом он сможет объясниться. Он мо­
Ибо в каком смысле оно говорит больше? Рассмотрим сначала, при
жет даже использовать выражение сначала одним, а потом другим
каких обстоятельствах было бы уместно говорить о двух высказыва­
способом. Мы настаиваем только на одном -
ниях, что одно говорит «больше», чем другое. «Это красное» говорит
что он делает. Если мы строго следуем этому методу -
больше, чем «Это окрашено», на том очевидном основании, что мож­
изучая рассуждение,
но заключать от первого суждения ко второму, но не наоборот; так же
употреблять выражение определенным образом, а если нет, предла­
как высказывание «сегодня четверг» говорит больше, чем высказыва­
гая ему альтернативы, но оставляя решение за ним и только указывая
ние «сегодня будний день». Стало быть, сам этот критерий предпола­
каковы будут последствия такого употребления слов, -
гает, что если даны два высказывания р и q, то р говорит больше, чем
не может возникнуть. Споры возникают, только если в этой проце­
q, если -р.о имеет смысл, ар. -q противоречиво. У того, кто придер­
дуре пропущены определенные шаги, так что создается впечатление,
он должен понимать,
спрашивая его на каждом шагу,
тщательно
хочет ли
он
никакой спор
живается взгляда, что «р истинно» говорит больше, чем р (р означа­
будто мы что-то утверждаем, добавляя к мировым проблемам новое
ет, например, «Идет ложль»), можно потребоватьразъяснения, что он
яблоко раздора. Это был бы правильный метод недогматического фи­
понимает под этим. Применяет ли он слово «больше» в только что
лософствования. Трудность этого метода -
разъясненном смысле? Если да, то в результате получается курьез­
предмета, которое позволяет легко охватить его, упорядочивая случаи
в таком представлении
ное следствие, что должно иметь смысл утверждать конъюнкцию
и способы их взаимосвязи рассуждений о нем с помощью опосреду­
-р.а, т. е. в нашем случае «Неверно, что идет дождь, и идет дождь».
ющих звеньев так, чтобы можно было получить ясный синоптичес­
Поскольку это явно не то, что он имел в виду, ТО что же он все-таки
кий взгляд на целое.
имел в виду? Мы не возражаем ему, а просто напоминаем о том, как
он употреблял эти слова всегда, в нефилософскихконтекстах. А за­
опровержения какого бы то ни было «философского взгляда». По­
тем указываем, что если, говоря то, что он хотел сказать, он все еще
скольку у нас нет никаких взглядов, мы можем позволить себе смот­
намерен употреблятьэти слова в обычном смысле, то это приведет к
абсурду. Все, что мы делаем, призвано помочь ему осознать его соб­
ственную практику. Мы воздержинаемсяот какого бы то ни было ут­
верждения. Его дело объяснить, что он имеет в виду. Наверное, он
реть на вещи как они есть.
Во-вторых, мы не используем аргументов для доказательства или
Далее, мы только описываем; мы не «объясняем». Объяснение в
смысле дедуктивного доказательства не может удовлетворить нас, так
как оно только откладывает вопрос: «Почему именно эти правила, а
скажет, что, приписывая истину данному суждению, он хочет выра­
не другие?» Следуя такому методу, мы не хотим давать объяснений.
зить либо 1) что оно «соответствует факту» или чему-то подобному;
Все, что мы делаем, состоит в описании употребления или составле-
92
93
Поиск ясности
нии таблиц правил. Поступая так, мы не совершаем каких-то откры­
Ф. Вайсман, Как я понимаю философию
конечно. Сомнению суждено рассеиваться. Но сомнения скептика
тии: в грамматике нет ничего, что следовало бы открывать. Грамма­
никогда не исчезают. Сомнения ли это или же псевдовопросы? Они
тика автономна, она не определяется реальностью. Указание причин,
кажутся такими, если только о них судить по двойным стандартам -
обязанное фактически привести к цели и ведущее к тому, что далее
здравого смысла и обыденной речи. Подлинная трудность кроется го­
не может быть объяснено, не должно удовлетворять нас. В граммати­
раздо глубже: она возникает из скептического сомнения в тех самых
ке мы никогда не спрашиваем «почему?»,
фактах, которые лежат в основе употребления языка, в тех постоянных
Но разве это не ведет к тому, что сама философия «исчезает»? Фи­
особенностях опыта, что делают возможным образование понятий,
лософия устраняет те вопросы, которые можно устранить с помощью
которые фактически выпадают в осадок в процессе употребления
такого подхода. Хотя и не все. Упования метафизика на то, что луч
большинства обычных слов. Предположим, что вы совершенно ясно
света может осветить тайну существования этого мира, или непости­
видите перед собой предмет, скажем трубку, и когда вы собираетесь
жимый факт его постижимости. или «смысл жизни» -
ее поднять, она растворяется
всегда облаче­
ны в слова, даже если можно было бы показать, что подобные вопро­
13 воздухе; тогда 13ы, наверное, подума­
ете: «Боже, я схожу с ума» или нечто подобное (если ситуация не по­
сы лишены ясного смысла или вообще не имеют смысла. Нельзя
зволяет вам заподозрить, что это какой-то хитрый трюк). Если бы по­
уменьшить тот страх, который они пробуждают в нас. В попытках
добный опыт был достаточно частым, на чем тогда мог бы настаивать
«разоблачить» их есть что-то мелочное. Волнение сердца не унять ло­
скептик? Были бы вы готовы устранить связь между различными
гикой. Тем не менее философия не исчезает. Она обретает свою ве­
ощущениями, которая образует прочное ядро нашего представления
сомость, свое величие благодаря значимости тех вопросов, которые
о пространственном объекте, уничтожить то, что создано языком, -
она разрушает. Она опрокидывает идолов, и именно важность этих
расстаться с категорией предметности? И неужели вы тогда смогли
идолов придает философии ее значение.
бы жить во дворце из цветовых пятен и прочего, что поставляет нам
Теперь, пожалуй, понятно, почему поиски ответов на вопросы та­
кого типа обречены на неудачу, терпят неудачу. Это -
не реальные
вопросы, требующие информации, но «замешательства, ощущаемые
теория чувственно данного, в разобъективированном, десубстанциа­
лизированном мире феноменалистов
<...> Именно поэтому скептик
старается выразить себя в языке, который не годится для этой цели.
как проблемы» (Витгенштейю, которые исчезают, когда почва расчи­
Он выражается вводящим в заблуждение образом, когда говорит, что
щена. Если философия развивается, то не путем прибавления новых
сомневается в таких-то фактах: его сомнения столь глубоки, что воз­
положений к уже имеющемуся у нее списку, а путем преобразования
действуют на плоть самого языка. Ибо то, в чем он сомневается, уже
всей интеллектуальной сцены и, как следствие, путем уменьшения
воплошено в самих формах речи, например в том, что сконденсиро­
числа вопросов, которые приводят нас в замешательство и сбивают с
вано в употреблении слов, обозначающих предметы. В момент, ког­
толку. Философия, понимаемая таким образом, является одной из ве­
да он стремится проникнуть в эти глубоко залегающие пласты, он
ликих освободительных сил. Ее задача, по словам Фреге, в том, что­
взрывает язык, на котором обсуждает свои сомнения, -
бы «освободить дух от тирании слов, разоблачая заблуждения, кото­
жется, что он несет околесицу. Но это не так. Чтобы полностью вы­
рые почти неизбежно возникают при употреблении речи».
разить его сомнения, язык следовало бы отправить в переплавку.
в итоге ка­
(Намеком на то, что требуется, может служить современная наука,
III
где все устоявшиеся категории
странства -
-
предметности, причинности, про­
следует революционизировать. Это требует по меньшей
Что же, только критицизм и ничего по сушеству? Философ как рас­
мере создания какого-то нового языка, а не выражения новых фак­
сеиватель тумана? Если бы это было все, на что он способен, я бы
тов при помощи старого.)
пожалел его и оставил в покое. К счастью, это не так. С одной сто­
Если подойти к делу таким образом, позиция скептика предстает
роны, философский вопрос, если им заниматься достаточно долго,
в новом свете. Он размышляет о возможностях, лежащих далеко за
может привести к чему-то позитивному, например к более глубоко­
пределами нашего современного опыта. Если серьезно принимать его
му пониманию языка. Возьмем скептические сомнения в отношении
сомнения, то они приводят К наблюдениям, проливающим новый
материальных объектов, сознаний других людей и т.п. Первой реак­
свет на основу языка, показывая, какие возможности открыты наше­
цией могло бы стать заявление: эти сомнения безосновательны.
му мышлению (а не обыденному языку) и по каким путям следовало
Обычно, когда я сомневаюсь, окончу ли эту статью, через некоторое
бы продвигаться, если бы структура нашего опыта отличалась от
время моим сомнениям приходит конец. Я не могу сомневаться бес-
ныне существующей. Эти проблемы не надуманны: они позволяют
94
95
Поиск ясности
Ф. Вайсмаи. Как я понимаю философию
нам осознать то обширное основание, в когором укоренен всякий
ными числами, сравнить с бесконечностью, представленной всеми
современный опыт и к которому приспособился язык; таким обра­
точками пространства? Иначе говоря, можно ли об одной сказать, что
зом, они выявляют огромный опыт, накопленный в процессе упот­
она меньше, чем другая, или равна ей? Вопрос, когда он был впервые
поставлен, не имел ясного смысла, возможно, не имел никакого
ребления наших слов и синтаксических форм.
С другой стороны, [рассматриваемый] вопрос может постигнуть
иная участь, нежели простое устранение: он может перейти в науку.
смысла вообще. Тем не менее он направлял
r. Кантора в его замеча­
тельном исследовании. Прежде чем была открыта теория мно­
Например, Фреге в своих исследованиях руководствовался философ­
жеств, -
скими мотивами, а именно стремлением получить определенный от­
действовал в качестве указателя, приблизительно указывающего на
или лучше было бы сказать «изобретена»? -
этот вопрос
вет на вопрос о природе арифметических истин -
являются ли они
какую-то пока не отмеченную на карте область мышления. Наверное,
аналитическими или синтетическими, а рпоп или а posteriori. Исходя
это лучше выразить, сказав, что он ведет наше воображение в данном
из этого вопроса и исследуя его со всей возможной строгостью, он
направлении, стимулирует исследование на новых путях. Такие воп­
смог поднять целый пласт проблем научного характера; следуя в этом
росы не «устраняются»: они разрешаются, но только не в существу­
направлении, он создал новый инструмент, логику, которая по тон­
ющей системе мышления, а путем создания новой концептуальной
кости, области применения и мощи далеко превзошла все то, что по­
системы -
такой, как теория множеств, -
где подразумеваемый и
нималось под этим словом раньше. Предмет, по сей день обнаружи­
смутно прозреваемый смысл находит свое полное воплощение. Сле­
вающий новые и неожиданные глубины.
довательно, они служат стимулами для построения таких систем, они
Правда, вопрос, из
которого исходил Фреге, был сформулирован не очень ясно из-за
неточиости кантовских терминов, в которых он был выражен.
Можно написать целую главу о судьбе вопросов, их любопытных
приключениях и трансформациях -
как они преврашаются в другие
указывают из еще-не-осмысленного на осмысленное.
Вопрос является первым осторожным шагом разума в странствиях,
которые выводят его к новым горизонтам. Н игде гений философа не
проявляется столь поразительно, как в новом типе вопроса, который
и в этом процессе остаются теми же самыми. Первоначальный воп­
он ставит. Страсть вопрошания -
рос может рассыпаться почти как персонаж сновидений. Приведем
место. То, что его вопросы не совсем ясны, не столь важно в сравне­
вот что отличает и определяет его
лишь несколько примеров: можно ли построить логику целиком и
нии с их постановкой. Ничто так не ограждает от совершения откры­
полностью формальным способом, т. е. не привнося каких-то по­
тий, как ясное мышление. Неплохо призывать к ясности, но, когда это
сторонних идей, таких, как употребление языка и всего, что с этим
связано? Можно ли каким-либо способом полностью описать ариф­
становится навязчивой идеей, она способна подавить живую мысль в
зародыше. Это, я опасаюсь, один из плачевных результатов Логичес­
метику «изнутри»? Или же любая интерпретация будет включать не­
кого Позитивизма, не предвиденный его основателями, но столь пора­
который остаток эмпирического? Эти вопросы породили широкие
зительный у некоторых его последователей. Взгляните на этих людей,
исследования по интерпретации формальных систем математики.
охваченных неврозом ясности, околдованных страхом, косноязычных,
Вопрос о том, насколько верна логическая интуиция, разделился
непрерывно спрашивающих себя: «А теперь имеет ли это совершенно
на пучок вопросов, относящихся К теории логических типов, ак­
правильный смысл": Представьте себе пионеров науки -
сиоме выбора и Т.П., а по сути перерос в значительно более фунда­
Ньютона, создателей неевклидовой геометрии, физики поля, теории
ментальный вопрос -
бессознательного и бог знает еще чего, представьге, что они на каждом
является ли «правильной» обычная логика при
Кеплера,
ее сопоставлении с системой вывода, развитой интуиционистами.
шагу задают себе этот вопрос -
Или: существуют ли в математике неразрешимые вопросы, не в огра­
способность творчества. Н и один выдающийся первооткрыватель не
вернейшее средство подорвать всякую
ниченном смысле, как об этом говорил Гедель, а в смысле абсолют­
действовал в соответствии с девизом «Все, ЧТО можно сказать, можно
ном? Существуют ли естественные границы обобщения? Интересно
сказать ясно». Некоторые величайшие открытия даже возникли из сво­
наблюдать, как от подобного вопроса, не слишком точного, в чем-то
его рода первоначального замешательства. (Кое-что надо сказать в
неясного, отделяются новые и лучше сформулированные вопросы:
пользу замешательства. Со своей стороны, я всегда подозревал, что яс­
исходный вопрос -
в случае Фреге по преимуществу философский -
порождает научное потомство.
Теперь следует отметить кое-что еще - как эти вопросы становят­
ся не только точными, но и ясными (что не одно и то же). Для иллю­
страции: можно ли бесконечность, представленную всеми натураль-
96
ность является последним прибежищем тех, кому нечего сказать.)
Великий разум является великим вопрошателем< ... >
Но здесь на карту ставится вопрос о том, как избежать господства
лингвистических форм. Как часто мы просто следуем по путям, про­
торенным бесчисленным повторением одних и тех же способов выра7- 3436
97
Поиск ясности
женин, когда мы, ничего не подозревая. говорим: «Время течет», -
Ф. Вайсман, Как я понимаю философию
и
проницательного анализа мы устранили факторы, подсказавшие воп­
неожиданно, сталкиваясь (скажем) с парадоксом Августина, утрачива­
рос. Суть этого процесс а в том, что он ведет вопрошающего к како­
ем самодовольство. Сушествуюший язык. предлагая нам только опре­
му-то новому аспекту, притом ведет с его добровольного согласия. Он
деленные, стереотипные формы выражения, вырабатывает привычки
соглашается
мышления, которые почти невозможно разрушить. Такой формой нв­
поиски. Принудить того, кто не хочет следовать новому направлению,
ляется, например, схема деятеля -
действия индоевропейских языков.
Насколько глубоко их влияние, можно догадатъся по декартовокому
выводу, идущему от мышления к существованию агента,
от мышления, агента, который мыслит, -
ego отличного
вывод для нас вполне есте­
ственный и убедительный, так как он поддерживается всей традици­
ей языка. Другим примером может служить одержимость Фреге вопро­
сом «Что такое число?». Поскольку мы можем говорить о «числе пять»
(ше пшпоег five), то пять, рассуждал Фреге, должно быть собственным
именем сущности, разновидности платоновского кристалла, указыва­
емой с помощью определенного артикля. (Мой китайский ученик од­
нажды сообщил мне, что вопрос Фреге нельзя задать по-китайски, где
«ПЯТЬ» употребляется только в качестве числительного в контекстах
типа «пять друзей», «пять лодок» И т.п.) Кроме того, когда мы говорим
с этим
нашего
оказывают воздействие смутным, неопределенным образом. Подобные
ет наше мышление в определенном направлении. И, осмелюсь доба­
вить, именно благодаря текучей, полуоформленной. сумеречной
в природу того,
мы
стремимся
к чему он стремится
прежде
всего,
-
увидеть конст­
исходит ТО, что больше похоже не столько на доказательство какой­
нибудь теоремы, сколько на изменение его точки зрения, или на
расширение его проницательности (il1sight). Проницательность [инту­
ицию, понимание] нельзя облечь в форму теоремы, и в этом кроется
более глубокая причина того, почему дедуктивный метод обречен на
понимание
невозможно
продемонстрировать с
помощью
Наконец, задающий вопрос в ходе обсуждения должен принять
ряд решений. Это тоже делает философскую процедуру совсем непо­
хожей на логическую. Например, он сравнивает свой случай с анало­
гичными случаями и должен
вынести суждение,
насколько сильны
эти аналогии. Именно ему судить, насколько он склонен принимать
эти аналогии: он не обязан слепо следовать им, как раб.
Наука богата вопросами такого типа. Строго говоря, это не науч­
ные вопросы, и тем не менее ими пользуются ученые; они являют­
ся философскими вопросами, и тем не менее философы не пользу­
ются ими.
природе этих аналогий почти невозможно избежать их воздействия.
Если мы попадаем под их обаяние, это наша проблема. Используем
анализа
влиянию языкового поля, или же (что то же са­
рукцию понятий И формы, В которых он выражает свой вопрос. Про­
шаблоны воздействуют на нас, как и тысячи явных аналогий: они дей­
ствуют, можно сказать, подобно силовому полю, которое ориентиру­
свои
мое) помочь вопрошающему достичь более глубокого проникновения
ше. Склонность толковать его таким образом, а именно как суждение
этих аналогий не нуждается в нашем осознании: достаточно, если они
критического
противодействовать
неудачу:
придет на ум. Важно отметить, что, поступая так, мы сравниваем вы­
оставляет
нии; но все это может быть достигнуто только с его согласия. С по­
мощью
доказательств.
ражение с аналогичными формами, но не менее важно, что ни одна из
наконец
нельзя, можно лишь расширить поле видения вопрошающего, осла­
о данном суждении, что оно истинно, кажется, будто мы говорим что­
о суждении, столь сильна, что мысль об иной интерпретации едва ли
и потому
бить его предрассудки, сориентировать его взор в новом направле­
то «О» нем -
что свидетельствует о силе субъектно-предикатного кли­
руководством
Вот что я хотел сказать 13 этом разделе и не сказал или сказал толь­
ко наполовину.
такой образ: как хороший пловец должен быть способен плыть против
1. Философия -
это не только критика языка. При подобном ис­
течения, так и философ должен овладеть чрезвычайно трудным искус­
толковании ее цель является слишком узкой. Она критикует, снима­
ством мышления, осуществляемого невзирая на устоявшийся язык,
ет, перешагивает через все предрассудки, ослабляет все строгие и же­
вопреки всем и всяческим клише
.
... Философ рассматривает вещи через приэму языка, но сбитый с
сткие способы мышления, независимо от того, кроется ли их
источник
толку, скажем, какой-то аналогией, неожиданно видит предметы 13 но­
вом, необычном свете. Мы можем справиться с этими проблемами,
только углубляясь в почву, из которой они произрастают. Это значит
13 языке или в чем-то еще.
2. Прорыв к более глубокому постижению -
вот что сушественно
в философии, и это является чем-то позитивным, а не просто рассе­
иванием тумана и разоблачением ложных проблем.
осветить основание, на котором сформировался вопрос; при более яс­
3. Постижение [интуицию] нельзя выразить с помощью теоремы,
ном восприятии некоторых решающих понятий один вопрос транс­
и, следовательно, оно не может быть продемонстрировано [путем
формируется в другой. Это не значит, что на него ответили в общепри­
доказательства] .
нятом
смысле.
Скорее,
с
помощью
98
более
глубокого
и
7"
99
Поиск ясиости
4. Философские аргументы, все без исключения, логически бе­
зупречны: на самом деле, они выявляют то, что действительно про­
исходит, -
неслышное и терпеливое подтачивание категорий по
всему полю мышления.
5. Их цель в том, чтобы открыть нам глаза, помочь нам увидеть
предметы иначе -
с более широкой точки зрения, свободной от не­
верных истолкований.
6. Существенное различие между философией и логикой состоит
в том, что логика принуждает нас, тогда как философия оставляет нас
свободными: в философской дискуссии мы продвигаемся щаг за ша­
гом, чтобы изменить наш угол зрения, например чтобы перейти от
Ф. Вайсман, Как я понимаю философию
следует искать свои посылки философу? В науке? В таком случае он бу­
дет заниматься наукой, а не философией. В суждениях обыденной жиз­
ни? В частных суждениях? В таком случае он никогда не сможет выйти
за их рамки ни на шаг. В обших суждениях? Если так, то тут же встает
множество гневно звучащих вопросов. По какому праву он переходит от
«некоторых» ко «всем»? «<Обобщать -
значит быть Идиотом». -
У
Блейк.) Может ли он быть уверен, что его посылки установлены с такой
ясностью и точностью, что не может закрасться и тень сомнения? Мо­
жет ли он быть уверен, что они носят содержательный характер, не яв­
ляются аналитическими, пустыми, скрытыми определениями? И т.д. И
т.п. Может ли он быть уверен, что они истинны? (Как он может") И
одного способа постановки вопроса к другому, а это, вместе с нашим
если даже допустить, что реально дело обстоит не так, что все эти тре­
добровольным согласием, очень серьезно отличается от дедуцирова­
бования можно выполнить, остается все же одна проблема, встающая
ния теорем из данной совокупности посылок. Перефразируя Канто­
ра, можно сказать: сущность философии состоит в ее свободе.
перед ним, когда приходит время выводить следствия: может ли он твер­
до знать, как оперировать этими терминами? (Откуда он может это
знать?) Я не выдаю секрета, когда говорю, что обычные правила логи­
IV
Существует точка зрения, согласно которой философия есть одно из
ки часто не срабатывают в естественной речи -
факт, обычно замалчи­
ваемый в книгах по логике. Действительно, слова обычного языка так
многозначны, что всякий может толковать их смысл по своему усмотре­
проявлений интеллекта, а философские вопросы можно решить пу­
нию, а от этого их «логика» становится странной. (Необъятный простор
тем аргументации,
и решить убедительно, если только знать, как к
для «естественной логики»: мы знаем, что мы несчастны, поэтому мы
ним ПОДСТУПИТЬСЯ.
НО что мне представляется странным, так это то,
что я не могут найти действительно добротной аргументации; и бо­
лее того, только что рассмотренный
при мер заставляет усомниться,
можно ли вообще найти какой-либо неопровержимый аргумент. Из
этого затруднения я склонен сделать новый и в чем-то шокирующий
вывод: дело безнадежно. Ни один философ никогда и ничего не до­
казал. Сама эта претензия несостоятельна. Я должен просто сказать
вот что. Философские аргументы не являются дедуктивными, следо­
вательно, они не строги и потому ничего не доказывают. Тем не ме­
нее они действенны.
Прежде чем перейти к существу дела, я хочу показать, сначала в
являемся несчастными. Мы знаем, что мы несчастны; поэтому мы вели­
чественны. -
Паскаль", «Если она скончалась, то она скончалась»­
следует ли из этого, что она не скончалась? Если да, то по какому пра­
вилу? «Если бы я верил, я был бы очень глуп» -
следует ли из этого, что
я этому не верю? Естественный язык содержит свои собственные логи­
ческие проблемы и в большом количестве'")
Это приводит меня к следующему пункту. Обыденный язык про­
сто не обрел «твердость», логическую твердость, чтобы из него высе­
кать аксиомы. Нужно нечто подобное металлу, чтобы из него выко­
вывать дедуктивную систему, такую, как Евклидова. А обыденная
речь? Если вы приступаете к выведению следствий, она вскоре ста­
общих чертах, насколько несостоятелен взгляд, согласно которому в
новится «мягкой», В какой-то момент -
философии при меняются строгие аргументы. Первый насторажива­
успехом вы можете вырезать камеи на поверхности суфле. (Я считаю,
ющий знак, пожалуй, можно увидеть уже в том известном факте, что
самые выдающиеся умы не находили согласия между собой; то, что
что язык пластичен, он поддается воле к выражению, пусть даже це­
казалось неоспоримым одному, по-видимому, не имело никакой
силы в глазах другого. В строгой системе мышления такие расхожде­
ния невозможны. То, что они существуют в философии, служит ве­
сомым подтверждением того, что ее аргументы не имеют той логи­
ческой строгости, какой обладают аргументы в математике и точных
науках.
мягкой как пух. С таким же
ной некогорой ясности. В самом деле, как бы он мог выражать то, что
не соответствует клише? Если бы логики добились своего, язык стал
бы ясным и прозрачным, как стекло, но и таким же хрупким; и ка­
кой был бы толк в изготовлении стеклянного топора, который разби­
вается в тот самый момент, когда вы пользуетесь им. Но язык не
тверд. Именно потому в философии опасно искать посылки вместо
того, чтобы спуститься на землю, отступить и сказать: смотри).
Большинство философских аргументов, дабы игнорировать постро­
Далее, принято считать, что аргументы должны включать в себя умо­
заключения, а умозаключения должны с чего-то начинаться. Ну а где же
ения а la Спиноза, вращаются вокруг того, что «может» И «не может»
100
101
Поиск ясности
Ф. Вайсман, Как я понимаю философию
быть сказано, и вопросы какого вида «надлежит» И «не надлежит» за­
смотрению собственных взглядов. Наконец, поверхностному взгля­
давать. Много мастерства и изобретательности было потрачено на
ду кажется, что философ занят по большей части тем же самым, что
является ли определенная метафора «есте­
и логик, например выявлением неточных связей в рассуждении или
ственной», а определенный способ выражения «надлежащим». Было
прояснение вопросов -
построением доказательства, но это не должно вводить нас в заб­
бы неправильно обходить молчанием тот факт, что подобные сообра­
луждение. Ибо если философу надлежит конструировать строгие до­
жения, явно имея отношение к вопросам стиля, действительно уси­
казательства, где же теоремы, установленные с их помощью? Что
ливают аргументацию, играют весьма важную и порой решающую
должен он предъявить в качестве ре.зулыата своих трудов? Я сфор­
роль в способе, которым они позволяют смотреть на предмет. Про­
мулировал эти вопросы не по собственному капризу. Они навязы­
сматривая, проверяя и сравнивая различные способы выражения, ко­
ваются
торые концентрируются вокруг определенных ключевых понятии,
на предмет. И разве истоком этих трудностей не является природа
например «воображение», «память», «удовольствие», мы улавливаем
самой философии?
каждому,
кто стремится
к ясному и непредвзятому взгляду
первый проблеск того, что подчас называется «логикой'> этих поня­
тий. Но можно ли ИЗ этого что-нибудь доказать'? Можно ли доказать,
v
что определенный способ выражения является «надлежащим»? (По­
мните, нет такой вещи, как определение «хорошо построенной фор­
Теперь я перехожу к рассмотрению некоторых философских аргумен­
мулы-.) Каждый философ всего лишь совершил попытку -
тов, особенно тех, что, как думают, убедительно свидетельствуют о
ничего
большего ни один из них так и не предпринял. Каждый использует
прогрессе философии, чтобы понять, дают ли они основание смяг­
слова таким образом, он оставляет их как есть; и это совершенно пра­
чить защищаемый здесь взгляд. Вот только несколько классических
вильно. Ибо какие доводы он мог бы привести в любом случае'? Уже
примеров. Одним из них является знаменитое рассуждение Юма, по­
здесь, на самом пороге, идея философского доказательства начинает
казываюшее, что отношение причины и действия внутренне отлич­
звучать несерьезно.
но от отношения логического основания и следствия. В чем состоит
«А, значит возможно только обыденное употребление языка?» Со­
ЭТО «доказательство»? Оно напоминает нам о том, что мы уже знали:
вершенно верно; но даже если так, это не означает, что «нельзя» упот­
внутренне
реблять язык по-другому. Для иллюстрации: «застывшая музыка» -
ствие; никакого противоречия не возникнет, если допустить, что оп­
«говорит» ли это вам что-нибудь'? Наверное, нет; и тем не менее такое
ределенное событие, «причина», может сопровождаться не своим
выражение, как «Архитектура есть застывшая музыка» (Гёmе), точно
обычным действием, но каким-то другим событием. Что следовало
противоречиво утверждать основание
и отрицать след­
передает суть дела. Выражение «Руки полны тупых воспоминаний»
бы ответить на вопрос: «Является ли это доказательством?» Опреде­
звучит странно до тех пор, пока вы не набредете на него в прустовском
ленно, это не тот вид доказательства, который можно обнаружить в
контексте. Воля к пониманию не отступает даже перед противоречи­
дедуктивной системе. Почти то же относится к аргументу Беркли,
ем, этим пугалом логиков: она трансформирует их, вырывая новый
когда он говорит, что при всем старании, он не может вызвать в сво­
смысл из явной бессмыслицы. «<Тьма при избытке света», «Сияющий
ем уме абстрактную идею треугольника, именно треугольника без ка­
мрак Платона» -
только чтобы напомнить читателю два при мера из
кой-либо конкретной формы, так же как он не может постичь идею
Кольриджа.) Существует около 303 причин, почему мы иногда выра­
человека, лишенного свойств. Является ли это доказательством? Он
жаем себя в противоречии и вполне понятным образом.
указывает на очевидное. (Только требуется гений, чтобы увидеть это.)
Результат: нельзя даже доказать, что данное выражение является
Не является строгой и моя собственная аргументация против ло­
естественным, полезной метафорой, правильным вопросом (или та­
гического фатализма. Решающий шаг состоит в следовании некото­
ким, который нельзя задавать), расстановкой слов, выражающих зна­
рой аналогии с другими случаями. Моя аргументация аналогическая,
чение или лишенных его. Ничего подобного доказать нельзя.
а не логическая. Сходным образом аргумент, использованный против
Два других момента усиливают сказанное. Иногда в философс­
ких дискуссиях мы вообще не приводим доводы, а просто поднима­
ем множество вопросов -
Зенона, не является окончательным. (У меня нет возможности рас­
пространяться об этом.)
метод, блестяще используемый Райлом. В
А вот еще два при мера, один из общераспространенной разновид­
самом деле, град ошеломляющих вопросов, безусловно, нельзя опи­
ности аргументов, применяемых сегодня философами, другой взят у
сать как доказательство, и а [опюп как доказательство логическое,
Аристотеля.
и, однако же, это не в меньшей степени побуждает вернуться к рас-
102
103
Поиск ясностн
Когда мы говорим о ком-то, что он «видит» или «слышит» само­
лет, или «замечает», «обнаруживает» жаворонка в небе, или что он
«чувствует вкус» или «ощущает запах» жареной свинины, мы не при­
писываем ему деятельности. То, что всякое «видение» не является ви­
дом действия, можно проиллюстрировать, например, привлекая вни­
Ф. Вайсман. Как я понимаю философию
поток музыки, то медленной и плавной, то дикой и пьяняшей. Если
в одном случае я говорю, что наслаждался ею, как будто нежась по
солнцем или же смакуя вино мелкими глотками, то в другом -
сле­
дуя ее натиску и наслаждаясь ею как морским штормом, я неожидан­
но захлебываюсь дыханием -
разве это звучит совершенным нонсен­
мание к тому факту, что мы не используем настоящее длительное
сом? Так что в удовольствии, по-видимому, есть временной фактор.
время. Мы говорим: «Я вижу часы», «1 see tl1e clock», а не «1 ат seeing
the clock» (исключая дЖ.Э. Мура, который, как это ни странно, по­
стоянно говорит, что он «is веешя l1is right папс»), тогда как совершен­
менты ееаиспо ad absurdum и бесконечного регресса. Прежде чем пе­
но правильно говорить: «Я гляжу на часы, прислушиваясь к их тика­
реть, как они работают на своей родине, в математике.
нью», а также и в других случаях. Далее, хотя и правильно говорить:
«Я забыл опустить в почтовый ящик письмо», никто не скажет: «Я
забыл увидеть почтовый ящик»
Не имеет смысла спрашивать вас,
когда вы смотрите на меня, является ли ваше видение легким или
Среди наиболее мощных орудий философских баталий -
аргу­
рейти к оценке этих форм рассуждения, было бы полезно рассмот­
Позвольте мне выбрать в качестве типичного случая доказатель­
ство, что 2 является иррациональным числом. Если бы это число
было рациональным, мы могли бы найти два таких целых числа т и
n, что
трудным, быстрым или медленным, заботливым или небрежным, ви­
дите ли вы меня умышленно и закончили ли вы видеть меня. Таким
образом, это доказывает, что восприятие не является действием (ар­
гумент, используемый мною на лекциях).
Пункт, подлежащий проработке, состоит в том, что этот аргумент
не является окончательным. Как бы странно это ни звучало, «Я за­
кончил видение вас» -
сказать можно, хотя и при совершенно осо­
бых обстоятельствах. Человек с ослабленным зрением, не способный
охватить форму в качестве целого и, наверное, вынужденный осмат­
ривать лицо постепенно в поисках каких-то характерных черт, может
сказать, и это вполне понятно: «Теперь Я закончил видение вас». В
некоторых обстоятельствах мы также оказываемся не в лучшем поло­
жении, например, когда при вспышке магния мы смотрим на какую­
либо сцену и жалуемся: «Слишком быстро, я не смог увидеть». Ка­
жется, что между этим случаем и обычными обстоятельствами имеет
место не более чем различие в степени. Определенно, это необычные
случаи, но что бы вы подумали о математике, чьи теоремы рушатся
при при мене нии их к чуть-чуть измененным кривым?
Для следующего при мера я выбираю удовольствие. Аристотель,
критикуя Платона, указывал, что если бы удовольствие было процес­
сом, происходящим во времени, то можно было бы наслаждаться
чем-то быстро или медленно -
довод, почти неожиданный по своей
разрушительной силе. Безусловно, говорить так очень и очень стран­
но. Тем не менее если я напрягу воображение, то смогу представить
себе ряд обстоятельств, при которых говорить подобное было бы
вполне естественно. Например, когда, слушая музыку, я следую мед­
ленному и плавному ритму, то кажется, что мое наслаждение в неко­
торых отношениях отличается от того, что происходит при восприя­
тии волнующей части музыкального произведения. Кажется, что сам
характер моего наслаждения меняется, как только в него вливается
104
Далее мы можем рассуждать следующим образом. Так как т' яв­
ляется четным, то m должно быть четным; отсюда m = Тт',
Подстановка дает
2т~ = n 2 (2)
Так как n2 является четным, то и 11 должно быть четным; следова­
тельно, п = 2т. Подстановка дает
т~ = 2т2 (3)
Если, далее, существуют два целых числа т и n, которые находятся
в отношении (1), то они должны иметь половины, которые находят­
ся в точно таком же отношении (3), они же должны иметь половины,
которые находятся в том же самом отношении и так далее ad infinitum;
что, очевидно, невозможно, так как т и п являются конечными. Сле­
довательно, гипотетическое допущение (1) несостоятельно и (2) не
может быть рациональным. Что и требовалось доказать. Таков про­
тотип опровержения с помощью бесконечного регресса.
Доказательства этого типа применялись и вне математики. Одна­
ко, приглядываясь к ним чуть внимательнее, я начинаю колебаться.
Один пример проиллюстрирует мои сомнения. Вот аргумент, исполь­
зуемый против механических моделей. Если упругие свойства веще­
ства можно было бы объяснить как следствие электрических сил, с
которыми взаимодействуют молекулы, то, очевидно, бессмысленно
объяснять действие электрических сил как результат свойств упруго­
сти механической среды, «эфира». Поступать так -
105
значит идти по
Поиск ясности
кругу: упругость объясняется в терминах электрической СИЛЫ, а
электрическая сила - в терминах УПРугости; тогда как Попытка выр­
ваться из круга путем Допущения, что упругость эфира Является
следствием «электрических сил», деиствуюши, между частицами
эфира, а эти - упругими свойствами эфира второго порядка, вы­
нуждает к бесконечному ряду шагов редукции. Таким образом, ме­
ханистическая программа столкнулась с дилеммой, обе стороны ко­
торой в равной мере фатальны.
Убийственный аргумент, не так ли? Я прекрасно могу представить
возражение неустрашимого поборника проигранного дела: «Ни гра­
на регресса. Да, эфир является упругим, однако не в том же смысле
чт~ и пружина: если Упругость вещества Можно свести к электричес~
кои силе, то упругость эфира, Являющегося Основным постvлатом те­
ории, нельзя редуцировать к чему-либо далее». А этим рушится И ар­
гумент.
Скажут, что это неубедительно. Согласен. Я не настолько слаб
умом, чтобы отстаивать сохранение механических моделей и всего
остального. Моя цель состоит в том, чтобы понять, является ли это
-опровеожеиие» неотразимым. Вовсе нет. Защитника моделей не так
легко вытеснить с его позиций. Всегда существует способ избежать
дилеммы или, если угодно, УВИльнуть от нее - способ, который па­
рирует аргумент. Он просто показывает, что цепляться за модели та­
кого сорта в данных обстоятельствах весьма неестественно. Но ска­
зать, что что-то неестественно, не значит утверждать, что оно
логически невозможно; тем не менее это то, что аргумент должен ус­
тановить. В математическом доказательстве, приведенном выще,' не
оставалось никакой лазейки. Вся дедукция была «алмазной цепью»­
именно тем, чем не является приведеиное рассуждение.
Ф. Вайсман. Как я понимаю философию
will) и так до другого аа injinitllfll, не оставляя никакой возможнос­
ти даже начать.
Как бы остроумен ни был этот аргумент, здесь следует поднять
вопрос -
является ли он логически неизбежным. Доказывает ли он
на самом деле, что допущение актов воления предполагает бесконеч­
ный регресс? Верящий в такие акты не может быть принужден силой.
Только действие может быть намеренным или невольным, а не акт
воли. Дело в том, что акт воли является актом воли и вытекает из ка­
кого-то предшествующего акта воли только лишь для того, чтобы
вспомнить нечто: сначала я должен вспомнить, что я хочу вспомнить,
а прежде, чем я смогу совершить это, я должен вспомнить, что я хочу
вспомнить о том, что я хочу вспомнить, и так далее ad injinitum. Точ­
но так же, как я могу вспомнить предмет, не требуя акта припомина­
ния того, что Я хочу вспомнить, так и мое нажатие на курок может
быть прямым результатом акта воли без того, чтобы последний выте­
кал из предшествующего акта воли. Таким образом, вся аргументация
явно рушится.
Все это говорится вовсе не для того, чтобы умалить аргумент или
лишить его силы, а только чтобы прояснитъ, какой силой он облада­
ет. Если бы он был решающим, то устранил бы своей разрушитель­
ной силой множество психологических актов и состояний, а не толь­
ко акты воли -
например, намерения и желания. В самом деле,
точно такие же рассуждения могут быть выстроены, чтобы «разоб­
раться с ними». Хотя очевидно, что намерение не является тем, что
можно классифицировать в качестве простого «акта», кажется, что
оно каким-то образом «связано» с тем, что происходит в нас преж­
де, чем мы его реализуем, -
с такими действиями, как рассмотре­
ние, планирование, колебание, выбор. Я, быть может, намерен вы­
Рассмотрим теперь Похожее рассуждение. Говорили, что не может
быть такого предмета, как волевые акты. Они были придуманы теоре­
явить изъян
совершаем, но и для таких душевных процессов или действий, как
контроль за побуждениями, привлечение внимания к чему-либо и т. п.
меренны». Но как быть с самим намерением? Является ли оно наме­
ренным или нет? Если намерение не намеренно, оно не является
присутствие чего делает действие «произвольнымь, каким-то непос­
зано другому намерению, а оно,
тиками для обеспечения причин не только того, что мы (намеренно)
Как следствие, было предположено, что акты воли являются тем,
тижимым образом «переводит- его в телесный или психологический
акт. В общем, акты воли мыслились как Причины, а также как дей­
ствия других душевных или физических процессов. Отсюда дилемма:
если мое нажатие на курок было результатом психологического акта
«воления спустить курок», то что представляет собой сам этот психо­
ЛОгический акт? Был ли он обусловлен волевым актом или нет? Если
нет, то он не может быть назван волевым; если да, то мы должны до­
пустить, согласно теории, что он является результатом априорного
акта, а именно: волевого действия волить нажать на курок (williпg го
106
в данном рассуждении, и,
когда впоследствии стану
обдумывать его, оно будет результатом моего намерения. Некоторые
психологические операции могут возникать из намерения, они «на­
намерением, а если оно намеренно, то этим оно должно быть обя­
в свою очередь, следующему и так
ad infinitum. Так же обстоит дело с желанием. Допустим, что я хочу
чего-то; является ли само это желание желанным или нежеланным?
Любой ответ приводит нас к нелепости.
Если бы сила доказательства коренилась в структуре желан ия, оно
было бы применимо вместе с его опустошительным действием, вме­
сте с изменением некоторых его терминов на другие, например «130пение» на «намерение»
ные условия,
-
при условии, конечно, что иные определен­
существенные для
мышления,
остаются теми же
самыми. Однако, хотя первый аргумент звучит по крайней мере весь-
107
Поиск ясиости
Ф. Вайсман. Как я понимаю философию
ма правдоподобио, едва ли кто-либо будет одурачен его карикатур­
ных посылок, так же как оно совершенно не похоже на действие сло­
ным представлением. Поэтому если он имеет какую-то силу, то эта
жения. Судья должен судить, говорим мы, полагая, 'по он должен про­
сила не связана с его структурой и, следовательно, не имеет логичес­
явить проницательность в противоположность автоматическому пред­
кого характера. Аргумент призван опровергнуть существование раз­
новидности психологического давления, но следует помнить, что до­
ложению совокупности механических правил. Нет и не может быть
вычислительных машин для выполнения работы судьи - это банальный
казывать несушествование чего бы то ни было всегда рискованное
и тем не менее знаменательный факт. Когда судья принимает решение,
занятие. Было замечено, что «никому не удалось доказать несуще­
оно может быть, и фактически часто является рациональным результа­
ствование Аполлона или Афродиты». Не следует придавать слишком
том, однако не таким, который достигается дедукцией; он просто не
большого значения этому отдельному случаю. Беспокойство тем не
менее вызывает та легкость, с которой аргументы могут принимать
следует из того-то: требуется проницательность, суждение. Принимая
решение, вы подобно судье выполняете не определенное число фор­
псевдодедуктивные формы. Именно к этому факту я хочу привлечь
мальных логических шагов: вы должны проявить проницательность,
внимание, исследуя аргументацию. Как было показано в предшеству­
например заметить самое существенное. Подобные соображения позво­
ющем обсуждении, это не частный случай. Никакая философская ар­
ляют понять то, что уже очевидно в применении термина «рациональ­
гументация не заканчивается словами: «Что И требовалось доказать».
ное»: этот термин имеет более широкую область приложения, чем об­
Ее убедительность никогда не принуждает. В философии не суще­
ласть устанавливаемого дедуктивно. Не будет противоречием сказать,
ствует устрашения ни палкой логики, ни кнутом языка.
что аргумент может быть рациональным и тем не менее не дедуктив­
ным, как это неизбежно было бы в противоположном случае, при утвер­
Может показаться, что, высказывая столь сильные сомнения в
ждении, что дедуктивный вывод не обязательно рационален.
действенности аргументов, используемых философами, я отрицаю за
Это меняет всю картину. Следует подчеркнуть, что философ мо­
ними какую бы то ни было ценность. Нет, это не входит в мое наме­
жет понимать важную истину и, однако, быть не в состоянии дока­
рение. Даже если им недостает логической строгости, это определен­
зать ее формальным путем. Но тот факт, что его аргументы не явля­
но не должно мешать оригинальному мыслителю использовать их с
ются логическими, нисколько не умаляет их рациональности. Если
успехом или выявлять нечто ранее невидимое, или видимое,
вернуться к предшествующему примеру, аргументу, используемому
но не
так ясно. Так и в случае, который я обсуждал: в ходе доказательства
против волевого акта, хотя он и не является тем, на что претендует,
всем в том смысле, который, возможно, имел в виду автор доводов.
т. е. логически разрушительным, тем не менее он обладает силой, ко­
торой трудно сопротивляться. Чем это вызвано? Не требуется особой
Если так, то что-то весьма важное было упущено в описании.
проницательности, чтобы найти ответ.
что-то становится видимым, а что-то делается ясным, хотя и не со­
Возможно, наши возражения были несправедливы по отношению к
Сама аранжировка столь многих метких примеров, предшествую­
философским аргументам. Совершенно ошибочно было предполагать,
щих выводу, их мастерский анализ вдыхают жизнь в его мертвое тело.
что они являются доказательствами и опровержениями в строгом смыс­
Добавьте и примите во внимание то, что связь между душевным по­
ле. Но философ совершает кое-что еще. Он выстраивает дело (he bllilds
буждением и телесным движением остается тайной. Неубедительностъ
цр а case). Во-первых, он позволяет вам увидеть слабые места и недостат­
зываетесь в положении судьи. Вы тщательно их рассматриваете, входи­
этой позиции вместе с множеством вопросов, остающихся без ответа,
впечатляющие примеры делают аргументацию весьма убедительной.
Что вы находите, читая Р-айла или Витгеиштейна? Множество
примеров, чуть-чуть или почти не соединенных логической связью.
Почему примеров так много? Они говорят сами за себя; обычно они
более прозрачны, чем источник затруднений. Каждый пример дей­
ствует как аналогия; вместе они освещают весь лингвистический
фон, в результате чего наш случай становится заметным. В самом
деле, правильно подобранные примеры часто оказываются более убе­
те в детали, взвешиваете все «за»
ки позиции, он выводит на свет ее несообразности или указывает, сколь
неестественны некоторые идеи, лежашие в основе целой теории, дово­
дя их до самых отдаленных следствий. И это он выполняет с помощью
самых мощных орудий своего арсенала -
редукции к абсурду и регрес­
су в бесконечность. С другой стороны, он предлагает новый способ
смотреть на вещи, не подверженный этим возражениям. Другими сло­
вами, он представляет вам, как адвокат, все факты своего дела, а вы ока­
И «против» И приходите к решению.
дительными и, кроме того, действуют дольше, чем тонкости аргумен­
Но, вынося приговор, вы, как и судья Верховного суда, не идете напря­
тации. Это не значит, что предлагаемые «доказательства» бесполезны:
мик дедуктивным путем. Принятие решения, представляя собой раци­
«еаиспо ad аозитит, так же как и регресс в бесконечность, всегда ука­
ональный процесс, вовсе не похоже на выведение заключений из дан-
зывают на загвоздку в мышлении. Но только указывают. Реальная
108
\09
Поиск ясности
Ф. ВаЙСМ:III. Как я понимаю фllдОСОфllЮ
СИЛа кроется в примерах. В хорошей книге по философии можно во­
движим чувством видения (ьепзе ofvisiOI1), без него никто не смог бы
обще обойтись без доказательств, и она нисколько не утратит своей
убедительности. Стремиться в философии к строгим доказатель­
окна в дотоле неведомое. Можно быть хорошим спеЦИаЛИСТОМ, но не
ствам -
значит искать тень собственного голоса.
придать человеческому мышлению новое направление и распахнуть
оставить следа в истории идей. Решающим оказывается новый спо­
Чтобы предвосхитить неверное понимание, которое определенно
возникло бы, я должен уступить в одном: аргументы, содержащие
соб видения, а вместе с ним -
воля преобразовать всю мысленную
картину. Именно это главное, а все остальное служит ему средством.
только несколько логических шагов, могут быть строгими. Суть моих
Предположим, что человек восстает против устоявшегося мнения,
замечаний состоит в том, что замысел всего философского проекта _
чувствуя себя «Зажатым в тиски» его категориями; может Настать вре­
шагов. К Wеltапsсhаuuпg (мировоззрению) как любому из этих или
этих предсгавлений, когда он, оглядываясь назад на предрассудки,
даже новых подходов, таких, как подход Виггенштейна, нельзя
пленником которых был, обретет ошушение неожиданного обновле­
от Гераклита до Ницше или Брэдли -
не является делом логических
«прийти»: В частности, оно невыводимо, и, однажды обретенное, оно
не может быть ни доказано, ни опровергнуто строго логическим рас­
мя, когда он сочтет, справедливо или ошибочно, что освободился от
ния или когда он поверит, справедливо или ошибочно, что достиг той
верной позиции, с которой удается увидеть, что предметы упорядо­
суждением, хотя аргументы могут иметь здесь свое значение, прояс­
чены в ясные и правильные структуры, тогда как длительно суще­
няя суть дела. Но некоторые авторы считают ниже своего достоин­
ствовавшие трудности исчезают как по волшебству. И если у него
ства принимать это во внимание.
философский склад ума, он приведет доводы, разберется в этом сам,
Остается задать один, последний вопрос: если взгляды философа
а затем, возможно, попытается сообщить то, что его осенило, дру­
нельзя вывести из некоторых посылок, то как он сам пришел к ним?
гим. Аргументы, которые он предложит, критика, которую он пред­
га? Мы касаемся новой и более глубокой проблемы.
ной цели: склонить других людей к своему собственному способу
Как может он добраться до места, к которому не ведет ни одна доро­
примет, предложения, с которыми ОН выступит,
-
все послужит од­
понимания вещей, изменить всю интеллектуальную атмосферу.
VII
Хотя стороннему наблюдателю кажется, что он развивает все виды
аргументации, не это главное. Решающим является то, что он уви­
Спрашивать: «Какова твоя цель в философии?» и отвечать: «Показать
мухе выход из мухоловки»!', - значит ... ну да, отдавая должное зас­
дел вещи под новым углом зрения. В сравнении с этим все осталь­
лугам, умолчу о том, что собирался сказать, за исключением разве вот
обеспечить поддержку тому, что он увидел. На сказанное мной воз­
чег? В философии есть что-то глубоко волнующее, факт, недосгуп­
ное вторично. Аргументы появляются только впоследствии, чтобы
можна реплика: «Бахвальство, не каждый -
философ и т.д.. Но на
ныи пониманию при такой негативной оценке. Этим волнующим не
кого же равняться, как не на мастеров? Кроме того, как только тра­
являются ни дело «прояснения мыслей», ни вопросы «правильного
диция поддалась, для специалистов всегда существует обширная
употребления языка», ни какие-либо другие из этих малоинтересных
вещей. Что же она такое? Философия ВКЛЮЧает в себя очень многое
сфера действий, чтобы подавить некоторые «очаги сопротивления».
и нет формулировки, которая охватила бы все. Но если бы меня по~
Сколь бы неприятным это ни было, но позади столь хорошо проду­
манных, столь четких и логичных аргументов действует нечто
просили одним-единственным словом выразить, что является ее наи­
иное -
более существенной чертой, я бы не колеблясь сказал: видение. В сер­
д~e любой философии, Заслуживающей этого названия, НаХОДИТСЯ
взгляд, философ почти вопреки собственной воле будет вынужден
ВИдение, и именно отсюда она начинается и обретает свои зримые
заблуждения, лежашие в основе укоренившихся взглядов, на которые
очеРТаНИЯ. Говоря «видение», Я не хочу романтизировать ситуацию.
он нападает; но это еще не все, он может добраться до вопроса о са­
воля к переделке всего образа мышления. Аргументируя свой
ПОДрЫВаТЬ общепринятые категории и клише мышления, разоблачая
Что Характеризует философию, так это разрушение мертвой коры
мих критериях оценки (the сапопз of satisfactoril1ess). В этом смысле
традиции и условностей, избавление от оков, привязывающих нас к
философия есть переоценка стандартов. В каждом философе есть
унаследованным предрассудкам, чтобы при обрести новый, более ши­
что-то от реформатора. По этой причине любое достижение в науке,
рокий взгляд на вещи. Всегда существовала смутная догадка, что фи­
если оно заграгивает стандарты, от Галилея до Эйнштейна и Гейзен­
лософия должна открывать нам то, что скрыто (я не из тех, кто совер­
берга, считается имеющим философское значение.
шенно нечувствителен к опасностям подобного взгляда). И все-таки
Если в этом есть доля ПраВДЫ, отношение логики и философии
каждый великий философ, от Платона до Мура и Витгенштейна, был
предстает в новом свете. Предметом спора является не конфликт
110
111
Поиск ясности
межд!' формальной и менее формальной или же неформальной ло­
гикои и не конфликт между функционированием технических и
обыденных понятий, а нечто совершенно иное. Это различие между вы­
ведением заключения и видением, или побуждением увидеть новый 'IC-
пект.
'
Если сформулировать суть дела в двух словах, то следует сказать,
что философская аргументация и больше и меньше, чем аргументация
логическая: меньше в том плане, что она никогда ничего не устанав­
ливает окончательно; больше в том плане, что, оказываясь успешной
она не довольствуется установлением только одного изолированного
момента истины, но вызывает изменение всей нашей духовной перс­
пективы, в результате чего мириады таких маленьких моментов пред­
стают перед взглядом или исчезают из поля зрения, в зависимости от
обстоятельств. Нужны примеры? Однажды Юм разоблачил заблужде­
ния своих предшественников, когда, рассматривая понятие причинно­
CT~, он показал, что невозможно мыслить в соответствии со Спинозой,
чеи мир кажется нам столь же странным, как лунный. Предположим
вы смотрите на картинку-загадку: сначала вы можете увидеть в ней
только путаницу линий, затем неожиданно узнаете человеческое лицо.
Можете ли вы, обнаружив лицо, видеть линии так же, как прежде?
Оч:видно, нет. T~K же, как с путаницей линий, дело обстоит с пугани­
цеи, проясненнои Юмом: усвоить заново настроение прошлого, путе­
шествовать назад в замешательство невозможно
-
такова одна из глав­
ных трудностей понимания истории философии. По этой самой
причине возникновение лингвистической техники в наши дни поло­
жило конец великим спекулятивным системам прошлого.
Философия является попыткой изменить навыки мышления за­
менить их менее жесткими и менее ограниченными. Конечно, со ~pe­
менем они сами могут закоснеть, в результате чего станут препяг­
ствием к прогрессу: Кант, Айезаеппаппег" дли своих современников
с гордостью держится своей таблицы категорий, которая нам кажет­
ся ЧЕРЕСЧУР узкой. Сегодняшний освободитель завтра может стать
тираном.
Теперь видно, что философ делает не то, что делает логик, толь­
Ф. 8аЙсман. Как я понимаю философию
не может передвигаться, облачась в лоп!ческие доспехи. Даже если
сражается с самой логикой. Столкновение по поводу закона исклю­
ченного третьего в математике - это столкновение двух сторон, каж­
дая из которых обладает ясными и точно определенными понятиями.
Однако, по-видимому, нет способа разрешить этот конфликт с помо­
щью бесспОРНОГО аргумента. Если верно, что философское сомнение
возникает из-за неопределенности обыденных понятий, то почему
подобные конфликты вспыхивают и в связи с самыми точными понятиями науки?
Никогда не существовало абсолютно убедительных оснований
пренебречь законом исключенного третьего, принять дарвинизм, от­
казаться от системы Птолемея или же отречься от принципа причин­
ности. Если нечто подобное и можно было бы доказать, то почему
всегда находятся борцы за (,проигранное» дело? Похожи ли они на
злополучные «круглые квадраты'}, транжирящие свое время в попыт­
ке совершить то, что, как было показано, логически невозможно.
Правда состоит в том, что конфликты этого типа нельзя разрешить
раз и навсегда путем фактического подтверждения или же с помошью
логического доказательства. Конечно, обе стороны используют в сра­
жении аргументы, но они не являются окончательными. Эти битвы
никогда не проигрываются и не Вblигрьшаются бесповоротно. Тако­
ва типичная ситуация, периодически повторяющаяся тема в истории
человеческогО мышления.
Как только наука достигает критической отметки, где фундаментальные понятия становятся неопределенными и устанавливаются
как бы по соглашению, ВСПbIхивают странные дискуссии. Должен
побудить к размышлению простой факт, что ведущие ученые, воп­
реки различиям темперамента, позиции и Т.Д., принимают в них
участие, чувствуя в этом необходимость.Тогда главные действующие
лица гласно или негласно стремятся сделать одно - победить свое­
го собрата ученого с помощью его собственногО способа мышления;
и в той мере, в какой доводы несут в себе попытки полностью из:
менить интеллектуальную установку, они принимают философскии
характер. Совпадение ли это?
ко менее компетентно, он делает нечто совершенно иное. Философ­
VIII
ская аргументация не является приближением к логической, как и
последняя не служит идеалом, к которому стремится философ. Такой
подход полностью искажал бы то, что происходит на самом деле. Фи­
лософия не является упражнением по формальной логике, философ­
ские аргументы не цепочки свободного от погрешностей логическо­
го вывода, их также нельзя каким-либо усилием преобразовать в
дедуктивные образцы. Здесь смешивается цель ученого -
новые истины и цель философа -
открыть
обрести прозрение. Поскольку эти
две вещи совершенно несоизмеримы, неудивительно, что философ
112
До сих пор я говорил о (,вщениИ нового аспекта», не предпринимая
усилий разъяснить сам этот термин. Теперь я надеюсь осуществить
это, хотя и в общих чертах, приведя один или два при мера. Существу­
ет разновидность парадокса, связанного с идеей известнЫХ открытий.
Декарт, например, был первооткрыuателем аналитической геометрии.
Но мог ли он стремиться к ней? Сказать, что он потратил годы на ее
поиски, совершенно абсурдно. В таком случае мы склонны говорить:
в
- З4Зб
113
Поиск ЯСIIOСТlI
Ф. ВаЙсман. Как я понимаю философию
что она
А если спросят, можно ли искать новый аспект, что следует от­
была не видна, а затем потому, что она стала видна. Но если он не мог
ветить'? Ну, ТО, что нечто можно увидеть по-новому, видно только
ее искать, как он мог ее найти? Это ведет нас прямо к сути дела.
тогда, когда его уже так увидели. То, что новый аспект возможен,
нельзя
искать аналитическую
геометрию сначала
потому,
Сначала представьте себе воображаемый случай. В пропозицио­
видно только тогда, когда уже был его проблеск. не ранее: именно
нальное исчисление, как оно было построено Фреге, включены две
поэтому открытие нельзя предвидеть даже величайшему гению. Оно
исходные идеи -
всегда приходит неожиданно, как вспышка молнии.
«нет» И «или». Позднее Шеффер обнаружил, что все
исчисление можно построить на одной-единственной исходной связ­
Возьмем другой случай. Является ли вычисление
ке (введенной им функции «штриха»!'). Какого вида было это откры­
тие? Предположим, что Фреге случайно записал все свои логические
(5 + 3)2 = 52 + 2 х 5 х 3 + 32
аксиомы в форме
одновременно доказательством, что
- ( ...) у- (...)
(2 + 3) 2 = 22 + 2 х 2 х 3 + 32?
Т.е. как сумму двух отрицаний, но тем не менее ошибочно полагал,
что для выражения этих законов требуются два символа, а именно
мулы, поражен тем, что по нашему допущению ускользнуло от Фре­
Да и нет, в зависимости от того, как на это посмотреть. (Поража­
ет ли вас, что 2 в среднем термине является «структурным» 2, возни­
кая не из конкретных чисел, но из обшей формы операции") Чело­
ге, а именно, что все они имеют одну и ту же структуру и требует­
век, имея дело только с конкретными числами, может тем не менее
«-,) И «у» Теперь предположим, что кто-то еще, глядя на эти фор­
ся, следовательно, только один символ. В чем состоит это открытие
осмысленно заниматься алгеброй, если он рассматривает конкретные
в самом точном значении слова? В том, что Шеффер видит форму­
суммы по-новому, как выражения общего закона. (Открытие алгеб­
лы иным образом, что он выделяет в них новую структуру. В чем со­
ры как открытие нового аспекта вычисления чисел.)
стоит его постижение: пока он не видит структуру новой системы в
Что справедливо для этих более или менее тривиальных случаев,
старой системе, для него ее нет. Каждый может смотреть на форму­
справедливо и для Декарта, а также для Эйнштейна и Гильберта. Они
лы и все же не видеть того, что увидел Шеффер: наличия идентич­
ной структуры. Именно это является открытием, а не введение осо­
были не в состоянии искать: Эйнштейн - концептуальную брешь в
идее одновременности; Гильберт - аксиоматический метод. Хотя это
бого символа для обозначения комбинации двух старых. Было бы
открытия совершенно разных порядков, принцип, лежаший в их ос­
вполне достаточно, например, если бы Шеффер просто указал на
нове, один и тот же. Никто из них не пришел к своему видению, ибо
постоянное повторение этой структуры во всех законах, не вводя
своего «штриха», что не существенно. Этот пример показывает, что
никто не совершал путешествия. Они не искали, но нашли (как Пи­
кассо). Много ошибочного в том, как такие открытия часто изобра­
подразумевается под «видением нового аспекта». ВИдение такого
жаются -
аспекта часто является ядром нового открытия. Если вы смотрите на
ры», как если бы выдающиеся люди принимали свои решения путем
формулы в тот момент, когда вы замечаете в них новую структуру,
выведения логических заключений. Такое представление упускает из
кажется, что они неожиданно меняются -
виду наиболее существенное
феномен сродни меняю­
как если бы они были результатом «метода» или «процеду­
-
вспышку, внезапное появление ново­
щемуся видению фигуры, скажем, схематически изображенного
го аспекта, который нельзя вывести. Моменты видения нельзя пред­
куба, сначала как объемного и выступающего вперед, затем как по­
восхитить, как нельзя их планировать, контролировать или же вызы­
лого и отходящего на задний план. Один образ как бы неожиданно
вать силой воли.
«выпрыгивает» из другого. Так же и в нашем случае, хотя здесь есть
Есть ли доля правды в том, что я говорю? Я не буду доказывать это
и различия. Так, новый аспект, как только он стал ясным, может
с помощью аргументов. Вместо этого позвольте напомнить о некото­
прочно удерживаться в уме и не имеет перцептуальной неустойчи­
вости. По-видимому, постижение новой структуры в формулах в
рых известных вам наблюдениях. Прекрасно известно, что филосо­
фию не возделывают, она вырастает сама. Вы не выбираете замеша­
значительной мере зависит от зрительного восприятия, каким-то
тельство, оно само вас потрясает. Всякий, кто размышлял над
образом оказываясь более близким ему, чем могло бы по казаться на
неясными проблемами философии, заметит, что решение, если оно
первый взгляд. Кажется, что видение и интерпретация, всматрива­
приходит, приходит неожиданно. И вовсе не потому, что совершается
ние и мышление как бы сплавлены здесь воедино.
очень тяжелая работа по его поиску. Происходит, скорее, то, что мы
114
8'
115
Поиск ЯСНОСТИ
неОЖИДаННО видим предметы в новом свете, как будто бы подняли
завесу, мешавшую нам видеть, или как будто пелена спала с глаз, ос­
тавляя нас в удивлении собственной глупостью, мешавшей видеть
перед собой то, что было все время совершенно очевидным. Это по­
дует определять, значит ничего не понимать. Это было огромной
ошибкой. Философия существует. если она живет. Умирает то. что
продолжается в слове, а что продолжается в работе -
живет.
хоже не столько на открытие чего-либо, сколько на вызревание, про­
растание имевшихся ранее понятий.
В.М. Литвинекий
Приведу только один пример видения в философии: Витгенштейн
Прорыв К постижению как цель философии
разглядел одну крупную ошибку своего времени. Большинство фило­
софов тогда утверждали, что природа таких вещей, как надежда и
страх, намерение, значение и понимание, может быть исследована с
помощью интроспекции, тогда как другие, особенно психологи, стре­
мились получить ответ с помощью эксперимента, обладая весьма
смутными представлениями о значении своих результатов. Витгенш­
тейн изменил сам подход, утверждая: то, что означают эти слова, про­
является в способе их употребления - природа понимания обнару­
живается в грамматике, а не в эксперименте. В то время это было
совершенным откровением и, насколько я помню, пришло к нему
Среди выдающихся философов ХХ столетия фигура Фридриха Вай­
смана не стоит в первом ряду. Даже в том направлении философской
мысли, к которому он при надлежал и вместе с которым совершалась
его духовная эволюция. -
в философии логического позитивизма и
лингвистической философии -
он относится в лучшем случае толь­
ко ко второму эшелону. Однако некоторые идеи Вайсмана. его пони­
мание философии, изложенное в замечательной статье «Как Я пони­
маю философию», ряд обстоятельств его творческой эволюции
заслуживают пристального внимания.
неожиданно.
Защищаемый здесь взгляд состоит в том, что живым центром лю­
бой философии является видение, и судить о ней следует в соответ­
ствии с ним. Подлинно важные вопросы, которые следует обсуждать
в истории философии, состоят не в том, были ли последовательны в
своих рассуждениях Лейбниц или Кант, но, скорее, в том, что лежит
за созданными ими системами. И здесь, в закючение, я хочу сказать
несколько слов о метафизике.
Нелепо говорить, что метафизика -
нонсенс. Это не позволяет
признать огромную роль, которую сыграли метафизические систе­
мы, по крайней мере в прошлом. Почему это так, почему им удалось
приобрести такую власть над человеческим разумом - я не буду
здесь обсуждать. Метафизики, как и художники, служат антеннами
своего времени: они обладают чутьем, они чуют пути, которыми
шествует дух (об этом есть стихотворение Рильке). У великих мета­
физиков есть нечто провидческое, как будто они наделены способ­
ностью заглядывать за горизонт своего времени. Возьмем, напри­
мер, деятельность Декарта. То, что она привела к возникновению
бесконечных метафизических каламбуров, определенно говорит
против нее. И все же, если мы больше заботимся о духе, чем о бук­
ве, я склонен заявить, что в ней есть определенное величие, проро­
чес кий аспект, свидетельствующий об универсальной познаваемо­
сти природы, смелое предчувствие чего было достигнуто в науке
значительно позднее. Подлинными последователями Декарта были
те, кто претворил дух этой философии в дела: не Спиноза или Маль­
бранш, а Ньютон и математическое описание природы. Болтать с
некоторыми крохоборами о том, что такое субстанция и как ее сле-
116
Не будет преувеличением сказать, что характер философского
творчества Вайсмана в значительной степени определяется обстоя­
тельствами его академической карьеры. Для сообщения на одном за­
седании Вайсман читает «Логико-философский трактат» Витгенш­
тейна и испытывает чувство потрясения. Позднее вместе со Шликом
он встречается с Витгенштейном. а через некоторое время, по пору­
чению Шлика, начинает подготовку книги, в которой философские
идеи Витгенштейна должны были излагаться в систематической фор­
ме. ЭТа совместная работа стала источником конфликта, который в
конце концов завершился полным разрывом между Вайсманом и
Витгенштейном.
Работы Вайсмана, изданные при жизни, немногочисленны. Среди
них книга «Введение В математическое мышление», серия статей, по­
священная дихотомии аналитического и синтетического, публиковав­
шихся в «Анализе»; статьи о верифицируемости, о языковой страте и,
наконец, работа «Как я понимаю философию», охарактеризованная С.
Хэмпшайром как, «вероятно, наиболее острое и критическое введение
в современную философию, написанное на английском языке за пос­
ледние 50 лет» ". Признавая, быть может, некоторую преувеличен­
ность этой оценки, можно утверждать, что даже если бы Вайсман за
всю свою философскую карьеру написал только эту статью, ее было
бы достаточно, чтобы говорить о своеобразии творчества ее автора, и
это благодаря не только идеям, развиваемым Вайсманом, но и тому
блестящему стилю, в котором она написана. Стилистическоесвоеоб­
разие статьи состоит в том чувстве меры, с которым ему удается со­
четать систематичностьизложения, яркую афористичностьмногих
высказываний, простоту, подкрепляемуюточностью приводимых
117
Поиск ясности
примеров, а также формулировку проблем, в обсуждении которых
В.М. Литвинский. ПIЮРЫВ К постижению как цель фIlЛ()С~,-,Ф,--И_И
_
тем единственным звеном. через которое новые идеи Виттенштеи­
может заключаться дальнейшее развитие философии. Наконец, сти­
на доходили до участников Венского кружка. Сотрудничество меж­
листическое своеобразие статьи -
ду Витгенштейном и Вайсманом было разнообразно. Оно включало
в том, что она порожлает ощуще­
ние диалога автора снезримо присутствуюшим оппонентом, которо­
беседы, прямую диктовку Витгенштейном своих размышлений, пре­
го автор старается убедить в правоте своей точки зрения. Статья
доставление им Вайсману тех машинописных материалов, которые
представляет собой, по выражению самого Вайсмана, «опыт недогма­
не были опубликованы и, следовательно, были недоступны широкой
тического философствования». Поэтому интерес к этой работе Вай­
смана
-
интерес не только к одному из эпизодов определенного эта­
па в развитии аналитической философии, но и к той традиции, в
которой сущность философии видится в ее свободе.
публике. Подчас их встречи принимали весьма интенсивный харак­
тер. Так, за время пасхальных каникул 1932 г. они встречались II раз.
Интенсивность сотрудничества исподволь готовила его будушее
крушение. Во-первых, все более обострялась проблема адекватности
Более значительны по объему работы, опубликованные после
итоговых текстов Вайсмана тому, что происходило в мышлении Вит­
смерти мыслителя. Среди них работа, вышедшая в свет сначала на
генштейна, который все более и более приходил к мысли, что Вайсман
английском языке под названием «Принципы лингвистической фи­
многое излагает в форме, совершенно отличной от той, которую сам
лософию} (1965) и лишь значительно позднее на немецком, озаглав­
Витгенштейн считал правильной. Ряд изменений в замысле книги и в
ленная «Логика, язык, философия» (1976); работа «Витгенштейн и
характере сотрудничестваприводит, наконец, к возникновениюсхемы,
Венский кружок», состоящая из записей бесед Вайсмана с Витгенш­
по которой они должны были стать соавторами. В общих чертах схе­
тейном, Шликом и др.; «Лекции ПО философии математики», читав­
ма сотрудничествавыглядела следующим образом. Витгенштейнобес­
шиеся Вайсманом в Оксфорде в 50-х годах.. У.
печивал идеи, заметки, разрабатывал общую структуру книги, тогда
Значение работ «Логика, язык, философия» И «Витгенштейн и
как Вайсман отвечал за компоновку в единый связный текст выборок
Венский кружок» определяется одним из важнейших событий био­
из машинописныхматериалов, диктовок и записей бесед с Витгенш­
совместной работой над проектом систематичес­
гейном. Решающая роль в окончательной оценке итогового результа­
кого изложения философских идей Витгенштейна". Этот проект воз­
графии Вайсмана -
та принадлежалабы Витгенштейну. Вероятно, подобная схема сотруд­
ник где-то к концу
ничества должна была предотвратить опасность искажения идей
1929 г. Вайсман должен был написать книгу,
содержашую систематическое изложение философии Виттенштейна,
Витгенштейна. Но участие в работе над текстом самого Витгенштей­
в качестве первого тома публикаций Венского кружка -
«Sс!пiftеl1 zur
на не облегчало выполнение задачи, а, скорее, усложняло его. Вот как
wissel1schaftlichel1 weltauffassul1g,}. Он был назначен для исполнения
это виделось Вайсману: «У него [Витгенштейна] замечательныйдар
этой работы, так как к тому времени уже был хорошо знаком с иде­
всегда видеть вещи как будто впервые. Но это показывает, я полагаю,
ями Витгенштейна и обладал, по свидетельству людей, знавших его,
как трудна совместная работа с ним, так как он всегда упорно следует
даром ясного изложения. Сам Шлик придавал этой работе большое
сиюминутномувдохновению и уничтожаетто, что задумал ранее»!'.
значение, о чем свидетельствует публикация объявления об издании
Во-вторых, совместная работа обостряла и вопрос об авторстве,
этой книги в первом номере журнала «Егкеппппэ» Но, возникнув как
который для Витгеншгейна, как и для Вайсмана, имел серьезное зна­
реализация того, что в иной форме уже было воплошено в «Логико­
чение. Ярким эпизодом драмы, разыгравшейсяна этой почве, служит
философском трактате», книга «Логика, язык, философия» совпала с
история с публикацией Вайсманом в 1936 г. статьи «О понятии тож­
так называемым персходным периодом в творчестве Витгенштейна и
дества» (ОЬсг dсп Веgгiff dcr identitat), которой им было предпослано
была обречена на неудачу. Вайсман волей-неволей оказался перед ди­
примечание с признательностью Витгенштейну за его «ценные сти­
леммой: или исказить взгляды Витгенштейна. или пуститься в пого­
мулы» (<<wertvolle Апгеяцпреп») в отношении развиваемых Вайсманом
ню за стремительно свершающейся эволюцией его идей. Пытаясь уг­
идей. Однако Витгенштейн выразил недовольство тем, что подобное
наться за мыслительной работой Витгенштейна, Вайсман включился
примечание создает неверное представление, будто речь идет о бесе­
в гонку за лидером, в которой он был заведомо обречен на пораже­
дах с ним, которые лишь стимулировали размышления Вайсмана над
ние. Но это же сделало работу над «Логикой, языком И философией»
темой тождества.
ценным источником в изучении переходиого периол.а самого Витген­
идеи об отсутствии у термина «гождественный» единственного значе­
штейна, Более того, Витгенштейн, как известно, после своего возвра­
ния и о существовании,
щения в Кембридж в 1929 г. решительно отказался от встреч со все­
ний соответствующих
ми другими членами Венского кружка, и Вайсман, по-видимому, стал
него, причем не просто из бесед, но из диктовок, а также неопубли-
118
119
Правда же состоит в том, что разработка важной
скорее,
ряда тесно взаимосвязанных
различным
критериям
тождества,
значе­
исходит от
Поиск ясиости
кованных машинописных текстов. И это должно быть приэнано".
В.М. Литвинский. Прорыв к постижению как цель философии
де, где аудитория не имела достаточной предварительной подготовки
Конфликт разрешился разрывом. Вайсман вступил 13 переговоры с
и где царило безразличие к философии математики и физике. Далее,
издательством
для Вайсмана переход от немецкого языка к английскому оказался
(,SprillgeJ" Vегlаg» о публикации книги под измененным
названием «Философское мышление»
и подписал контракт на изда­
трудным. Перед ним всегда возникала проблема перевода, ибо думал
ние книги только под своим именем. Но и этому проекту не сужде­
он на родном немецком языке, а уже затем передавал философские
но было осуществиться.
аргументы на английском.
Видимо, горечь воспоминаний, психологический подтекст кото­
Не повторяя сказанное самим Вайсманом, стоит взглянуть на его
-
идеи с позиций, удаленных от его времени на несколько десятилетий.
тем более, позволяет отчасти объяснить некоторые строки этой кни­
Он объединил лингвистический поворот в философии с темой фило­
рых едва ли поддается реконструкции,
а по прошествии
многих лет
ги. Так, потратив многие годы на изучение и преподавание идей «Ло­
софского видения мира, способствовал проблематизации взаимосвя­
гико-философского трактата» и великолепно понимая его значение,
зей языка с внелингвистической реальностью. Если речь о мире оп­
Вайсман тем не менее позднее писал: «Одна из немногих стоящих ве­
ределяет его видение и сама в свою очередь определяется им, то
щей, которую вы находите в "Трактате ..." Витгенштейна такова: "Те­
ория классов в математике совершенно излишня" (6.031 )>>19. Пожа­
луй, наиболее резкое выражение его разочарование
находит в
какова роль философии в углублении и расширении этого круга?
Что делает философ, когда он философствует? Каковы те приемы,
которыми он пользуется? В чем состоит значение его деятельности?
\948 г.: (,Wittgel1steill- der fйl1fel1de Denker
unserer Zeit (namlich сег il1s Falsuhe fuhrende»20.
. На эти вопросы о сущности философии Вайсман пытается дать свой
Работу над гранками неизданной книги Вайсман продолжал при­
ти единую формулировку, которая охватывала бы все, невозможно:
записи, относящейся к
ответ. ОН убежден, что философия включает столь многое, что най­
близительно до \953 г. Среди его бумаг после смерти было обнаруже­
это философские вопросы, подчас лишенные ясного и точного смыс­
но несколько коробок карточек, содержащих исправления и много
нового материала, объединение которого показалось его литератур­
ла, аргументы regl'ession il~til1i/U111 и кеаисио ad absurdum, те приемы, ко­
торыми пользуются философы, наконец то, что Вайсман считает
ным душеприказчикам и редактору совершенным учебником по фи­
сущностью философии. «Если бы меня попросили одним-единствен­
лософии Виттенштейна, который и был опубликован под названием
ным словом выразить то, что является ее наиболее существенной чер­
той, я без колебания ответил бы: «ВИдение».
«Принципы лингвистической философии»
Этот эпизод как бы символизировал философскую судьбу Вайсма­
на -
быть в тени, а может быть, и тенью ведущих представителей
лингвистической философии, прежде всего Витгенштейна. Могло
показаться, что его судьба -
популяризация, комментирование и
дальнейшее развитие чужих идей.
Вайсман, несомненно, обладал чутьем на новые, действительно
Прияечания
Перевод с издания: Waismann Р. How [ see рпйоворпу? / / Соптегпрогагу Britisll
Рпйоворпу. Tl1ird series / Ed. Н.О. Lewis. Lопdоп, New York, 1956. Р. 447-490.
1 Речь идет о статье Дж.Э.
Мура «Опровержение идеализма». опубликованной в
перспективные идеи, а также даром их систематического изложения
1903 Г. в журнале «Мшё». Для Мура было характерно стремление доказывать все,
и кропотливого анализа. Сохраняя следы своего происхождения, ре­
что принимается здравым смыслом в качестве самой собой разумеюшегосн.
з Ай-Кью (IQ) - процепура определения умственных способностей личности,
акцию против идеи, что математическая строгость -
единственный
вид ясности, который не может рассеять метафизический туман,
«Принципы лингвистической философию) не являются систематизи­
рованной версией «Философских исследований» Витгенштейна.
Многие мысли как по содержанию, так и по форме выражения, спо­
собу аргументации являются итогом напряженной работы Вайсмана.
Среди обстоятельств, сделавших работу Вайсмана плодотворной, сле­
дует указать его логико-математическую подготовку. Кроме Витген­
штейна в кругу приверженцев лингвистической философии, он был,
по-видимому, единственным, кто пришел в философию из математи­
ки и, владея в совершенстве математической техникой, сумел перей­
ти к лингвистическому анализу. Это было особенно заметно в Оксфор-
120
заключаюшаяся в делении ментальиого возраста. установленного с помощью те­
стов, на возраст хронологический и умножении полученного результата на 100.
З О Море Времени! Седые воды, где волны будто годы! .. Шелли п.Б. Время. Пе­
ревод К. Чемена / Шелли П.Б. Избранное. М .. 1962. С. 95.
• Образ времени в романе М. Пруста .В поисках утраченного времени».
; У.Б. Йейтс (1865-1939) ирландский поэт и драматург. лауреат Нобелевской пре­
мии по литературе 1923 г.
6 См.: Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. М., 1990. С. 169-170.
7 Расстояние, которое она уже преодолела до того, как в состязание включился
Ахилл. -
Прим. ред. раздела.
х Смерть как таковую, т. е. стать бессмертным в буквальном смысле. - Прим. ред.
раздела.
• Вайсман конспективно формулирует некоторые идеи Паскаля, между которыми
существует смысловая взаимосвязь. Ср.: «По самой своей натуре мы несчастны
12\
IIоиск ясности
всегда и при всех обстоятельствах ... » «,Мысли»,
Карл Поппер
109 бис); «Человек все равно воз­
вышеннее ... ибо сознает, что расстается с жизнью"
(347); "Мы сознаем IJСЮ горе­
Какой мне ввдится философия
стность нашего бытии ... и все-гаки не утрачиваем некоего инстинкта. неистреби­
мого и нас возвышаюшего.
111 По-видимому,
(411) и т.д.
объектом иронии Вайсмана является разрыв между "логикой» ес­
тественного языка, учитываюшей богатое многообразие смысловых связей или их
отсутствие, и пропозициональной логикой, учитываюшей истинностные значении
высказываний, не связанных смысловым образом, 'ПО приволит, например, к па­
радексам материальной
импликации.
11 См.: Витгенштейн Л. Философские исследования. Ч.
12 Айевзеппаггпег (нем.) -
1. § 309.
букв. человек. [методично] все перемалываюший, дро­
бящий, крошащий.
13 Штрих
Шеффера -
знак "/'>, выражающий heC013:1-IеСТНОсть высказываний. на­
пример Л и В: что записывается как Л/В и читается (,Л и В нссовместны», или "л
и В исключают друг друга». Операция несовместности прелставляет собой про­
тивоположность конъюнкции и позволнет вывести тождественно истинную фор­
мулу Л/В = Л&В и другие истинностные функции -
дизъюнкцию, отрицание.
импликацию и т.д. В статье Вайсмана воспроизведена схема дизъюнкции, состо­
яшей из двух отрицаний (А В \; А/В), хотя В тексте говорится о сумме. См.: Гиль­
берт д, Бернайс П. Основания математики ... М.,
1979. С. 78.
14 Натряпй:е 51. Friedricl1 WаiSll1апп // Ргосееdiпgs ог пте Britisl1 Асаёепту. 1960. Yol.
46.Р.314.
IYaisl11ann F. Тпе рппсгргея 01' liпguistiс рпйозорпу. Ed. Нагге R.L., 1965, 1968;
Wittgепstеiп uпd der Wiепег Kreis. Oxford, 1968; Lесtшеs оп пте рпйоьорпу 01'
15
гпашегпапсз. Агпыегсагп,
16 См.:
1982.
Вакек G.P. Уегепгцп]; 1111d Yerkel1rul1g: WaiSll1at111 аl1(1 Wittgel1steil1 / Ed. Гпск­
llardt c.G. Wittgеl1stеiп: SOl1rces агп! Perspectives. Лаssосks. Sl1Ssex: Тпе Harvester
Press, 1979. Р. 243-285.
17 Письмо Шлику от 9 августа 1934 г. Цит. по: Вакек G.P. Уегепгшц; апё Yerke[тгш: ... Р. 254.
" Письмо Витгенштейна Вайсману от 19 мая 1936 г.
1. Waismann F. LectLIres оп tl1e рлйоворпу 01' гпашегпапсэ. Агпзгегёагп. 1982. Р. 57.
2!! «Витгеншгейн -
ведущий мыслитель нашего времени (ведущий в ложном на­
правлении)» (нем.). Там же. С.
10.
Замечательная, яркая статья моего покойного друга Фридриха Вайс­
мана называется «Какой мне видится философия». Многое в ней
меня восхищает. С некоторыми ее положениями я даже могу согла­
ситься, несмотря на существенные различия в наших взглядах.
Фриц Вайсман и многие из его коллег считают философию особо­
го рода деятельностью, осуществляемой особого рода людьми, В сво­
ей статье он пытается определить отличительные черты философов и
философии, сравнивая ее с другими теоретическими дисциплинами,
например с математикой и физикой. В частности, он пытается оха­
рактеризовать не только задачи и деятельность современных ученых­
философов, но и то, в каком смысле они продолжают дело филосо­
фов прошлого.
Статья Вайсмана не только вызывает большой интерес, но и слу­
жит примером глубочайшей личной вовлеченности в академическую
деятельность и даже воодушевления. Без сомнения, сам автор - фи­
лософ до мозга костей в том смысле, что принадлежит к особому со­
обществу философов и стремится передать нам часть воодушевления,
испытываемого членами этого необычного сообщества.
11
я отношусь к философии совсем иначе. Я считаю философами всех
мужчин и женщин, однако думаю, что одни из них являются фило­
софами в большей степени, чем другие. Конечно, я согласен с утвер­
ждением, что в мире существует особая группа философов-профее­
сионалов, однако не разделяю энтузиазма Вайсмана в том, что
касается их деятельности и подходов. Напротив, мне кажется, что
многое в философии следует адресовать тем, кто ставит под сомнение
ее академическую сторону (по моему мнению, она представляет со­
бой особую разновидность философии). Во всяком случае я совер­
шенно не согласен с идеей (сугубо философской), влияние которой,
122
123
Поиск ясности
хотя оно нигде не рассматривалось и никогда не упоминалось. про­
низывает блестящее эссе Вайсмана: я имею в виду идею существова­
ния интеллектуальной философской элиты.
Конечно, я признаю факт существования нескольких поистине
великих философов, а также немногих философов, не ставших вели­
кими, хотя и вызывающих восхищение. Однако, несмотря на огром­
ную значимость их творений для философов-профессионалов, они не
повлияли на философию в той степени, в какой великие художники
повлияли на живопись, а великие композиторы -
на музыку. Более
того, великая философия, например философия досократиков,
всегда предваряла появление академической, профессиональной
философии.
К. Поппер. Какой мне ВИДИТСЯ философИЯ
школы, но и великим вдохновенным поэтом, и «Апология Сократа» одно из его прекрасных творений.
Его недостатком, равно как и недостатком многих его последо­
вателей, профессиональных философов, была несвойсгвенная Со­
крату вера в элиту: в Царство Философии. Если Сократ полагал,
что государственный деятель должен быть мудрым, Т.е. осознавать
ограниченность собственных знаний, то Платон требовал, чтобы муд­
рые и образованные философы получили право на абсолютную
власть. (Как раз со времен Платона мания величия стала наиболее
распространенным профессиональным заболеванием философов.)
Более того, в десятой книге своих «Законов» Платон придумал орга­
низацию, вдохновившую инквизицию, а также приблизился к идее
концентрационных лагерей для врачевания душ инакомыслящих
граждан.
III
По моему мнению, профессиональная философия не слишком пре­
успела. Ее настоятельной потребностью является apologia рго vita зиа,
оправдание собственного существования.
Мне даже кажется, что профессия философа серьезно свидетель­
ствует против меня: я ощущаю ее как обвинение. Мне следует при­
знать вину и, подобно Сократу, прибегнуть к оправданию.
Я обращаюсь к «Апологии» Платона, ибо люблю ее больше дру­
гих когда-либо созданных философских произведений. Я заявляю,
что это полное и исторически правдивое повествование о том, что
говорил Сократ перед Афинским судом. Я люблю ее за то, что в ней
звучит голос скромного и бесстрашного человека. Его апология
очень просга: он утверждает, что знает о собственных недостатках,
что он не мудрец и знает лишь то, что ничего не знает, а критикует
он прежде всего высокопарные и маловразумительные речи, остава­
ясь при этом другом своим соотечественникам и добропорядочным
гражданином.
По моему мнению, это не только апология Сократа, но и впечат­
ляющая апология философии.
Неудачная, ошибочная психологическая теория (а также тео­
рия познания, учившая не доверять выдающимся возможностям
мышления) привела философа-непрофессионала Дэвида Юма,
бывшего вслед за Сократом одним из наиболее беспристрастных
и уравновешенных великих мыслителей, а также чрезвычайно
скромным, разумным и достаточно спокойным человеком, к шо­
кирующей идее: «Разум является и должен являться только рабом
страстей и может претендовать лишь на служение и подчинение
им». Я готов признать, что великие свершения требуют участия
страстей, однако мое мнение противоположно утверждению Юма.
На мой взгляд, обуздание страстей при помощи той незначитель­
ной доли благоразумия, которой мы обладаем, -
единственная
надежда человечества.
Спиноза, святой среди великих философов, и также, подобно
Сократу и Юму, не философ по профессии. проповеловал идеи,
прямо противоположные идеям Юма, однако способ его рассужде­
ний, по моему мнению, был не только ошибочным, но и неэтич­
ным. Он (как и Юм) был детерминистом, и человеческая свобода
была для него лишь четким, ясным и правильным пониманием
подлинных мотивов наших действий: «Аффект, являюшийся стра­
стью, перестает ею быть, как только у нас Формируется четкое и
IV
8 этой связи рассмотрим аргументы против философии. Многие из
философов, включая нескольких величайших мыслителей, на мой
взгляд, не слишком преуспели в своих занятиях. Я обращусь к четы­
рем величайшим философам: Платону, Юму, Спинозе и Канту.
Представления Платона, самого великого, глубокого и одаренного
из всех философов, о человеческой жизни кажутся мне отталкивающи­
ми и поистине шокирующими. Однако он был не только великим фи­
лософом, основателем величайшей профессиональной философской
124
ясное представление о нем». Пока он остается страстью, мы нахо­
димся в его власти и являемся несвободными; стоит лишь сформи­
роваться ясному и четкому представлению о нем, как он становит­
ся частью
нашего мышления,
несмотря
на то что
продолжает
оказывать влияние на поведение. Спиноза учил, что в этом и со­
стоит свобода.
Я расцениваю это учение как негодную и опасную форму раци­
онализма, хотя и сам являюсь в некотором роде рационалистом. 80первых, я не верю в детерминизм и считаю, что ни Спинозе, ни
125
Поиск ЯСИОСТИ
К. Поппер. Какой мне ВИДИТСЯ философия
кому-либо другому не удалось выдвинуть достаточно сильных аргу­
я всегда зашищал философию и даже метафизику от нападок Вен­
ментов в его поддержку, равно как и примирить детерминизм с че­
ского кружка. несмотря на готовность признать, что философы не
ловеческой свободой (а следовательно, и со здравым смыслом). Де­
терминизм Спинозы представляется мне типичной философской
слишком многого достигли. Это объяснялось верой 13 то, что перед
большинством людей, 13 том числе и передо мной, встают подлинно
ошибкой, несмотря на правильность утверждения, что многие из
философские проблемы различной степени серьезности и сложнос­
наших действий (хотя и не все) имеют свою причину и даже могут
ти, многие из которых разрешимы.
быть предсказаны. Во-вторых, хотя избыток того, что Спиноза на­
Действительно, единственным аргументом в пользу того, что мож­
зывал «страстью», действительно ограничивает нашу свободу, его
но назвать профессиональной
формулировка, только что процитированная мною, снимает с нас
ляется, по моему мнению, существование серьезных. требующих бе­
ответственность за собственные поступки до тех пор, пока мы не
зотлагательного решения философских проблем, а также потребность
приобретем ясное, четкое и правильное представление об их моти­
в их критическом
вах. Однако я считаю это невозможным. Хотя я (так же как и Спи­
ноза) убежден в том, что разумность является важнейшей целью
поведения и общения с ближними, я не могу назвать ни одного че­
или академической философией, яв­
осмыслении.
Витгенштейн и Венский кружок отрицали сам факт существова­
ния серьезных философских проблем.
В соответствии с концовкой «Трактата» очевидными философ­
скими пробломами (включая проблемы, перечисленные
ловека, достигшего этой цели.
Один из немногих превосходных и в высшей степени оригиналь­
«Трактате») являются псевдопроблемы,
в самом
возникающие вследствие
ных мыслителей среди философов-профессионалов, Кант пытался
того,
разрешить как юмовскую проблему неприятия разума, так и постав­
употребляемым словам. Данную теорию можно рассматривать как
'!ТО мы
говорим,
не придавая
определенного
ленную Спинозой проблему детерминизма, однако в обоих случаях
следствие попыток Рассела определить логический
потерпел неудачу.
бессмысленное псевдоутверждение,
значения
всем
парадокс как
не являющееся ни истинным,
Вот что можно сказать о нескольких величайших философах, вы­
ни ложным. Это породило новый философский прием, когда лю­
зываюших у меня наибольшее восхищение. Теперь вы поймете, по­
бые неудобные утверждения или проблемы называются «бессмыс­
чему я считаю необходимой апологию философии.
ленными». В своих поздних работах Витгенштейн говорил о «голо­
воломках»,
возникающих
из-за неправильного
использования
речи
в философии. Могу лишь сказать, что если бы передо мной не сто­
v
яли сложные философские проблемы и у меня не было надежд на
В отличие от моих друзей, Фрица Вайсмана, Герберта Фейгля и Вик­
их разрешение, то я не сумел бы оправдать свою профессию фило­
тора Крафта, я никогда не был членом Венского кружка логических
позитивистов. Отто Нейрат даже назвал меня «официальной оппози­
софа: по-моему, никаких других аргументов в пользу философии
не может быть.
.
цией». Меня никогда не приглашали на заседания кружка, возмож­
но, из-за моего хорошо известного оппозиционного отношения к по­
зитивизму. (Я с удовольствием принял бы такое приглашение не
только потому, что некоторые из членов кружка были моими личны­
VI
В этом разделе я перечислю некоторые взгляды на философию и фи­
ми друзьями, но и потому, что некоторыми из них я искренне восхи­
лософскую деятельность, которые обычно считаются для нее харак­
щаюсь.) Под влиянием «Логико-философского трактата» Людвига
терными. но лично мне кажутся неудовлетворительными.
Витгенштейна кружок стал не только антиметафизическим, но и ан­
тифилософским. Руководитель кружка Шлик сформулировал эту
Раздел
можно назвать: «Какой Я не вижу философию».
1. Я не вижу философию решающей лингвистические головолом­
мысль в виде пророчества о том, что философия, «которая никогда не
ки, хотя уяснение смысла высказываний порой является ее необходи­
говорит осмысленно, а произносит лишь бессмысленные слова», ско­
мой предварительной задачей.
ро исчезнет, так как философы обнаружат, что их уставшие от пустых
тирад слушатели ушли.
На протяжении многих лет Вайсман разделял взгляды Витгенш­
тейна и Шлика. В его философском энтузиазме мне видится энтузи­
азм новообращенного.
126
2. Я не вижу философию как ряд произведений искусства, как
впечатляющее, оригинальное изображение мира или умный и нео­
бычный способ его описания. Мне кажется, подобная трактовка
философии является неуважением к великим философам. Великие
философы не занимались эстетическими проблемами. Они не за-
127
Поиск ЯСНОСТИ
К. Поппер. Какой мне ВИДИТСЯ философия
нимались построением умных систем. Их, как и всех великих уче­
написать работу по этике, считая необходимым предварительно раз­
ных, прежде всего интересовали поиски истины, поиски правиль­
работать соответствующий концептуальный аппарат.
ного решения подлинных проблем. Я считаю историю философии
Его «Эссе» целиком состоит из предварительных разработок, а ан­
существенной частью истории поисков истины и отвергаю ее чи­
глийская философия с той поры погрязла в предварительных рассуж­
сто эстетическую трактовку, несмотря на значимость красоты не
дениях (не считая нескольких исключений, например некоторых по­
только для философии, но и для науки в целом.
литических работ Юма).
Я сторонник интеллектуальной смелости. Мы не можем одновре­
менно заниматься поисками истины и быть интеллектуальными тру­
сами. Стремящийся к истине должен осмелиться быть мудрецом он должен осмелиться быть революционером в сфере мышления.
3. Продолжительная история создания философских систем не
видится мне таким интеллектуальным построением,
9. Я также не считаю философию выражением духа времени. Это
гегелевская идея, не выдерживающая критики. Действительно, в фи­
лософии, как и в науке в целом, существует мода. Однако настоящий
искатель истины не будет следовать моде: он будет в ней сомневать­
ся и даже ей противостоять.
в котором ис­
пользованы все возможные идеи, а истина может возникнуть в каче­
УН
стве побочного продукта. Мне кажется, мы будем несправедливы к
подлинно великим философам прошлого, если хоть на миг усомним­
ся, что каждый из них отказался бы от своих, пусть и блестящих,
взглядов, убедившись, что они ни на шаг не приближают его к исти­
не (именно так и следует поступать.) (Между прочим, именно поэто­
му я не считаю настоящими философами Фихте и Гегеля: я не верю
в их увлеченность истиной.)
Все люди - философы. Даже если они не осознают собственных фи­
лософских проблем, они по меньшей мере имеют философские пред­
рассудки. Большинство таких предрассудков -
это принимаемые на
веру теории, усвоенные из интеллектуального окружения или через
традиции.
Поскольку почти все эти теории не принимаются сознательно,
4. Я не вижу философию пытающейся прояснять, анализировать
или «эксплицировать» понятия, слова или языки.
они являются предрассудком в том смысле, что не рассматриваются
людьми критически, несмотря на чрезвычайную значимость многих
Понятия и слова являются только средством для формулирования
из этих теорий для людей практической деятельности, а также для
утверждений, предположений и теорий. Сами по себе понятия и сло­
жизни в целом. Тот факт, что эти широко распространенные и вли­
ва не могут быть истинными; они просто употребляются в человечес­
ятельные теории нуждаются в критическом рассмотрении, является
ком языке для описания и доказательства. Наша задача должна зак­
аргументом в пользу профессиональной философии.
лючаться не в анализе значений слов, а в поиске интересных и
важных истин, т.е. в поиске правильных теорий.
5. Я не считаю философию средством для обретения ума.
6. Я не считаю философию особого рода интеллектуальной тера­
Подобные теории являются ненадежной исходной точкой для всех
наук, в том числе и для философии. Все философии должны исходить
из сомнительных, а порой и пагубных взглядов, относящихся ~ обла­
сти некритичного здравого смысла. Их цель -
просвещенныи, кри­
пией (Витгенштейн), помогающей людям выйти из философских зат­
тический здравый смысл: приближение к истине с наименьшим па­
руднений. По моему мнению, Витгенштейн (в своей последней рабо­
губным воздействием на человеческую жизнь.
те) не показал мухе, как вылезти из мухоловки. В этой неспособной
выбраться из мухоловки мухе я вижу поразительный автопортрет са­
УIII
мого Витгенштейна (своим примером Витгенштейн подтверждает те­
орию Витгенштейна так же, как Фрейд -
теорию Фрейда).
7. Я не представляю философию занимающейся изучением вопро­
са о том, как точнее и правильнее выразить ту или иную мысль. Сами
Позвольте привести несколько примеров распространенных фило­
софских предрассудков.
Существует чрезвычайно влиятельное философское представле-
по себе точность и правильность мысли не являются интеллектуаль­
ние о том, что во всех случающихся бедах этого мира (в том, что нам
ными ценностями, и мы не должны стремиться к больщей точности
очень не нравится) всегда кто-нибудь виноват: обязательно существу­
ет некто, намеренно совершивший этот поступок. Это оче~ь древнее
и правильности, чем требует конкретная проблема.
8. Точно так же я не считаю философию средством построения ос­
представление. Согласно Гомеру, причиной всех бедствии, пережи.~
нования или концептуальной структуры для решения проблем бли­
тых троянцами, были гнев и зависть богов, а виновником несчастии
жайшего или отдаленного будущего. Так думал Джон Локк. Он хотел
Одиссея -
128
9-3436
Посейдон. Позднее христианство считало источником зла
129
Поиск ЯСИОСТИ
К. Поппер. Какой мне ВИДИТСЯ фИЛОСОфИЯ
дьявола. Вульгарный марксизм объяснял, что приходу социализма и
Приведем другой пример философского предрассудка. Суще­
воцарению рая на земле препятствует заговор жадных капиталистов.
ствует ошибочное представление о том, что мнение человека все­
Теория, считающая войну, нищету и безработицу результатом
гда определяется его личными интересами. Это учение, которое
чьих-либо преступных намерений или злого умысла, относится к
можно охарактеризовать как выродившуюся форму учения Юма о
области здравого смысла, но в ней отсутствует критическое осмыс­
том, что разум является и должен являться рабом страстей, обыч­
ление происходящего. Такую некритичную теорию, относящуюся
но не применяют к самому себе (в отличие от Юма, учившего
к области здравого смысла, я назвал теорией общественного заго­
скромности и скептицизму по отношению к возможностям разума,
вора. (Ее можно даже назвать теорией мирового заговора: вспом­
в том числе и нашего собственного), однако всегда применяют к
ним посылаемые Зевсом молнии.) Она получила широкое распро­
тем, чье мнение отличается от нашего. Это мешает нам терпеливо
странение, а в форме вечных поисков козла отпущения нередко
выслушивать противоположные мнения и относиться к ним серь­
вдохновляла политическую борьбу, при нося множество тяжких
езно, поскольку мы начинаем объяснять их личными интересами
страданий.
другого человека. Это препятствует разумной дискуссии, приводит
Одна из способностей теории общественного заговора состоит в
к вырождению природной любознательности, стремления к поис­
том, что эта теория подталкивает к действию настоящих заговорщи­
ку истины. Важный вопрос «Какова сущность данного явления?«
ков. Но, как показывают критические исследования, заговорщики не
заменяется в этом случае другим, значительно менее важным воп­
достигают намеченных ими целей. Ленин, придерживавшийся теории
росом: «Что тебе выгодно? Каковы твои скрытые мотивы?« Это
общественного заговора, сам был заговорщиком, как Гитлер и Мус­
мешает нам учиться у людей с иными взглядами и способствует
солини. Но ленинские идеи не реализовались в России так же, как
распаду единства человечества, единства, основанного на общно­
идеи Муссолини и Гитлера не реализовались в Италии и Германии.
сти разума.
Все заговорщики устраивают заговоры потому, что некритически
принимают теорию общественного заговора.
Еще одним философским предрассудком является чрезвычайно
влиятельный в наще время тезис о том, что конструктивная дискус­
Скромным, однако существенным философским вкладом может
сия возможна только между людьми со сходными основополагающи­
стать рассмотрение ошибочных моментов теории общественного заго­
ми взглядами. В рамках этой пагубной догмы любая конструктивная
вора. Более того, этот вклад повлечет за собой дальнейшие позитивные
или критическая дискуссия по каким-либо фундаментальным про­
изменения, например, осознание социальной значимости непреднаме­
блемам считается невозможной, поэтому следствия подобных
ренных последствий человеческих действий, а также предположение о
взглядов так же
том, что задачей теории общественных наук должен стать поиск об­
доктрин.
щественных отношений, являющихся причиной таких непреднаме­
негативны,
как
и
следствия
упомянутых
выше
Рассмотренные положения не только признаются многими людь­
ми, но и относятся к области философии, лежащей в центре внима­
ренных последствий.
Возьмем проблему войн. Даже такой критически настроенный
ния многих профессиональных философов: к теории познания.
философ, как Бертран Рассел, считал, что войны объясняются сугу­
бо психологическими причинами -
в частности, человеческой агрес­
сивностью. Не отрицая существования агрессивности, я удивлен, что
IX
Рассел не заметил, что причиной большинства последних войн яви­
лась не столько собственная агрессивность, сколько страх перед аг­
Проблемы теории познания представляются мне ядром как основан­
рессией извне. Это были либо идеологические войны, вызванные бо­
ных на здравом смысле некритических философских представлений,
язнью захвата власти заговорщиками, либо войны, которых никто не
так и академической философии. Кроме того, они решающим обра­
хотел, но которые были вызваны страхом перед той или иной объек­
зом влияют на теорию этики (как нам об этом недавно напомнил Жак
тивно сложившейся ситуацией. Примером является обоюдный страх
Моно).
агрессии, приводящий к гонке вооружений, а затем и к войне, напри­
Упрощенно говоря, главной проблемой в этой области филосо­
мер к превентивной войне, которую пропагандировал (справедливо),
боясь появления водородной бомбы в России, даже такой противник
войн и агрессии, как Рассел. (Никто не хотел водородной бомбы; она
фии, так же как и в ряде других ее областей, является конфликт меж­
ду «эпистемологическим
появилась из-за боязни ее монополизации Гитлером.)
время как эпистемологический
130
симизмом».
9"
оптимизмом»
И «эпистемологическим
пес­
Познаваем ли мир? Каковы пределы познания? В то
оптимист верит в познаваемость
131
к. Поппер. Какой мне ВИДИТСЯ философия
Поиск ясностн
2. Бихевиористский материализм (Уотсон, Скиннер).
мира, пессимист считает, что подлинное знание лежит за пределами
человеческих возможностей.
Я -
сторонник здравого смысла, но не во всех случаях. Я расце­
ниваю его как возможную отправную точку наших рассуждений, од­
нако считаю, что мы должны заниматься не построением надежной
системы взглядов на основе здравого смысла, а его критикой и совер­
шенствованием. Таким образом, я являюсь реалистическим сторон­
ником здравого смысла, я верю в реальность материи (которую счи­
таю подлинной парадигмой того, что должно обозначаться словом
«реальный»). По этой же причине я могу назвать себя материалистом,
однако вовсе не потому, что ЭТО слово также обозначает а) веру в не­
исчерпаемость материи, б) отрицание реальности нематериальных
полей энергии, в том числе духа, сознания, Т.е. какой-либо субстан­
ции помимо материальной.
Я следую здравому смыслу, признавая существование как материи
(емир 1»), так и духа (<<мир 2»), а также верю в существование других
вещей, прежде всего продуктов деятельности человеческого духа,
включая научные гипотезы, теории и проблемы (емир 3»). Иными
словами, я придерживаюсь здравого смысла, пребывая на позиции
плюрализма. Я готов к тому, что мою позицию могут раскритиковать
и заменить другой, более логичной, однако все до сих пор направляв­
шиеся против нее критические аргументы кажутся мне необоснован­
ными (Между прочим, я считаю, что без такого плюрализма не мо­
жет быть этики.)
Все аргументы, выдвигавшисся против плюралистического реа­
лизма, в конечном счете базируются на некритичном принятии тео­
Первая из них отрицает реальность материи, считая единственной
достоверной и надежной основой знания ощущения, которые всегда
нематериальны.
Вторая отрицает существование духа (и соответственно, челове­
ческой свободы) на том основании, что наблюдать можно лишь че­
ловеческое поведение, которое во всех своих проявлениях аналогич­
но поведению животных (за исключением того, что оно включает
важную и широкую сферу деятельности, называемую «лингвистичес­
КИМ поведением»).
Обе эти теории базируются на несостоятельной, основанной на
здравом смысле теории познания, которая ведет к традиционной, но
совершенно необоснованной критике теории реальности, также опи­
рающейся на здравый смысл. Обе системы не просто нейтральны, но
вредны с этической точки зрения: если я хочу успокоить плачущего
ребенка, то не пытаюсь менять чье-либо (мое или ваше) болезненное
восприятие или поведение ребенка, или остановить стекающие по его
щекам слезы. Нет, мои мотивы совершенно другие -
они недоказу­
емы, их нельзя логически вывести, однако они гуманны.
Имматериализм (родившийся из убежденности Декарта, который,
конечно, не был идеалистом в том, что отправным пунктом теории
познания должно быть бесспорное основание, например уверенность
в собственном существовании) достиг своего апогея в учении Эрнста
Маха, которое появилось в начале нашего столетия, однако в насто­
ящее время почти утратило свое влияние. Теперь оно уже не в моде.
Сейчас особую популярность приобрел бихевиоризм, отрицающий
существование духа. Превознося метод наблюдения, он не только бро­
рии познания, опирающейся на здравый смысл, которую я считаю
сает вызов реальности человеческих переживаний, но и пытается, ис­
слабейшим звеном здравого смысла.
ходя ИЗ своих теорий, сформулировать ужасающую с этической точки
Теория познания, опирающаяся на здравый смысл, в высшей
зрения теорию условно-рефлекторного научения, хотя, в сущности,
степени оптимистична, пока она отождествляет знание с досто­
никакую этическую теорию нельзя вывести из человеческой приро­
верным знанием; все гипотетическое расценивается ею как «не­
ды. (Это положение совершенно справедливо подчеркивалось Жаком
подлинное знание». Данный аргумент я отклоняю как чисто вер­
бальный. Я с готовностью признаю, что термин «знание» во всех
известных мне языках подразумевает определенность. Однако на­
ука состоит из гипотез. Поэтому опирающаяся на здравый смысл
программа, берущая в качестве отправной точки то, что представ­
ляется наиболее достоверным, или основным, знанием (знание,
Моно; см. также мою работу «Открытое общество и его враги-.) Ос­
тается надеятъся, что популярность бихевиоризма, базирующегося на
некритичном принятии основанной на здравом смысле теории по­
знания, непригодность которой я пытался доказать, рано или поздно
иссякнет.
полученное в результате наблюдений), и стремящаяся построить
х
на этом основании здание надежного знания, не выдерживает
критики.
Следует отметить, что следствиями такого подхода становятся две
я считаю, что философия не должна, да и не может, отрываться от
науки. Исторически вся западная наука вышла из философских воз­
диаметрально противоположные системы взглядов на реальность, не
зрений древних греков на мировой порядок. Общими предками всех
относящиеся к области здравого смысла.
ученых и всех философов являются Гомер, Гесиод и досократики.
1. Имматериализм (Беркли, Юм, Мах).
133
132
Поиск ясности
к. Поппер. Какой мне видится философия
Их внимание прежде всего было направлено на строение вселенной
ми». Бесспорно, критика является источником жизненной силы фи­
и поиски нашего места в ней, включая прсблему возможности ее
лософии. Однако в ней следует избегать мелочного педантизма.
познания (которая до сих пор остается ключевой для всей филосо­
Мелкая критика мелких вопросов без осмысления великих проблем
фии). Именно критическое осмысление науки, ее открытий и мето­
космологии, человеческого познания, этики и политической фило­
дов продолжает оставаться центральным моментом философского
софии и без серьезных, упорных попыток их разрешить кажется мне
исследования даже после того, как наука отделилась от философии.
губительной. Похоже, любая печатная строка, допускающая непра­
По моему мнению, «Математические начала натуральной филосо­
вильное толкование, становится основанием для написания очеред­
фию> Ньютона стали величайшим событием, ознаменовавшим вели­
ной критической философской статьи. Мы наблюдаем изобилие
чайший интеллектуальный переворот в истории человечества. Их
схоластических рассуждений в худшем смысле этого слова, все ве­
появление свидетельствовало о совершении мечты двухтысячелет­
ликие идеи тонут в потоке слов. В то же время многие редакторы
ней давности, о зрелости науки и о ее отделении от философии.
журналов
Однако при этом сам Ньютон, как и все великие ученые, оставался
мышления
в
качестве доказательства смелости
нередко допускают на
и оригинальности
их страницы самонадеянность и
философом; он оставался критически настроенным мыслителем и
грубость, в прошлом почти не встречавшисся в философской лите­
исследователем, скептически относяшимся к собственным воззре­
ратуре.
ниям. Вот что он написал в письме к Бентли (25 февраля 1693 г.) по
поводу своей теории дальнодействия:
Я считаю, что каждый интеллектуал должен осознавать привиле­
гированность собственной позиции. Его долг -
писать как можно
«Мысль О том, что гравитация является природным, неотъемле­
проще, понятнее и вежливее. Никогда не следует забывать ни о вели­
мым, сущностным свойством материи, позволяющим одному телу
ких вечных проблемах, стоящих перед человечеством и требующих
воздействовать на другое на расстоянии ... кажется мне настолько аб­
нового, смелого, но и терпеливого мышления, ни о сократовской
сурдной, что я уверен, что ни один из разбирающихся в философии
мудрости, сознающей, сколь мало она знает. Я думаю, что наряду с
людей никогда не согласится с ней».
борьбой против мелких философов и их мелких проблем главной за­
Именно его собственная теория дальнодействия привела его к скеп­
дачей философии являются критические размышления об устройстве
тицизму и мистицизму. Он утверждал, что все значительно отдаленные
вселенной, о нашем месте в мире, а также о наших познавательных
друг от друга области пространства могут моментально непосредствен­
возможностях и способности творить добро и зло.
но воздействовать друг на друга благодаря одновременному и вездесу­
щему присутствию единого для всех религий Бога. Таким образом, по­
хн
пытка разрешить проблему дальнодействия привела Ньютона к
созданию мистической теории, рассматривающей пространство в ка­
Мне хочется завершить свою статью несколькими философскими
честве Божественного сенсориума. Создав эту теорию, соединившую
рассуждениями явно неакадемического характера.
критическую умозрительную философию с умозрительной религией,
Одному из астронавтов, участвовавших в первом полете на Луну,
при писывают простое, но мудрое высказывание, сделанное по возвра­
он вышел за пределы науки.
Известно, что Эйнштейн руководствовался аналогичными мотивами.
щении на Землю (цитирую по памяти): «За свою жизнь мне удалось
повидать другие планеты, однако я всегда стремился на Землю». Это не
XI
просто мудрость, но философская мудрость. Мы не знаем, как вышло,
что мы живем на этой прекрасной маленькой планете, или почему для
я признаю, что в рамках философии существуют некоторые чрезвы­
того, чтобы быть прекрасной, ей нужно быть обитаемой. Однако мы
чайно тонкие и вместе с тем наиболее важные проблемы, занимаю­
существуем именно здесь, и у нас достаточно оснований для удивления
и единственно подходящее для них место в акаде­
и благодарности. Все это похоже на чудо. Наука может сообщить нам
мической философии, например проблемы математической логики
лишь то, что во вселенной практически нет материи, а там, где она
или, говоря шире, философии математики. Я поражен удивитель­
есть, она пребывает в хаотическом, подвижном состоянии и непригод­
щие естественное
ным прогрессом, происшедшим в этой области на протяжении на­
на для жизни. Конечно, не исключается возможность существова­
шего столетия.
ния и других обитаемых планет. Однако если НАУГАД выбрать
Но поскольку речь идет об академической философии вообще, я
обеспокоен влиянием тех, кого Беркли назвал «мелкими философа-
точку в пространстве, то вероятность обнаружения в ней тела, на
134
135
котором есть жизнь (вычисленная при помощи методов нашей со-
Поиск ясности
мнительной космологии), будет равна нулю или почти нулю. Та­
ким образом, жизнь - это редкость, она драгоценна. Мы склонны
М.С. Козлова
забывать этот факт, расценивая жизнь дешево, может быть, в силу
беспечности, а может быть, потому, что наша прекрасная Земля
все же несколько перенаселена.
Все люди - философы в силу того, что занимают ту или иную по­
зицию по отношению к жизни и смерти. Есть люди, которые деше­
во ценят жизнь, потому что она конечна. Они не догадываются ис­
пользовать ПРОТИВОПОложный аргумент: став бесконечной, жизнь
утратит свою ценность. Именно постоянный страх ее потерять помо­
гает острее ощутить ценность жизни.
Родство фияософии и науки. К. Поппер
Карл Поппер (1902-1994) -
один из классиков методологии и фило­
софии науки ХХ в.', Созданная им оригинальная концепция «крити­
ческого рационализма» оказала заметное влияние на современные
представления в данной области. Поппер вступил в философию как
человек науки: Венский университет он закончил по специальности
«физика И математика», философию же изучал самостоятельно. Ис­
ходной и важнейшей сферой его интересов стали логика и методоло­
гия науки. Творческий поиск Поппера в этом направлении был сти­
мулирован работами и дискуссиями членов Венского кружка,
тщательно изучавших проблемы познавательного значения утвержде­
ний, разграничения науки и тесно смыкаюшейся с ней, часто высту­
пающей от ее имени, а на деле лишенной научного смысла -
фило­
софии. Эта проблематика увлекла и Поппера. Важное место в его
мышлении заняла, в частности, проблема демаркации (размежева­
ния) науки и псевдонаучных способов рассуждения. В логическом
позитивизме наиболее злостной формой таковых считалась метафи­
зика -
неподконтрольное опыту философское умствование с претен­
зией на роль «науки наук». Развенчание такой философии (прежде
всего мифологем фрейдизма и марксизма)". Поппер счел и для себя
важной задачей, хотя в целом его отношение к метафизике и в ран­
ний период творчества, а особенно позже было куда более терпимым,
чем у Карнапа и других, не случайно он характеризовал свою фило­
софию как «метафизический реализм».
В 1934 г. увидел свет капитальный труд Поппера «Логика научного
исследования-", заключавший в себе целый комплекс новых идей,
альтернативных (не столько тематически, сколько методологически)
доктрине логического позитивизма, представлявшейся автору край­
не упрощенной. Если М. Шлик, Р. Карнап и их единомышленники
опирались на платформу радикального (по мнению Поппера, наи­
вного) эмпиризма, то Поппер принял существенно иную ориента­
цию -
дедуктивизма и рационализма, однако не в том однобоком их
толковании, для которого характерны недооценка опыта и априоризм
(опора на внеопытные формы знания). Это было бы уходом в другую
крайность, чего Поппер избежал. Защищая научную рациональность
как главный фактор формирования и роста науки, он не оставляет
без внимания ее неотъемлемую составляющую -
научный опыт, в
том числе его контрольные функции в отношении научных теорий. В
дополнение к широко практикуемым в науке методам верификации
знания, которые по-своему (соответственно духу их концепции) изу­
чались в логическом позитивизме (или «логическом эмпиризме»),
136
137
Поиск ясиости
М.е. Козлова. Родство философии и иауки. Карл Поппер.
Поппер предложил свой известный принцип фальсификации (опро­
Требование строго опытной проверяемости было формой наибо­
вержения, установления ложности) тех или иных фрагментов или си­
стем Знания.
лее резкого протеста позитивистов-эмпириков ХХ в. против небезв­
Дело в том, что, строго говоря, исчерпывающая опытная провер­
редных для науки философских спекуляций. В результате были раз­
венчаны многие положения и понятия, выдаваемые за научные, но
ка универсальных положений (со словами «все», «всякий», «любой»)
таковыми никак не являющиеся, Это, конечно же, немаловажно. На­
практически нереализуема. Опыт, в силу принципиальной неполно­
сколько вредным может быть злоупотребление «худой» философией,
ты индукции, не дает достоверного, необходимого знания, его ре­
свидетельствует хотя бы тот причудливый сплав биологических «фак­
зультаты имеют лишь вероятностный характер", Неудивительно, что
тов» и вульгарнейших философских позиций, каким была, например,
сторонники радикального эмпиризма (Р. Карнап, Г. Рейхенбах и др.)
«лысенковщина», да и не только она. Однако принцип верификации
в дальнейшем обратились к серьезной разработке вероятностной мо­
(в его жестком варианте) угрожал «ампутировать» И весьма значимые
дели научного знания. Тем самым ослаблялись дотоле жесткие требо­
«слою> самой науки, начиная с ее законов, поскольку они относятся
вания опытной проверяемости, размывались казавшиеся незыблемы­
ми водоразделы между опытом и теорией, достоверным и вероятным
знанием. Вместе с тем зрело и понимание того, что из науки немыс­
к неограниченным, потенциально бесконечным классам явлений, ко­
торые никакая опытная про верка не может исчерпать. Поппер же
своей идеей фальсификации нашел, как ему думалось, выход из со­
лимо изгнать гипотетические философские обобщения. Со временем
здавшегося тупика. Правда, на деле это оказалось еще не выходом, а
программа радикального эмпиризма и устранения из «каркасов» на­
лишь началом пути -
уки якобы чуждой ей «<бессмысленной») метафизики была сдана в
архив самими же ее защитниками.
Поппер же подошел к проблеме опытной апробации познаватель­
ных результатов иначе. Он подметил, что научные законы и теории, по
сути, заключают в себе и, стало быть, позволяют вывести в качестве
следствий те или иные запреты. Например, закон сохранения и пре­
к открытию целой системы критериев ценно­
сти познавательных результатов и формированию значительно более
емкой модели научного познания, с учетом его сложного логического
строения и отнюдь не простых, комплексных механизмов обоснова­
ния и про верки.
Работы К. Поппера, особенно если учесть весь комплекс его ло­
гико-методологических трудов", а также работы его последователей
вращения энергии предполагает запрет вечного двигателя. Причем эти
(т. Кун, И. Лакатос, Дж. Агасси, П. Фейерабенд и др.) и даже оппо­
запреты могут Получиться (это, впрочем, давно известно в логике) пу­
нентов, сыграли важную роль в создании современной картины фор­
тем преобразования универсальных утверждений в единичные отрица­
тельные суждения (по формуле «ни один ... »), для опровержения коих
достаточно и одного случая. В самом деле, стоило бы хоть единожды
создать вечный двигатель, как соответствующий фундаментальный за­
кон был бы фальсифицирован, ибо это был бы бьющий в самую точ­
ку решающий эксперимент. Иначе говоря, если позитивная про верка
даже опытных обобщений, не говоря уже о теоретических положени­
ях, практически бесконечна, то вот дедуктивно вывести из них конк­
ретные отрицательные следствия-запреты и ПОМыслить фальсифици­
рующий их эксперимент можно (так представлялось Поп перу) кратко
и исчерпывающе убедительно. Принципиальная фальсифицируемость
расценивалась Поппером как непременный показатель информатив­
мирования и роста научного знания. Серьезнейшая роль отведена в
ней научным теориям как целостным системам знания, построенным
по гипотетико-дедуктивному принципу и взаимодействующим с опы­
том по куда более сложным схемам, чем это представлялось позити­
вистам. Критицизм Поппера антидогматичен, проникнут здоровым
скептицизмом, предположительность считается неотъемлемой чертой
познания. Основной формой роста знания (Поппер прибегает здесь
к аналогиям с биологической эволюцией) выступают нетривиальные,
смелые и продуктивные научные гипотезы', Гипотезы эти был и остается критическим рационалистом -
Поппер
должны подвергаться
всевозможным опровержениям (концепция фаллибилизма), испыты­
ваться «на прочносты (выносливость, выживаемость, эффектив­
ности, познавательной ценности положения. Принципиальная же не­
ность) и либо выдерживать суровые испытания и, корректируясь,
возможность такого испытания (исходя из самого характера утвержде­
развиваться, либо отвергаться, вызывая к жизни другие гипотезы и
ния) соответственно расценивалась как отсутствие в нем реального
уступая им место. Усилиями целой плеяды специалистов разработа­
познавательного значения. Что бы ни происходило в мире, такие по­
на такая картина генезиса и развития науки в контексте культуры.
ложения (будь то законы диалектики в марксизме, общие «сценарию>
Жизнеспособность идей, теорий выявляется здесь не какой-то одной
явно отличает их от научных положений, доступных как логической,
тизировать возможность принципа фальсификации), а всей системой
так и эмпирической критике, корректировке",
ее связей и «поддержек. как внутринаучных, так и тех, что при над-
фрейдизма или что-то иное в этом роде) остаются незыблемыми, что
138
процедурой (Поппер, особенно вначале, все же склонен был абсолю­
139
ПОИСК ясности
лежат целостному контексту соответствующей культуры. В сложной
подвижной иерархической картине науки стираются резкие границы
теории и опыта, смягчается взаимная чужеродность науки и филосо­
М.е. Козлова. Родство философии и науки. Карл Поппер.
лософским вопросам. Это создало известный «дефицит» В его кон­
цепции философских «увязок», обоснований, осмыслений. что
фии, особенно если речь идет о философии, ориентированной на на­
было существенно восполнено и восполняется другими исследова­
уку и тесно взаимодействующей с ней. Более того, в исследованиях
телями.
действие, важная роль философских идей в историческом процессе
науку, он человек сциентистского склада. Наука для него не толь­
развития науки (А. Койре и др.), наиболее зримо проявляющая себя
ко главная ценность (он представляет именно это философское
в ситуациях научных революций. Многое внесено в эту картину дру­
крыло), но и универсальная «смотровая площадка», с позиций ко­
гими специалистами, но участие Поппера в ее создании бесспорно.
торой он осмысливает также философию. И в истории мысли он це­
ны научного познания и присутствия в ней философии во многом
рационального познания,
принадлежал ему",
Предлагаемая вниманию читателей статья Поппера -
были выявлены органическая связь философии и науки их взаимо­
Да и импульс к развитию альтернативной, не позитивистской карти­
Поппер с самого начала признавал важную эвристическую роль
метафизики. Он решительно не согласился с ПОЗИТивистской харак­
теристикой философских проблем как лишенных смысла", В одной из
своих статей «Природа философских проблем и их корни в науке» он
еще в середине века писал, что потерял бы всякий интерес к фило­
софии, если бы в ней не было глубоких и важных проблем. Филосо­
фия становится бессмысленной, пояснял он, если замыкается в себе
Бесспорно, Поппер прежде всего и более всего ориентирован на
нит философов, знавших толк в науке и понимавших те проблемы
которые выдвигала та
или иная
эпоха.
свидетельство
такой ориентации.
Что же касается того особого крыла философии, что связано с по­
стижением вненаучного опыта человека, не подвластного рациональ­
но-объективному, логическому познанию, того опыта, что называет­
ся Жизнью, с глубинами, тайнами, тревогами внутреннего мира
человека (темы Августина, Паскаля, Кьеркегора, Хайдеггера и др.), то
профессиональная «встреча» Поппера с такой философией, видимо,
самой, отрывается от актуальных проблем математики, космологии,
не состоялась. Так бывает нередко: эти два типа философии -
политики, религии, общественной жизни. «Не существует чисто фи­
поды. К тому же всего не охватишь. И то, что Поп перу удалось сде­
лософских проблем. По мере превращения проблемы в чисто фило­
лать, безусловно, ценно.
инствах или изъянах философских концепций прошлого с точки зре­
ния логических, методологических и иных критериев оценки знания,
Перевод с издания: Роррег К.
софскую она все более утрачивает смысл и вырождается в пустой вер­
бализм»!", Корни философских проблем - во внефилософских
сферах. Кроме того, Поппер считает неправомерным судить о досто­
выработанных только в ХХ в. Он подчеркивает, что философские
идеи и концепции должны рассматриваться в соответствующем исто­
рическом контексте. Будучи же вырваны из такого контекста про­
блемы, выдвигавшиеся, скажем, Пифагором, Платоном, Кантом и
др., действительно перестают быть понятными и воспринимаются
как псевдопроблемы. На самом же деле они - моменты развития фи­
лософии, выросшие из проблемных познавательных ситуаций свое­
анти­
Примечания
How 1 see Рпйозорпу / / Рпйоворпу in Britain Today.
Огоогп Непп, 1986. Р. 198-212.
I До
1937 г. Поп пер живет и работает в Вене, в период Второй мировой войны 1946 г. до ухода на пенсию в середине 70-х годов он - про­
В Новой Зеландии. с
фессор Лондонской школы экономики и политических наук.
2 Критике марксизма Поппер уделил большое внимание. См. его работы: Откры­
тое общество и его враги. М., 1992; Нищета историцизма. М., 1993.
J Роррек К. Logik der Forscl1tl11g. В доработанном и дополненном варианте: 'Пте
го времени, в определенных КУльтурно-исторических условиях и не­
Logic of Scielltific Discovery. N .У., 1959. В русском переводе в кн.: Поппер К. Ло­
гика и рост научного знания. М., 1983.
понятные в отрыве от них.
~ Настаивая на обших утверждениях (типа «Все лебеди белы-), нужно быть гото­
Итак, Поппер характеризует свою философскую позицию как
«метафизический реализм», «критический рационализм» и т.п. Он
всегда стремился создать и развить теорию научной рационально­
сти. Рациональные нормы, принципы роста научного знания,
«правила научной игры» (и. Лакатесу -
вот главный предмет его
внимания. Стремясь ПОСтроить теорию именно научного знания
Поппер старался как можно меньше обращаться к собственно фи-
вым к неожиданностям (вроде открытия в Австралии черных лебедей).
5 По мысли Поппера, научными могут считаться лишь те теории, которые спо­
собны в принципе , при определенных обстоятельствах доказать свою ложность.
т. е. быть опровергнутыми. Таким образом, фальсифицируемость обретала ста­
тус искомого критерия демаркации.
6 В
1963 г. Поп пер опубликовал свою вторую логико-методологическую книгу
«Предположения И опровержения», а в 1972 г. -
третью, «Объективное знание".
В этих работах получили дальнейшее уточнение и развитие мысли первого тру­
да «Логика научного исследования".
140
141
Поиск ясиости
7 Подчеркивается
ценность создании все более «дерзких» теорий «<сумасшедших.)
идей), прорыва к принципиально новым результатам, а не создание все более ве­
роятных теорий (Поппер - критик вероятностной логики).
"Сам Поппер считает, что самые решающие удары по логическому позитивизму
нанес своей концепцией именно он.
9 Считавшийся долгие
годы ПОЗИТИВистским принцип Витгенштейна <,О чем не­
возможно говорить, о том следует молчать» Поп пер однажды париревал фразой
Э. Шредингера: «Но только тут говорить становится интересно'» Правда, позднее
стало понятно, что тема молчания, невыразимого здесь, -
иная, особая, кирке­
горовская тема. Она раскрывается в философии Жизни, в экзистенциальной
философии. Не все философы знают путь от логики науки в особый - трансцен­
дентный -
мир человеческих смыслов и ценностей. Витгенштейн этот путь знал.
Но это прояснилось не сразу. Долгое время его позиции неправомерно отожде­
ствлялись с концепцией логического позитивизма, что нашло отражение и в
оценках Поп пера его представлений о философии.
10 Роррег К. 'Пте Natнre of Рпйозоршса] ProbIems апо 'Птегг Roots iп Sciel1ce 11 Тпе
Britisll Тоцгпа] юг цте Рпйозорпу оfSсiепсе. 1952. VoJ. 111. Ng 10. Р. 132.
142
Сама себе интеллектуальный закон
Мартин Хайдеггер
Что это такое - философия?
Своим вопросом мы касаемся одной темы, весьма широкой, что на­
зывается, пространной. И так как тема широкая, она остается нео­
пределенной. А поскольку она неопределенна, мы можем подходить
к ней с самых разных точек зрения. При этом мы постоянно будем
наталкиваться на что-то правильное. Однако при обсуждении столь
широкой темы перемешиваются самые разные мнения, и значит нам
угрожает опасность, что наш разговор останется без надлежащего
средоточия.
Поэтому мы должны пытаться определить вопрос точнее. Таким
образом мы придадим разговору устойчивое направление и он вый­
дет на некоторый путь. Я говорю: некоторый путь. Тем самым мы
признаем, что этот путь, безусловно, не является единственным. Дол­
жно даже остаться открытым, поистине ли тот путь, который я хотел
бы указать в дальнейшем, позволяет нам поставить вопрос и получить
ответ.
Но если мы допустим, что могли бы найти путь более точного оп­
ределения вопроса, то немедленно возникает серьезное возражение
против самой темы нашей беседы. Спрашивая: «Что это такое -
лософия?» -
фи­
мы говорим о философии. Таким образом, мы явно пре­
бываем над философией, т. е. вовне. Однако цель нашего вопроса войти в философию, обосноваться в ней, вести себя в согласии с нею,
т. е. «философствовать». Ход нашей беседы поэтому не просто дол­
жен иметь ясное направление, но это направление должно одновре­
менно гарантировать, что мы движемся внутри философии, а не вне
и не вокруг нее.
Наш разговор, следовательно, должен идти по такому пути и в та­
ком направлении, чтобы то, о чем говорит философия, относилось К
нам самим, задевало нас, причем именно в нашей сути.
Но не станет ли тогда философия делом склонностей, эмоций и
чувств?
<,И с прекрасными чувствами люди создают плохую литературу'>.
(<<C'est ауес 1es Ьеаих sentiments que 1'оп fait lа mauvaise Нпегашге»)1.
Эти слова Андре Жида распространяются не только на литературу,
10-3436
145
М, Хайдеггер, Что это такое -
Сама себе интеллектуальный закон
философия?
но еще более на философию. Чувства прииято считать чем-то ир­
тался за нами,
рациональным. Философия же, напротив, не только представляет
износили сами. Таким образом, греческое слово фtлоаофlа есть путь,
собой нечто рациональное -
по которому мы идем. Однако мы знаем этот путь еще слишком
она является подлинной держатель­
поскольку это слово мы
постоянно слышали и про­
ницей разума. Однако, утверждая это, мы неожиданно для себя
приблизительно, хотя располагаем множеством исторических сведе­
вынесли решение о том, что такое философия. Мы уже предвари­
ний о греческой философии и можем их расширить.
ли свой вопрос неким ответом. Всякий признает правильным выс­
Слово фtлоаофlа говорит нам, что философия есть нечто такое,
казывание, что философия есть дело разума. Но, может быть, это
что впервые определило существование греческого мира. И не толь­
поспешный и необдуманный ответ на вопрос: «Что это такое -
ко -
фи­
фtлоаофlа определнет также глубинную черту нашей западно­
лософия?» Ведь мы можем сразу противопоставить этому ответу
европейской истории. Часто употребляемое выражение «западно­
новые вопросы. Что это такое -
европейская история» на самом деле есть тавтология. Почему?
разум (die Ratio, die Vегпuпft)? Где
и кем было решено, что такое разум') Сам ли разум сделал себя гос­
Потому, что «философия» является греческой в своей сущности, -
подином философии? Если да, то по какому праву? Если нет, то
«греческой» здесь означает: сама сущность философии коренится
откуда он получил свое назначение и свою роль? И если то, что
в том, что она завладела сначала греческим миром, и только им,
считается разумом, впервые утвердилось лишь благодаря филосо­
чтобы развернуть себя в нем.
фии и в ходе ее истории, тогда нехорошо заранее выдавать фило­
Однако исконно греческая сущность философии в новоевро­
софию за дело разума. Однако как только мы подвергаем сомне­
пейскую эпоху своего господства стала направляться и управлять­
нию характеристику философии как некоего рационального образа
ся христианскими представлениями. Господство этих представле­
действия, становится равным образом сомнительно и то, принад­
ний устанавливается в Средние века. И все же нельзя сказать, что
лежит ли философия к области иррационального. Ибо тот, кто хо­
тем самым философия стала христианской, т. е. делом веры в От­
чет определить философию как иррациональное, берет в качестве
кровение и авторитет Церкви. Положение: философия по своей
критерия разграничения рациональное,
сути является греческой, означает одно: Запад и Европа, и только
и сушность разума снова
они, в глубинном ходе своей истории изначально «философичны».
считается чем-то само собой разумеюшимся.
Об этом свидетельствуют возникновение и господство наук. И по­
С другой стороны, когда мы указываем, что философия способ­
на касаться и задевать нас, людей, в самой нашей сути, эта способ­
скольку науки происходят из глубин западноевропейского -
ность может не иметь никакого отношения к тому, что обычно на­
философского -
зывают эмоциями и чувствами,
-
янии наложить своеобразную печать на историю человечества по
одним словом, иррациональным.
Из сказанного мы заключаем пока только одно: требуется вели­
всей земле.
Задумаемся на мгновение, что это значит, когда некую эпоху в
чайшая тщательность, когда мы отваживаемся начать разговор на
тему «Что это такое -
т. е.
течения истории, постольку сегодня они в состо­
истории человечества характеризуют как «атомный вею>. Атомную
философия?».
Прежде всего мы пытаемся вывести вопрос на четко направлен­
энергию, открытую и освобожденную науками, представляют той си­
ный путь, дабы не плутать в произвольных и случайных представле­
лой, которая должна определить ход истории. Наук никогда не было
ниях о философии. Однако как нам найти тот надежный путь, на ко­
бы, если бы им не предшествовала, не опережала их философия. Но
тором мы определим свой вопрос?
философия есть ~ фtЛоаофlа. Это греческое слово вплетает наш раз­
говор в историческую традицию. Эта традиция остается единствен­
Путь, на который я хотел бы теперь указать, лежит непосред­
ственно перед нами. И только из-за того, что он ближайший, мы
ной в своем роде, и определена она однозначно. Названная гречес­
находим его с трудом. Но и найдя, движемся по нему все-таки не­
ким именем фtлоаофlа и называющая нам это историческое слово
уверенно. Мы спрашиваем: что это такое -
философия? Слово «фи­
лософия» мы произносили уже достаточно часто. Однако если мы
"
I
I
фtлоаофlа, традиция открывает для нас направление пути, на котором
мы спрашиваем: что это такое философия? Традиция, предание не
больше не употребляем его как затертое наименование, если вмес­
предает нас власти прошлого и безвозвратно ушедшего, Передавать,
то этого мы слышим слово «философия» из его истока, то оно зву­
d6!ivrer -значит высвобождать, а именно в свободу разговора с ми­
чит так: фtлоаофlа, Слово «философию> говорит теперь по-гречески.
нувшим. Имя «философия», если мы правильно слышим его и обду­
Греческое слово, именно как греческое, есть некий путь. Путь, с од­
мьшаем услышанное, зовет нас в историю греческого происхождения
ной стороны, лежит перед нами, поскольку наши предшественники
философии. Слово фtлоаофlа как бы стоит на свидетельстве о рожде­
произносили это слово с давних пор. С другой же стороны, он ос-
нии нашей собственной истории, можно даже сказать, на свидетель-
146
10'
147
Сама себе иителлектуальный закон
стве о рождении современной эпохи мировой истории, которая на­
зывается атомным веком. Поэтому вопрос: «Что это такое филосо­
фия?» мы можем задавать, только если вступаем в разговор с мыш­
лением греческого мира.
Однако греческое происхождение имеет не только то, что стоит под
вопросом -
философия, но также и тот способ, каким мы спрашиваем;
тот способ, каким мы спрашиваем еще и сегодня, является греческим.
Мы спрашиваем: что есть это ..? По-гречески это звучит так: т{
€aTLv. Но вопрос «Что есть нечто?» остается все-таки многозначным.
Мы можем спросить: что это там вдали? И получим ответ: дерево.
Ответ заключается в том, что некой вещи, точно нами не распознан­
ной, мы даем имя.
И все же можно спросить далее: что есть то, что мы называем де­
ревом? С помощью поставленного сейчас вопроса мы уже приближа­
емся к греческому т{ €апv. Это та форма вопрошания, которую раз­
вили Сократ, Платон и Аристотель. Они спрашивают, например: что
такое прекрасное? что такое познание? природа? движение?
Теперь, однако, мы должны заметить, что в перечисленных вопро­
сах не только отыскивается более точное определение природы, движе­
ния, прекрасного, но и дается некоторое истолкование того, что значит
«ЧТО», В каком смысле следует понимать тЕ. Подразумеваемое под «что»,
quid est, то quid называют quidditas, «ЧТОЙНОСТЬ». Между тем quidditas в
разные эпохи философии определяется по-разному. Так, например,
философия Платона является своеобразной интерпретацией значения
т{ -
как (8Еа. То, что, спрашивая о т{, о quid, мы имеем в виду «идею»,
отнюдь не самоочевидно. Аристотель предлагает иное толкование т{,
нежели Платон. Другое истолкование т{ дает Кант, по-своему толкует
его Гегель. Следуя путеводной нити т{, quid, «ЧТО», мы всякий раз дол­
жны давать новое определение «что». Спрашивая о философии -
«что
это?», мы всегда задаем изначально греческий вопрос.
Заметим, что и тема нашего вопроса каким мы спрашиваем -
«ЧТО это ...?,), -
«философия'), И тот способ,
греческого происхождения.
Мы сами имеем греческие корни, даже если не упоминаем слово «фи­
лософия». Нас возвращает к себе этот исток, он требует нас для себя,
как только мы не просто старательно произносим слова «что это та­
кое -
философия?», а задумываемся над их смыслом. [Вопрос «что
есть философия?» не из тех, что направляют некоторого рода познание
на самое себя (философия философии). Этот вопрос не является так­
же вопросом истории, интересующейся, как началось и развивалось
то, что называют «философией». Это исторический вопрос, т. е. воп­
росы судьбы. И еще: он не «некий», а собственно исторический вопрос
нашего западноевропейского существования.]
Когда мы вникаем в полный и изначальный смысл вопроса «что
это такое -
философия?», наше вопрошание, через свой истори-
148
М. Хайдеггер. Что это такое -
философия?
ческий исток, обретает направление исторического будушего. Мы
нашли путь. Сам вопрос и есть путь. Он ведет из греческого мира
к нам, если не далее, через нас. Мы идем -
вопроса -
если твердо держимся
по четко направленному пути. Однако У нас еше нет га­
рантии, что мы в состоянии сразу правильно следовать ему. Мы
даже не можем определить, в каком месте пути мы стоим сегодня.
Вопрос о том, что есть нечто, обыкновенно характеризуют как воп­
рос о сущности. Он пробуждается, когда то, о сущности чего спра­
шивается, затемнил ось и запуталось и одновременно с этим отно­
шение человека к спрашиваемому стало нетвердым.
когда
оно
поколеблено, даже подорвано.
Наш вопрос касается сущности философии. Если он возникает
из некоторой потребности и не должен остаться лишь мнимым воп­
росом, заданным для поддержания разговора, то под вопросом дол­
жна оказаться философия в качестве философии. Так ли это? А если
да, то почему философия стала для нас таковой? Очевидно, однако,
что мы можем указать на это, только если уже прозрели в филосо­
фию. Необходимо, чтобы мы заранее прозрели в то. ЧТО это такое философия. Так что нас странным образом гонят по кругу. Похоже,
сама философия является этим кругом. Если мы и не можем немед­
ленно вырваться из круга, нам все же дано увидеть его. Куда должен
быть обрашен наш взгляд? Греческое слово фLлоаоф{а указывает на­
правление.
Здесь необходимо сделать одно принципиальное замечание. Ког­
да, будь это теперь или позднее, мы слушаем греческую речь, мы по­
падаем в особую область. Для нашего сознания медленно и неясно
вырисовывается, что греческий язык есть не просто язык, подобно
известным нам европейским языкам. Греческий язык, и только он
один, есть Л6уоS". Мы должны будем в нашей беседе обсудить это бо­
лее обстоятельно. Для начала же достаточно указать, что в греческом
языке высказываемое некоторым замечательным образом одновре­
менно есть то, что оно называет. Когда мы слышим греческое слово
по-гречески, мы следуем его ЛЕу€LV, непосредственно им излагаемо­
му. То, что оно излагает, лежит перед нами. Благодаря по-гречески
услышанному слову мы находимся непосредственно подле самой
предлежа шей нам веши, а не подле одного лишь значения слова.
Греческое слово фLлоаоф{а восходит К слову фLЛ6аофо<;. Это последнее
изначально является именем прилагательным. как фLла.руuро<; любивый и фLЛ6ТLр.оr; -
сребро­
честолюбивый. Слово фLл6аофоr;, вероятно, было
пущено в ход Гераклитом. Это означает, что для Гераклита еше не су­
шествовало фLЛоаоф{а. J1v.qp фLл6аофоS" не есть «философский» человек.
Греческое прилагательное фLл6аофоS" означает нечто совершенно иное,
нежели прилагательное философский,
philosophique. J1v.qp
фLл6аофоr;
есть тот, 13<; фLлеТ ТО аоф6v, кто любит аофд»; фLл€iv, любить, означает
149
Сама себе интеллектуальный закон
М. Хайдеггер. Что это такое -
философия?
здесь, в гераклитовском смысле, Of-LолоуElv, говорить так, как говорит
Платон. Потом, двумя веками позднее Гераклита, Аристотель оха­
J16yoS', т. е. соответствовать J16yoS'. Это соотвегствование созвучно
аофо», Созвучие есть a.pf-L0v{a. То, что одна сущность взаимообразно
рактери.зовал этот шаг в следуюших словах: Kat
Kat
уиу
кси.
а..Е{
~YJТOlJf-LЕVОV
Kat
аЕ{
a7TopOVf-LЕVОV,
81]
кси.
то
т{
то
ау (Мет. Z 1,
7Та.Лat
тЕ
связывает себя с другой, что обе они изначально прилаживаются одна
1028 Ь 2 2 sqq). В переводе читаем: «И так некогда уже было, и есть
к другой, ибо находятся в распоряжении друг у друга, -
теперь, и будет впредь -
эта a.pf-Lov{a
есть отличие фLЛElv, любви в понимании Гераклита.
:4.у1]р
фLл6аофоS' любит дофо», Что данное слово говорило Геракли­
ту, передать трудно. Но мы можем прояснить это, следуя собственно-
\
то, куда (философия) держит путь и к чему
она вновь и вновь не находит доступа, -
А.'
му гераклитовскомутолкованию. И так, то софо» говорит вот что:
"L'
пУ
вопросе) что есть сущее? (т{
то
(что подразумевается в
ау)>>.
Философия ищет, что есть сущее, поскольку оно есть. Филосо­
фия находится на пути к Бытию сущего, т. е. к сущему в его отно­
па.vта, «одно (есть») все». «Все» подразумеваетздесь: па.vта та аута,
шении к Бытию. Аристотель поясняет это, добавляя к имеющемуся
целое, все сущее. "Е«, одно, означает единое, единственное, все объе­
в приведенном положении вопросу о т{
диняющее. Ведь все сущее в Бытии едино. I:оф6v говорит: все сущее
следующее: тоит6
есть в Бытии. Говоря более строго -
Еат!
то
аУ (что есть сушее")»,
т{,> ~ оuа{а, или в переводе: «Это (именно т{
Бытие есть сущее. При этом
то ау) означает: что есть сущность сущего": Бытие сущего заключа­
«есть» является переходным глаголом и означает «собранное». Бытие
ется в сущности. Последнюю же, оиа{а, Платон определил как 18Еа,
собирает сущее как сущее. Бытие есть собирание -
а Аристотель -
J16yoS'.
Все сущее есть в Бытии. Для нашего слуха это звучит тривиаль­
как ЕуЕРУЕШ.
Пока что нет необходимости подробно разбирать, что Аристо­
но, если даже не обидно. Ведь о том, что суше е принадлежит Бы­
тель подразумевает под ЕУЕруна и в какой мере оиа{а можно опреде­
тию, никому не надо заботиться.
лить посредством ЕуЕруна. Для нас важно сейчас лишь обратить вни­
Весь мир знает: сущее таково, что
оно есть. Что еще остается сущему, как не быть? И все же именно
мание на то, как Аристотель определяет границы философии в ее
то, что сущее пребывает собранным в Бытии, что сущее появляется
сушности. В первой книге «Метафизики. (Мет. А2, 982 Ь 9 sq) он го­
в свете Бытия, изумило греков, прежде всего их, и только их. Сущее
ворит следуюшее: философия еСТЬЕ7ТLаТ~f-LYJ ТШУ 7Трштwv а..рхшу Kat
aiT!WV BEWP7JT!K~. 'Е7ТLаТ~f-LYJ любят переводить как «наука». Это сби­
в Бытии -
это стало для греков самым удивительным.
Между тем даже грекам пришлось спасать удивительность этого
вает с толку,
поскольку
мы слишком
легко
поддаемся
влиянию
удивительнейшего и защищать его от хваткого софистического разума,
сложившегося в Новое время представления о «науке». Переводить
который для всего имел наготове одно доходчивое объяснение и по­
E7ТLaT~j.L7J как «наука»
ставлял его на рынок. Спасти удивительнейшее -
в философском
сущее в Бытии­
ошибочно и тогда, когда мы понимаем науку
смысле, как Фихте, Шеллинг и Гегель. Слово
удалось благодаря тому, что некоторые люди отправились в путь по
E7ТLaT~j.L7J происходит от причастия E7TLata.f-LЕvо<;
направлению к этому удивительнейшему, т. е. оофо», Они стали теми,
века, который состоятелен, искусен (состоятельность в смысле
. Так называют чело­
кто стремился к оофду и своим собственным стремлением пробуждал
appartellal1ce)J. Философия есть E7ТLaT~j.L7J ТL<;, некоторого рода со­
и поддерживал жажду аоф6v в других людях. ФLЛЕТv
оофб», то уже
стоятельность. eEWP7JT!K~, которая делает возможным ВЕШреТу, Т.е.
apEgLS', неким стремле­
усмотреть нечто и усмотренное таким образом охватить и удержи­
упомянутое созвучие с аоф6v
нием к аофд», I:оф6v -
a..pf-Lov{a,
сушее в Бытии -
стали
то
становится теперь собственно
искомым. Поскольку фLЛЕТv более не есть изначальное созвучие с
аофд», а является характерным стремлением к аофо»; то фLЛElv то аофо»
становится «фLЛоаоф{а». Это стремление определяется Эросом.
вать во взоре. Поэтому философия есть E7ТLaT~j.L7J ВЕШРт)Т!К~. Что же,
однако, философия охватывает взором?
Аристотель называет это 7Тршта!
a..PXat ка! аiт{ш, впереводе -
«первые основания и причины», а именно -
сущего. Первые основа­
Настойчивый поиск аофб»; "Е» па.vта, сушего в Бытии, оказыва­
ния и причины составляют Бытие сушего. Спустя два с половиной
ется теперь вопросом: что есть сущее, коль скоро оно есть? Теперь
тысячелетия самое время эадуматъся над тем, что же общего у Бытия
мышление впервые становится «философией». Гераклит и Парменид
сущего с этими «основанием» И «причиной».
еще не были философами. Почему? Потому, что они были более ве­
В каком смысле понимается Бытие, если «основание» и «причина» ока­
ликими мыслителями. «Более великими» не подразумевает отчета о
зываются способы наложить печать и завладеть сущим-Бытием сущего?
проделанной работе, но указывает на иное измерение мышления. Ге­
Однако сейчас мы обратим внимание на другое. Упомянутое выше
раклит и Парменид были «более великими» в том смысле, что они
положение Аристотеля говорит нам, куда держит путь то, что со вре­
еще пребывали в согласии с J16yoS', Т.е. с "Еу
Пвм-е«. Шаг к «фило­
мен Платона называют «философией». Это положение сообщает нам,
софию), подготовленный софистикой, впервые сделали Сократ и
что такое философия. Философия есть некая состоятельность, позво-
150
151
Сама себе интеллектуальный закон
ляющая охватить сущее взором,
причем усмотреть,
что оно есть,
поскольку оно есть сущее.
На вопрос, который должен придать нашему разговору плодотвор­
ное беспокойство и живость и указать ему направление пути, на воп­
рос «что есть философия» Аристотель уже ответил. Стало быть, наше
обсуждение ни к чему. Оно подошло к концу, еще не начавшись.
М. Хайдеггер. Что это такое -
философия?
ходе ее истории. Но по этому пути мы никогда не дойдем до под­
линного, Т.е. достоверного ответа на вопрос «Что это такое -
фило­
софия?». Ответ может быть только философствующим ответом, от­
ветом, который как от-зыв, как ответное слово философствует в
себе. Как же мы должны понимать это положение? Каким образом
ответ, и именно как от-вет, как от-клик, может философствовать? Я
Нам, конечно, немедленно возразят, что высказывание Аристотеля о
попытаюсь сейчас предварительно прояснить это с помощью не­
философии никак не может быть единственным ответом на наш воп­
скольких замечаний. То, что я имею в виду, будет в нашем разговоре
рос. В лучшем случае это один ответ из множества других. С помощью
постоянным очагом беспокойства. И даже пробным камнем, позво­
аристотелевской характеристики философии можно, правда, предста­
ляющим судить, может ли наш разговор стать истинно философс­
вить и истолковать и мышление до Аристотеля и Платона, и филосо­
ким. Последнее же -
никак не в нашей власти.
изменялись. Кто станет это отрицать'? Но мы не можем не упомянуть
Когда ответ на вопрос «Что это такое - философия?» является
философствующим? Когда мы философствуем? Лишь тогда, очевид­
но, когда вступаем в разговор с философами. Это предполагает, что
мы говорим с ними о том, что они обсуждают. Это проговаривание
также, что философия от Аристотеля до Ницше именно на основании
друг с другом того, к чему, собственно, все снова и снова как к одно­
фию послеаристотелевского времени. Однако нам с легкостью укажут
на то, что сама философия и тот способ, каким она представляет соб­
ственную сущность, в последующие два тысячелетия многообразно
этих изменений и в них остается тою же. Ибо превращения служат
залогом родства.
Этим мы вовсе не утверждаем, что аристотелевское определение
му и тому же обращаются философы, есть речь, ЛЕуELV в смысле
ЬtaЛЕУЕ(J(Jаt, речь как диалог. Обязательно ли диалог является некоей
диалектикой и когда он является ею -
это мы оставляем открытым.
ческого мышления оно являет собою лишь одно определенное истол­
Одно дело - констатировать и описывать мнения философов, и
совсем другое - говорить с ними о том, что они традиционно обсуж­
кование греческого мышления и того, что ему задано. Аристотелев­
дают, о чем они повествуют.
философии имеет абсолютную значимость. Уже в ходе истории гре­
ская характеристика философии ни в коем случае не может быть
Положим, к философам обращается Бытие сущего, чтобы они
обращена назад, на мышление Гераклита и Парменида; напротив,
рассказали, что такое сущее как сущее; тогда и к нашему разговору с
аристотелевское определение философии есть вольное следствие и
философами тоже должно обращаться Бытие сущего. Мы сами, с по­
завершение раннего мышления. Я говорю «вольное следствие», по­
мощью своего мышления, должны пойти навстречу тому, на пути к
скольку нельзя думать, будто отдельные философии и эпохи филосо­
чему находится философия. Наша речь должна со-ответствовать
фии происходят друг из друга в смысле неизбежности некоего диа­
тому, что взывает к философам. Когда это со-ответствование удает­
Прежде всего одно: мы не
ся нам, тогда мы в подлинном смысле отвечаем на вопрос: «Что это
такое - философия?» Немецкое слово «апtwогtеп» «<отвечать на»)
означает собственно то же, что «епг-эргеспегп (<<со-ответствовать»).
должны придерживаться единственно лишь определения Аристоте­
Ответ на наш вопрос не исчерпывается высказыванием, устанавлива­
лектического процесса.
Что следует из всего сказанного для нашей попытки обсудить
вопрос «Что это такое -
философия?«
ля. Из этого заключаем другое: надо иметь представление и о более
ранних и о позднейших определениях философии. А затем? Затем,
с помощью сравнительной абстракции, мы выявим общее во всех
ющим, что следует понимать под «философией». Ответ есть не ответ­
ное высказывание (п'еst pas цпе геропзе), а скорее, со-ответствие (la
соггеsропdапсе), которое со-ответствует Бытию сущего. Возможно,
определениях. А затем? Затем окажемся предельно далеки от отве­
нам сразу захочется знать, что характеризует ответ в смысле соответ­
та на наш вопрос. Почему все пришло к этому? Потому что, следуя
ствия. Однако в том-то и дело, что мы попадаем в соответствие преж­
только что упомянутому методу, мы чисто исторически собираем
де, чем выстраиваем соответствующую теорию.
имеющиеся определения и растворяем их в некоей общей формуле.
Все это, при наличии большой эрудиции и правильных установок,
действительно можно выполнить. При этом нам совсем не надо вхо­
Ответ на вопрос «Что это такое -
философия'': состоит в нашем со­
ответствии тому, к чему философия держит путь. А это есть Бытие су­
щего. В таком со-ответствии мы с самого начала вслушиваемся в то, что
дить в философию, раз-мышлять о ее сущности. Мы приобретаем
уже передала нам философия, понятая по-гречески, Т.е. фtЛО(Jофlа. По­
таким образом разносторонние, основательные и даже полезные по­
этому мы попадаем в соответствие, Т.е. отвечаем на наш вопрос, толь­
знания о том, какие представления складывались о философии в
ко если продолжаем разговор с тем, во что нас предает, т.е. высвобож-
152
153
Сама себе иителлектуальный закон
М. Хайдеггер. Что это такое -
философия?
дает, философская традиция. Мы находим ответ на наш вопрос о фи­
лософии не в почерпнутых из истории определениях философии. а в
ляется настроенным обязательно и всегда, а не лишь иногда и слу­
разговоре с тем, что было передано нам традицией как Бытие суше го.
ности (dispositiOI1) повествование соответствия получает свою точ­
Путь к ответу на наш вопрос является не разрывом с историей. не
чайно. Оно есть некая настроенность. И только на основе настроен­
ность, свою стройность.
усвоением и преобразованием того. что
В качестве на-строенного и рас-положенного (als ge-stimmtes
передает традиция. Такое отношение к истории имеется в виду под
шк! be-stimmtes) соответствиедействительносуществует в некого­
«деструкцией». Смысл этого слова ясно изложен в «Бытии и време­
ром настроении. Тем самым наше поведение так или иначе орга­
ни» (§ 6). Деструкция означает не разрушение, а упразднение, разбор,
низуется. Понимаемое таким образом настроение не является му­
от-странение накопившихся в истории высказываний об истории фи­
зыкой случайно всплывших чувств, которые лишь сопровождают
лософии. Деструкция означает: раскрыть свои уши, освободить слух
соответствие. Когда мы характеризуем философию как настроен­
отрицанием истории, но -
для ТОГО, что говорит нам в традиции как Бытие сущего. Внимая это­
ное соответствие, мы ни в коей мере не хотим вручить мышление
му зову, мы попадаем в соответствие.
случайным переменам и колебаниям чувств. Речь идет единствен­
Однако, уже когда мы говорим это, появляется сомнение. Оно со­
но о том, чтобы указать, что всякая точность повествования уко­
стоит в следующем: ра3ве мы должны стараться достичь соответствия
ренена в расположении соответствия, соггевропёапсе, как я гово­
с Бытием сущего? Разве мы, люди, не находимся уже в таком соответ­
рю
ствии, и не только de facto, а по своей сути? Не является ли это со­
ответствие основной чертой нашего существа?
-
во внимании зову.
Но указание на сушностную настроенность соответствия не явля­
ется неким современным изобретением. Уже греческие мыслители,
Это поистине так. А если так, то мы не можем более говорить,
Платон и Аристотель, заметили, что философия и философствование
что должны сначала попасть в соответствие. И все-таки говорим
принадлежат тому измерению человека, которое мы называем на­
мы ЭТО по праву. Ибо, хотя мы всегда и всюду иребываем в соот­
ветствии с Бытием сущего, зову Бытия мы внимаем редко. Соот­
ветствие с Бытием сущего остается нашим постоянным местопре­
строением (н смысле настроенности и рас-положенности).
Платон говорит (Теэтет 155d): flала уар </Jtлоu6фоv
то Oaufla~ELv
ОU уар а.ЛЛ7J
apxТJ
ф!лоаоф'а<;
TOVTO то 1Тd.(Jо<;,
1j aVT7J. «Для философа
быванием. Однако специальной и проводимой нами установкой
чрезвычайно характерно именно удивление, 1ТаОо<;; И другого господ­
поведения оно становится лишь изредка. Только когда это проис­
ствующего «откуда» философии, кроме этого, не существует».
ходит, мы впервые, собственно, соответствуем тому, с чем имеет
Удивление как 1ТаОо<; есть apx~ философии. Греческое слово apx~
дело философия, держащая путь к Бытию сушего. Соответствие
мы должны понять в его полном смысле. Оно называет то, откуда
Бытию сущего и есть философия, однако же тогда и только тогда,
нечто исходит. Но это «откуда», исток, не остается позади, apx~
когда это соответствие осуществляется, а тем самым раскрывается
становится, скорее, тем, что выражает глагол
и расширяет свое раскрытие. Это соответствие осуществляется по­
ствует. ПаОо,> удивления, таким образом, не просто стоит у начала
разному: в зависимости от того, как говорит зов Бытия, услышан
философии, подобно тому как, например, мытье рук хирурга пред­
он или нет, высказывается услышанное или замалчивается. Наш
шествует операции. Удивление ведет философию и повсеместно
разговор может дать повод подумать об этом.
господствует в ней.
То, что я пытаюсь сейчас сказать, есть лишь предисловие к раз­
говору. Все изложенное я хотел бы вернуть к тому, что было затро­
ОаUflЦELV
нуто нами в связи со словами Андре Жида о «прекрасных чувствах».
благодаря удивлению люди достигают теперь, как и впервые, гос­
a.Px€!y, 'по господ­
То же самое говорит Аристотель (Мет. А2, 982 d 12 sq): С!а уар то
о;
а.уОрш1ТО!
ка!
то
1Трштоу
1jpgavTo
ф!Лоuоф€7v. «Именно
Фtл.оОО<j>tа есть самостоятельно осуществляемое соответствие, которое
подствующего истока философствования» (того, откуда исходит фи­
говорит, поскольку внимает зову Бытия сущего. Это со-ответствие
лософствование и что определяет весь ход философствования).
прислушивается к голосу Бытия. То, что взывает к нам как голос Бы­
Было бы слишком поверхностно,
преждевременно
и не по-гре­
тия, рас-полагает наше соответствие. «Соответствие» означает, следо­
чески думать, будто Платон и Аристотель утверждают здесь лишь то,
вательно: быть рас-положенным, ёгге dispose, и именно Бытием су­
щего. Dis-pose означает здесь буквально следующее: расположенное
держивались такого мнения, это означало бы следующее: некогда
порознь, проясненное и тем самым поставленное в отношение к
люди удивились именно сущему, тому, что оно есть и что оно есть.
что удивление есть причина философствования.
Если бы они при­
тому, что есть. Сущее, как таковое, располагает речь таким образом,
Под влиянием удивления начали они философствовать.
что она настраивается (accorder) на Бытие сущего. Соответствие яв-
философия пришла в движение, удивление, как импульс, стало из-
Едва лишь
154
155
Сама себе интеллектуальный закон
лишним и поэтому исчезло. лишь толчком. Но -
Оно могло бы исчезнуть, будь оно
удивление ССТЬ apx~, оно присутствует и пра­
вит в каждом шаге философии. Удивление есть 77(1.80,. Обычно мы
переводим 1ТI1.80' как раssiоп, страсть, волнение чувств. Но 71"(1.80, свя­
зан с ПааХЕtv -
страдать, переносить, терпеть, выносить, позволять
себя вести, позволять располагать собою. Как и всегда в таких слу­
чаях, рискованно переводить 7Та80, словом «настрой'), имея в виду
настроенность и расположенность. И все же мы должны отважить­
ся на такой перевод, поскольку он один убережет нас от того, чтобы
представлять 7Та80, психологически, в духе Нового времени и совре­
менности. Лишь понимая 7Та80, как настрой (dis-роsitiоп), мы можем
точнее охарактеризовать 8aV/-LЦEtV, удивление. В удивлении мы удер­
живаем себя (ёгге еп аггёг). Мы словно отступаем перед сущим -
пе­
ред тем, что оно существует, и существует так, а не иначе. И удивле­
ние не исчерпывает себя в этом отступлении перед Бытием суше го -
как отступление и самообладание, оно в то же время пленено и слов­
но сковано тем, перед чем отступает. Таким образом, удивление есть
dis-position (рас-положенность), в которой и для которой раскрыва­
ет себя Бытие сущего. Удивление является тем настроем, в каком гре­
ческим философам было дано соответствие Бытию сущего.
Совершенно иного рода тот настрой, который побудил мышле­
ние по-новому поставить традиционный вопрос о сущем как сущем
и тем самым начать новую эпоху философии. Декарт в «Размышле­
ниях') спрашивал не только и не столько Т{
ТО
OV -
что есть сущее,
поскольку оно есть. Декарт спрашивал: каково то сущее, которое
есть истинно сущее в смысле ens certum. Между тем для Декарта
сущность certitudo изменилась. Ведь в Средние века certitudo озна­
чало не достоверность, а жесткую ограниченность сущего тем, что
оно есть. Certitudo здесь еще равнозначно essentia. Для Декарта же
то, что действительно есть, измеряется иначе. Сомнение становит­
ся для него тем настроем, в котором вибрирует настроенность на епs
certum, на достоверно сущее. Сегtitudо оказывается той фиксацией
ens, которая следует из несомненности cogito (ago) sum для
человеческого Ego. Благодаря этому выделяется sub-jесtшn как Ego
епs qua
и человеческая сущность впервые вступает в область субъективнос­
ти в смысле Ego. Из настроенности на это Certitudo речь Декарта
получает определенность некоторого clare et distincte регстреге", На­
строй сомнения является для него утверждением достоверности.
Отныне достоверность становится мерозадающей формой истины.
Настрой уверенности в достижимой во всякое время достоверности
познания остается 7Та80, и вместе с тем apx~ философии Нового вре­
мени.
В чем же заключается ТЕЛО" завершение философии Нового вре­
М. Хайдеггер. Что это такое -
философия?
конец через некоторый другой настрой? Где должны мы искать за­
вершение философии Нового времени? Уже в философии Гегеля
или же в философии позднего Шеллинга? И как быть с Марксом и
Ницше? Выходят ли они из колеи философии Нового времени?
Если нет, то как можно определить их местоположение?
Казалось бы, мы ставим лишь исторические вопросы. На самом
же деле мы размышляем о будущей сушности философии. Мы пы­
таемся вслушиваться в голос Бытия. В какой настрой приводит он
сегодняшнее мышление? На этот вопрос едва ли можно ответить
однозначно. Вероятно, какой-то основной настрой сегодня господ­
ствует. Однако пока он остается для нас сокрытым. Это следует
считать признаком того, что сегодняшнее мышление еще не нашло
своего единственного пути. Мы наблюдаем лишь разного рода на­
строи мышления. Сомнение и отчаяние, с одной стороны, и слепая
одержимость непроверенными принципами -
с другой, противо­
стоят друг другу. Опасение и страх перемешаны с надеждой и уве­
ренностью. Зачастую мы думаем, что мышление, имеющее харак­
тер рассуждающего представления
и
исчисления,
совершенно
свободно от всякого настроя. Но и холодность расчета, и прозаи­
ческая трезвость плана суть приметы не коей настроенности. И не
только; даже разум, стремяшийся быть свободным от всякого вли­
яния страстей, будучи разумом, настроен на уверенность в логико­
математической постижимости своих принципов И правил.
Именно принятое на себя и проводимое нами соответствие, ко­
торое отвечает на зов Бытия сущего, и есть философия. Мы узнаем
и знаем, что такое философия, лишь когда испытываем, как, каким
образом (aufwelche Weise) философия существует. Она существует
в мелодии (iп der Weise) соответствия, настраивающегося на голос
Бытия сущего.
Это со-ответствие есть некая речь. Она состоит на службе у ЯЗЬ/­
ка. Что это означает, сегодня понять трудно, ибо наше привычное
представление о языке претерпело странное превращение. В резуль­
тате язык стал инструментом выражения. Вследствие этого считает­
ся более правильным говорить: язык состоит на службе у мышления
вместо: мышление, как со-ответствие, состоит на службе у языка.
Однако сегодняшнее представление о языке настолько удалено от
греческого опыта языка, насколько это возможно. Грекам сущность
языка открывается как Л6уо,. Но что означает л6уо, и ЛЕУЕtV? Толь­
ко теперь мы постепенно начинаем сквозь различные истолкования
прозревать первоначальную греческую суть. Однако мы не можем
ни вернуться к этой сути языка, ни просто перенять ее. Напротив,
мы должны, вероятно, вступить в диалог с греческим опытом язы­
ка как Л6уо,. Почему? Потому, что без достаточного осмысления
мени, если вообще можно говорить об этом? Не определен ли этот
языка мы никогда по-настоящему не узнаем, что такое философия
156
157
Сама себе интеллектуальный закон
в качестве указанного со-ответствия, что такое философия как осо­
Е.В. Ознобкина
бая манера повествования.
Путь В философию - по Хайдеггеру
И поскольку поэзия, если сравнить ее с мышлением, находится на
службе у языка совершенно иным и особым образом, наше размышле­
ние о философии с необходимостью приводит к обсуждению соотно­
Опыт вхождения в философствование всегда самостоятелен и инди­
шения мышления и поэзии. Между мышлением и поэзией царит со­
видуален. Как и опыт чтения философского текста. Боюсь, что пре­
кровенное родство, ибо они, будучи на службе у языка, ходатайствуют
дисловия не гарантируют того, что понимание состоится.
за него и бескорыстно расходуют себя. В то же время, однако, между
ними зияет бездна, ибо они «обитают на отдаленнейших вершинах».
Условием «понимаюшего» чтения текстов Мартина Хайдеггера яв­
ляется, как будут утверждать некоторые специалисты, чтение их на
Теперь с полным правом можно было бы требовать, чтобы наш
языке оригинала. Ценность перевода в случае с Хайдеггером им пред­
разговор ограничился вопросом о философии. Но это ограничение
ставляется тем более сомнительной, что работа с возможностями не­
было бы возможным и даже необходимым лишь в том случае, если бы
мецкого языка не являлась для Хайдеггера внешней по отношению к
в ходе разговора оказалось, что философия не является тем, в каче­
самой акции мысли. И действительно, в докладе «Что это такое -
стве чего она была сейчас истолкована, -
лософия?» вы встретите размышления о греческом языке, греческой
соответствием, которое
фи­
речи: «Греческий язык, И только он один, есть лоуоs- ... в греческом
приводит зов Бытия к речи.
Другими словами, наш разговор не ставит своей целью развернуть
языке некоторым замечательным образом сказанное одновременно
жестко заданную программу. Однако мне хотелось бы привести при­
есть то, чему сказанное дает имя
сутствуюших к собранности, в которой к нам обрашается то, что мы
подле самой ... вещи ...» Хайдеггер был уверен, что именно немецко­
... мы находимся непосредственно
называем Бытием сущего. Называя это, мы думаем о том, что сказал
му языку, подобно языку греческому, дано высказать суть вещей, суть
уже Аристотель: «Сущее-Бытие выходит к свету многими путями».
дела, именно эти языки даруют возможность войти в слово-событие.
Перед читателем -
То аУ ЛЕу€таL 1ТоЛЛахWs-.
текст доклада, прочитанного Мартином Хай­
деггером в Ceresy-Ia-Salle (Нормандия) в августе 1955 г. Уже прошло
десять очень сложных для Хайдеггера послевоенных лет. Он, при­
знанный мыслитель, блестящий университетский лектор, отстранен
от преподавания. Комиссия по проверке лояльности к нацистскому
режиму, действовавшая в послевоенной Германии, вынесла слишком
суровый и несправедливый, как полагает Хайдеггер, приговор: он ли­
шен своей привычной, внимающей его словам аудитории, не имеет
возможностей печататься. Вопрос о его отношении к нацизму всплы­
вает постоянно. И всякий раз находятся судьи. Но есть у Хайдеггера
и защитники, полагающие, что Хайдеггер-мыслитель искупает воз­
можную вину Хайдеггера-политика. В защиту Хайдеггера выступают
его бывший коллега и друг Карл Ясперс, его ученик Ганс- Георг Га­
дамер. Неожиданно для себя поддержку в эти годы Хайдеггер полу­
чил из Франции -
в его защиту выступили французские интеллекту­
алы, и прежде всего Сартр. Хайдеггеру предлагают выступать и
печататься
...
Не с этой ли ситуацией связано обращение Хайдеггера к азам, к
разъяснению некоторых оснований практикуемого им типа философ­
ствования. «Сложный» И «темный» Хайдеггер пытается предстать бо­
лее академичным и ясным.
«Was ist das - die Philosophie?» -
текст непривычно торопливый.
Беседа, которую ведет Хайдеггер, движется какими-то рывками, ос­
тавляя довольно значительные зазоры рассуждения; многое им пред-
158
159
Сама себе иителлектуальный закон
полагается, но не оговаривается. Это очевидно для того, кто знако­
мился с хайдеггеровскими фундаментальными курсами лекций 30-х
годов. Однако и просто внимательный читатель отметит «скачки» В
изложении темы, неполноту представляемых в докладе объяснений.
«За кадром» остаются его скрупулезнейшие исследования в области
греческой философии -
изложены лишь некоторые выводы. Может
быть, поэтому при чтении этого текста Хайдеггера трудно бывает вы­
полнить его требование следования пути -
путь здесь пунктирен.
Was ist das - die Philosophie? Qu'est-ce que c'est lа philosophie? Что
это такое - философия? Заголовок более чем обычен. Хайдеггеров­
ская же примета в нем пока только одна: это тире. Тире, которым ус­
танавливается пауза
-
вводится пространство размышления.
Хайдеггеровское философствование выстроено на некотором пер­
воусловии. Первоусловие требует «всегда уже» быть имманентным
ходу развертывания мысли. Мысль, в хайдеггеровском типе философ­
ствования, -
событие онтологическое, она «случается» И не требует
для себя «помощи» В виде какой бы то ни было объяснительно-оправ­
дательной аргументации. Имманентность, или, в хайдеггеровском
Е.В. Ознобкина. Путь 8 философию -
по Хайдеггеру
внять исконному звучанию слова «философия». ФLлоаоф{а сказуюшее по-гречески, -
СЛОI30,
уже есть некоторый путь: путь, на кото­
ром мы уже находимся, настаивает Хайдеггер ...
Следуя пути, которым повел нас Хайдеггер, мы пришли к экзоти­
ческому для современного ума вопросу о звучании греческой речи ...
Не стоит ли, однако, задаться вопросом о самой необходимости следо­
вать за псевдоэтимологическими ходами хайдегтеровской мысли? Не
попытаться ли ее «настичь» В другом месте и при других обстоятель­
ствах? Почему не попытаться преодолеть филологическую робость и
отважиться самостоятельно прочитать хайдеггеровский текст? Прочи­
тать, не растворяясь в движении текста, не следуя линиям его суггес­
тивного напряжения. Может быть, попытаться найти свою траекторию
движения, свой путь - расколдовывания хайдеггеровского текста? На­
дежда на успех может поддержать себя предположением, что мысли­
тельное усилие Хайдеггера несводимо к усилию языковому, что акт
мысли не берет свое начало в пласте языка, не обязан языку своим
рождением и не поддерживается лишь энергией его движения. Инте­
реснее всего попытаться стать непослушным читателем Хайдеггера.
языке, «понимание», обеспечивает и суггестия хайдеггеровского сло­
ва. Философ вербует не просто «читателя» соучастника»
он ждет «внимающего
.
Имманентность чтения обеспечена уже тогда, когда незаметно
оказываешься растворенным в хайдеггеровском «мы». Ловушка
«мы» ... Сначала нейтральное: «Этим вопросом мы касаемся ... », «Мы
можем рассматриватьтему ... ». Затем каем ...», «Цель нашего вопроса -
интенсивнее: «Если мы допус­
войти в философию, в ней обосно­
Примечания
Перевод с издания: Heidegger М. Was ist das - die Рпйоворгпе? Рftllliпgеп, 1956.
I
Gide А. Dostoewsky. Paris. 1923. Р. 247.
2 Ср.: Vortrage шк! AlIfsatze.
3 Арраrtепапсе
1954. S. 207-229.
принадлежность (франц.), - Прим. пер.
4 Ясного И отчетливого восприятия (лат.). - Прим. пер.
-
ваться, повести себя в согласии с нею, т. е. "философствовать" ... ».
Фигурой, организующей пространство хайдеггеровского мысли­
тельного движения, является вопрос. Как вопрос сформулировано и
заглавие доклада. Присутствие вопроса в тексте постоянно -
выявляет себя, или подразумевается. Вопрос -
деггеровского дискурса. Слушатель и читатель -
мысли Хайдеггера -
оно или
это Роггпа, €,8o,; хай­
он же соучастник
должен случиться в качестве вопрошающего. Он
должен быть вписан, слит с вопросительной структурой, которая яв­
ляется, собственно, отличительной структурой Dаsеiп.
Вопрос -
это способ идти «вслед за»: «Die Frage nach...» Это сам
путь. Путь, ведущий не к философии, но направляющий нас уже
внутри нее. Причем поиском управляет само искомое. Задавая вме­
сте с Хайдеггером вопрос «Что это такое -
философия?», мы оказы­
ваемся в ситуации герменевтического круга. М ы обнаруживаем, что
сама возможность и форма вопрошания уже при надлежат некоторо­
му исторически выросшему пониманию Бытия.
Ситуация герменевтического круга разрешается в событии вхож­
дения в него. Хайдеггер апеллирует к нашему слуху, способности
160
11-3436
161
Сама себе интеллектуальный закон
Жан-Поль Сартр
Бытие и Ничто
Ж.-П. Сартр. Бытие и Ничто
ничто другое не свойственно, как быть неантизацией бытия. Его
единственное определение проистекает из того, что оно есть неанти­
зация индивидуального и особенного бытия-в-себе, а не бытия вооб­
ще. Бытие-для-себя -
это не ничто вообще, но особая нехватка; она
образуется как нехватка именно этого бытия. У нас, стало быть, нет
оснований ставить вопрос о том, каким образом бытие-для-себя мо­
жет соединяться с бытием-в-себе, так как бытие-для-себя ни в коем
случае не является автономной субстанцией. В качестве неантизации,
как таковой, оно было осуществлено посредством бытия-в-себе': в ка­
честве внутренней негации оно -
посредством бытия-в-себе -
заявля­
ет о себе как то, чем оно не является, и, следовательно, как то, чем оно
Заключение
должно быть. Если cogito с неизбежностью ведет за свои пределы, если
1. Бытие в себе и бытие для себя: метафизические выводы
шись тотчас же выброшенным вовне, в бытие-в-себе, то это потому,
Теперь мы можем сделать выводы. Еще во Введении мы открыли со­
знание как взывающее к бытию и показали, что
но отсылает объект сознания к бытию-в-себе.
cogito непосредствен­
Но после описания в­
себе и для-себя нам показалось затруднительным установить между
ними связь, и мы опасались впасть в непреодолимый дуализм. Этот ду­
ализм угрожал нам еще и иным образом: в самом деле, в той мере, в
какой о бытии для-себя можно было сказать, что оно есть, мы оказы­
вались перед лицом двух радикально различных способов бытия: бы­
тия-для-себя, которое должно быть тем, что оно есть, -
есть то, что оно не есть и не есть то, что оно есть, -
Т.е. которое
и бытия-в-себе,
которое есть то, что оно есть. Тогда мы задались вопросом: не приво­
дит ли открытие этих двух ТИПОВ бытия к пропасти, разделяющей Бы­
тие как всеобщую категорию, принадлежащую всему существующему,
на два независимых региона, в каждом из которых понятие Бытия дол­
ЖНО быть принято в особенном и своеобразном значении?
Наши исследования позволили нам ответить на первый из этих
вопросов: для-себя и в-себе соединены синтетической связью, которая
есть не что иное, как само для-себя. Для-себя, в действительности, яв­
ляется лишь чистой неантизацией в-себе; оно вроде бытийной дыры в
недрах Бытия. Известно забавное предположение, с помощью которо­
го некоторые популяризаторы имеют обыкновение иллюстрировать
принцип сохранения энергии: если бы случилось так, говорят они, что
один-единственный из атомов, образующих Вселенную, был уничто­
жен, то произошла бы катастрофа, которая охватила всю Вселенную,
и это было бы, в сущности, концом Земли и звездной системы.
Данный образ может пригодиться и нам. Для-себя появляется как
едва уловимая неантизация, которая возникает в недрах бытия, и
этой неантизации достаточно, чтобы с бытием-в-себе произошло
грандиозное потрясение. Это потрясение и есть мир. Бытию-для-себя
162
сознание есть скользкий склон, на котором нельзя устоять, не оказав­
что само по себе оно, как абсолютная субъективность, не обладает ни­
какой бытийной самодостаточностью, оно изначально отсылает к
вещи. Для сознания нет другого назначения помимо этой неукосни­
тельной обязанности быть интуицией относительно чего-либо.
Не значит ли это, что сознание есть платоновское Иное? Извест­
ны прекрасные описания, которые Чужеземец в «Софисте» дает это­
му иному: оно может быть постигнуто только «как бы во сне», его
бытие -
это всегда инобытие, Т.е. оно обладает только заимствован­
ным бытием и исчезает, когда его рассматривают само по себе, и
вновь обретает маргинальное существование, как только мы фикси­
руем свой взгляд на бытии; оно исчерпывает себя тем, что оно есть
иное, нежели оно само, и иное, нежели бытие. По-видимому, Платон
понял динамический характер, присущий инаковости иного по отно­
шению к нему самому, так как в некоторых своих текстах он видит в
этом источник движения.
Но он мог пойти еще дальше и заметил бы тогда, что иное, или от­
носительное, не-бытие, может иметь видимость существования толь­
ко в качестве сознания. Быть иным, нежели бытие, -
значит быть и
сознанием себя в единстве темпорализующих эк-стазов. И чем, в са­
мом деле, может быть инаковость, если не описанной нами внутри
бытия-для-себя игрой отражаемого и отражающего", ибо единствен­
ный способ, которым иное может существовать как иное, сознанием того, что оно -
это быть
иное. Инаковость в действительности есть
внутреннее ее отрицание, и только сознание может конституировать
себя как внутреннее ее отрицание. Всякая другая концепция инаково­
сти свелась бы к полаганию ее как бытия-в-себе, т. е. к установлению
между нею и бытием внешнего отношения, что потребовало бы нали­
чия свидетеля, чтобы констатировать, что иное отлично от бытия-в­
себе. С другой стороны, иное не могло бы быть иным, не про исходи
оно из бытия; в этом оно сходно с бытием-в-себе, но оно не могло так-
11'
163
Сама себе иителлектуальиый закои
Ж.ОП. Сартр. Бытие и Ничто
же быть иным, не делая себя иным. В противном случае его инаковость
случае не было бы бытия-для-себя. Бытие-для-себя сообщает бытию
стала бы данностью, следовательно, бытием, позволяющим считать
характер феномена. Свойство феномена возникает благодаря бытию­
себя бытием-в-себе. В той мере, в какой оно сходно с бытием-в-себе,
для-себя. Но если вопросы о возникновении бытия или о возникно­
ему вменена фактичность; поскольку оно само делает себя, оно есть
вении мира лишены смысла или получают ответ в самой сфере онто­
абсолют. Именно это мы подчеркивали, когда говорили, что бытие­
логии, то с вопросом об истоке бытия-для-себядело обстоит иначе.
для-себя не есть основание своего бытия как ничто-бытия, но что оно
В действительности бытие-для-себя таково, что оно имеет право
обращаться к своему собственному источнику. Бытие, посредством
постоянно дает основание своему ничто-бытию.
Следовательно, бытие-для-себя есть «несамостоятельный- (еппзей»
которого «почему» появляется в бытии, имеет право выдвигать свое
stапdig») абсолют, то, что мы назвали несубстанциальным абсолютом.
собственное «почему», так как оно само есть вопрос «почему». На
Его реальность является исключительно вопросительной. Если оно мо­
этот вопрос онтология не в состоянии ответить, так как здесь речь
жет вопрошать, это означает, что оно само всегда стоит nод вопросом; его
идет об объяснении события, а не об описании структур бытия. Са­
бытие никогда не дано, но всегда вопрошаемо, потому что оно всегда от­
мое большее, она может обратить внимание на то, что ничто, возник­
делено от самого себя посредством ничто инаковости; бытие-для-себя
шее благодаря бытию-в-себе, не есть просто лишенная значения пу­
всегда находится в подвешенном состоянии, потому что его бытие есть
стота. Смысл ничто неантизации -
отсрочка. Если бы бытие-для-себя могло когда-либо соединиться с бы­
основать бытие. Онтология снабжает нас двумя свидетельствами, ко­
тием, инаковость сразу бы исчезла, а с нею, возможно, и познание, мир.
торые могут служить основой для метафизики: во-первых, в том, что
Таким образом, онтологическая проблема познания разрешается
утверждением онтологического примата бытия-в-себе по отношению
быть состоявшимся , чтобы
всякий процесс основания себя есть разрыв идентичного -
бытия-в­
себе, отход бытия от самого себя и, далее, появление присутствия в­
к бытию-для-себя. Но отсюда тотчас же следует метафизический воп­
себе.' или сознания. Бытие могло бы надеяться быть причиной себя,
рос. Возникновение бытия-для-себя на основе бытия-в-себе в дей­
только становясь для-себя. Сознание, эта неантизация бытия, появ­
ствительности никоим образом не сравнимо с диалектическим гене­
ляется, следовательно, как стадия движения к имманентности причи­
зисом платоновского Иного из бытия. В самом деле, бытие и Иное
ны, т. е. к бытию-причине самого себя",
для Платона суть роды. Мы же, напротив, видели, что бытие есть ин­
Однако поступательное движение тут прекращается вследствие бы­
дивидуальное приключение. Так же и появление бытия-для-себя есть
тийной неполноты бытия-для-себя. Темпорализация сознания не есть
абсолютное событие, которое случается с бытием. Здесь, стало быть,
прогресс, восходящий к его величеству «causa зш», это -
имеется основание для метафизической проблемы, которую можно
ное течение, источником которого является, наоборот, невозможность
сформулировать следующим образом: почему для-себя возникает на
быть причиной себя. Ens sausa sui остается, следовательно, в качестве
поверхност­
основе бытия? В действительности мы называем метафизическим ис­
нехватки, как указание на невозможность подняться ввысь, и самим
следование индивидуальных процессов, которые порождают именно
своим не-существованием обусловливает поверхностное движение со­
этот мир как конкретную и своеобразную целостность. В этом смыс­
знания; так вертикальное притяжение океана, вызываемое Луной,
ле метафизика относится к онтологии так же, как история -
имеет результатом горизонтальное перемещение
к соци­
-
приливы и отливы.
ологии. Мы видели, что абсурдным было бы спрашивать себя, поче­
Другое указание, которое метафизика может почерпнуть из онто­
му бытие является иным, что этот вопрос мог бы иметь смысл только
логии, состоит в том, что бытие-для-себя действительно есть беспре­
в рамках бытия-для-себя и что он предполагает даже онтологический
рьшно возобновляющийся проект самообоснования в качестве бытия
приоритет ничто перед бытием, тогда как мы показали примат бытия
и постоянный крах этого проекта. Присутствие в себе с различными
над ничто; его можно ставить лишь вследствие смещения с внешне
направлениями своей неантизации (эк-статическая неантизация трех
аналогичным ему и, однако же, совершенно другим вопросом: поче­
временных измерений, двойная неантизация в виде отражаемое ~
му имеется бытие? Но теперь мы знаем, что нужно тщательно разли­
отражающее) представляет первое возникновение этого проекта;
чать эти два вопроса. Первый лишен смысла: действительно, все «по­
рефлексия -
чему»
себе, чтобы дать себе основание по крайней мере в качестве проекта
постериорны по отношению к бытию и предполагают его.
Бытие есть -
без основания, без причины и без необходимости; само
определение бытия открывает нам его изначальную случайность.
это удвоение проекта, который обращается к самому
и углубление неантизирующей пропасти в силу краха самого этого
проекта>; «делать» И «иметь» -
эти кардинальные категории челове­
На второй вопрос мы уже ответили, ибо он встает не в метафизи­
ческой реальности непосредственно или опосредованно сводятся к
ческой сфере, а в области онтологии: бытие «имеется», в противном
проекту «быть»; наконец, множественность тех и других может ин-
164
165
Сама себе интеллектуальный закон
Ж.-п. Сартр. Бытне и Ничто
терпретироваться как последняя попытка дать себе основание, при­
деле, что общего между бытием, которое есть то, что оно есть, и бы­
водящая к радикальному разделению бытия и сознания бытия.
тием, которое есть то, что оно не есть и не есть то, что оно есть?
Итак, онтология показывает нам:
Между тем нам здесь может помочь как раз вывод из наших пре­
1) что если бытие-в-себе должно само себя обосновывать, то оно
дыдущих исследований. В самом деле, мы только что показали, что в­
может попытаться осуществить это, лишь становясь сознанием; это
себе и для-себя не рядоположены. Как раз наоборот, для-себя без 13-
означает, что понятие «саиза зи!» включает в себя понятие присут­
себе есть нечто абстрактное: оно могло бы существовать не более чем
ствия в-себе, т. е. декомпрессию неантизируюшего бытия;
2) что фактически сознание есть проект самообоснования, Т.е. до­
цвет без формы или звук без высоты и тембра; сознание, которое не
было бы сознанием о чем-либо, было бы абсолютным ничто.
стижения состояния в-себе-для-себя, или в-себе-причины-себя.
Но больше из нее мы ничего не можем извлечь. Ничто не позво­
Но если сознание связано с в-себе внутренним отношением, не оз­
начает ли это, ЧТО оно сочленяется с ним, чтобы образовать некую
ляет утверждать в онтологическом плане, что неантизация, движе­
целостность, и разве не эту именно целостность надлежит именовать
ние от в-себе к для-себя с самого начала и в недрах самого в-себе
бытием, или реальностью? Несомненно, для-себя есть неантизация,
имеет своей целью быть причиной себя. Совсем наоборот, онтоло­
но
гия сталкивается здесь с глубоким противоречием, так как сама воз­
ном единстве с в-себе. Так, греки имели обыкновение отличать кос­
-
в качестве неантизации
-
оно есть; и существует оно в априор­
можность обоснования приходит в мир именно благодаря бытию­
мическую реальность, которую они называли ,О л:<хv 6 , от целостнос­
для-себя. Чтобы быть проектом самообосноеания, нужно, чтобы
в-себе с самого начала было присутствием в себе, т. е. чтобы оно
ти, созданной последней и окружающей ее бесконечной пустотой, -
уже было сознанием.
ли назвать для-себя ничто и заявить, что вне бытия-в-себе нет ниче­
от целостности, которую они называли ,О ол.оv 7 . Разумеется, мы мог­
Онтология, следовательно, ограничивается заявлением, что все про­
го, кроме отражения этого ничто, которое само поляризуется и опре­
исходит так, как если бы бытие-в-себе, стремясь дать самому себе ос­
деляется посредством в-себе, поскольку оно есть как раз ничто вот
нование, превратилось в бытие-для-себя. Именно метафизике надле­
этого в-себе. Но здесь, как и в греческой философии, встает вопрос:
жит формулировать гипотезы, которые позволят понять этот процесс
'по назовем мы реальным, чему припишем бытие? Космосу или тому,
как абсолютное событие, венчающее индивидуальное приключение,
что выше мы называли ,О ол.оv? Чистому в-себе или в-себе, окружен­
каковым является существование бытия. Само собой разумеется, эти
ному этой оболочкой ничто, названного нами для-себя?
гипотезы останутся гипотезами, потому что мы не можем рассчитывать
Но если мы должны рассматривать тотальное бытие как образо­
ни на их подтверждение, ни на их опровержение. Ценность их будет
ванное синтетической организацией в-себе и для-себя, не встретим
заключаться в том, что они дадут нам возможность унифицировать
ли мы тотчас же вновь затруднение, которого хотели избежать? Не
данные онтологии. Разумеется, эта унификация не будет осуществ­
окажемся ли мы теперь в самом существующем перед той пропастью,
ляться в перспективе исторического становления, потому что времен­
которую мы обнаружили в понятии бытия? В самом деле, какое оп­
ность возникает благодаря бытию-для-себя. Таким образом, не было
бы никакого смысла спрашивать себя, чем было бытие до появления
ределение дать существующему, чтобы в качестве в-себе оно было
тем, что оно есть, в качестве для-себя -
тем, что оно не есть?
бытия-для-себя. Но метафизика тем не менее должна пытаться опре­
Если мы хотим разрешить эти затруднения, нам нужно понять, чего
делить природу и смысл этого доисторического процесса и источник
же мы требуем от существующего, чтобы рассматривать его как целос­
всякой истории, которая есть сочленение индивидуального при ключе­
тность: нужно, чтобы его отличные друг от друга структуры удержива­
ния (или существования в-себе) с абсолютным событием (или возник­
новением для-себя). В частности, именно на долю метафизика выпа­
лись 13 едином синтезе и чтобы каждая из них, рассматриваемая отдель­
дает задача решать, движение ли является первой «попыткой» в-себе
дать обоснование и каковы отношения движения как «болезни бытия»
отдельно, есть только абстракция; само же в-себе, чтобы быть, не нуж­
с для-себя -
болезнью, более глубокой и доведенной до неантизации.
Остается рассмотреть вторую проблему, которую мы сформулиро­
вали еще во Введении: если в-себе и для-себя суть две модальности
бытия, то нет ли изъяна в самой идее бытия и не распадается ли ее
но, была лишь чем-то абстрактным.
Разумеется, сознание, взятое
дается в для-себя: «страсть» для-себя делает только, чтобы имелось 13себе. Феномен в-себе без сознания есть нечто абстрактное, но не его бы­
тие.
Если мы хотим представить себе синтетическую организацию -
такую, где для-себя неотделимо от в-себе, а в-себе нерасторжимо свя­
познание на две несоединимые друг с другом части, поскольку ее со­
зано с для-себя, -
держание образуют два радикально разнородных класса? В самом
лучает свое существование от неантизации, которая дает возможность
166
167
ее нужно пони мать таким образом, что в-себе по­
Сама себе интеллектуальный закон
Ж.-П. Сартр. Бытие н Ничто
осознавать его. Не означает ли это, что нерасторжимая целостность 13-
его диаметра находит свое подтверждение и свой смысл. Но если мы
себе и для-себя мыслима лишь в форме бытия «причины себя»? Имен­
вообразим, что понятие сферы в принципе недостижимо, феномен
но это бытие, и никакое другое, может представлять для нас безуслов­
вращения
ную ценность, как и это оЛОV, о котором мы только что говорили. И
осуществиться;
полукруга становится ложным;
идея вращения
он лишается
возможности
и идея круга поддерживают друг дру­
если мы способны ставить вопрос о бытии для-себя, сочлененного с в­
га, но они не могут объединиться в синтез, который их превосходил
себе, то это потому, что мы а рпоп определяемся доонтологическим
бы и подтверждал: они не сводятся одна к другой.
пониманием ens causa sui. Несомненно, это ens causasui невозможно, и
Как раз такой случай мы и имеем. Следовательно, мы скажем, что
его понятие, как мы видели, заключает в себе противоречие. И тем не
рассматриваемый ол.оv как обезглавленное понятие находится в по­
менее, раз мы ставим вопрос о бытии ол.оv исходя из точки зрения еns
стоянной дезинтеграции.
causa зш, именно на эту позицию нам и нужно встать, чтобы исследо­
ленности он предстает перед нами. Это означает, что можно
И именно благодаря этой своей двусмыс­
вать верительные грамоты этого ол.оv. Не возникает ли последнее в са­
ad
libitum настаивать либо на зависимости, либо на независимости рас­
мом деле только вследствие возникновения для-себя, и не является ли
сматриваемых типов бытия. Здесь имеется переход, который не осу­
для-себя с самого начала стремлением быть причиной себя?
ществляется, это
Мы, таким образом, начинаем постигать природу целостной ре­
альности. Целостное бытие -
это такое бытие, понятие которого не
-
своего рода короткое замыкание.
Здесь мы вновь сталкиваемся с понятием детотализованной тоталь­
ности, которое мы уже встречали, когда анализировали бытие-для-себя
разделено пропастью и которое, однако, не исключает неантизирую­
и сознание другого. Но это третий вид детотализации. В просто дето­
щее-неантизируемое бытие для-себя, бытие, существование которо­
тализованной тотальности рефлексии рефлексивное должно было быть
идеальное
рефлексируемым и рефлексируемое должно было быть рефлексивным.
бытие в-себе, основанное благодаря для-себя и идентичное этому
Двойное отрицание само себя уничтожает. В случае бытия-лля-друго­
для-себя, дающему ему основание, Т.е. ens causa sui. Но именно пото­
г0 8 отражаемое (отражение-отражающее) отличалось от отражающего
го было бы единым синтезом в-себе и сознания: оно -
му, что мы встали на точку зрения этого идеального бытия, чтобы су­
(отражения-отражающего), одно не должно было быть другим. Таким
дить о реальном бытии, которое мы называем ол.оv, мы должны кон­
образом, одно для-себя и другое для-себя конституируют бытие, где
статировать,
каждое придает инобытие другому, делая себя иным.
что реальное есть неудавшаяся
попытка достичь
состояния причины-себя. Все происходит так, как если бы мир, че­
Что же касается целостности для-себя и в-себе, то она характери­
ловек и человек-в-мире могли реализовать недостающего Бога. Все,
зуется тем, что для-себя делает себя иным по отношению к в-себе, но
следовательно, происходит так, как если бы в-себе и для-себя оказы­
в-себе в своем бытии вовсе не является иным, нежели для-себя: оно
вались в СОСТОЯН'ИИ дезинтеграции по отношению к идеальному син­
просто-напросто есть. Если бы отношение в-себе к для-себя было та­
тезу. И это не потому, что интеграция когда-то имела место, а как раз
ким же, как и отношение для-себя к в-себе, то мы опять имели бы
наоборот, потому что она вроде бы естественна, но всегда невозмож­
случай бытия-для-другого. Но этого как раз и нет, и именно это от­
на. Именно постоянный крах и объясняет одновременно и нерастор­
сутствие взаимности характеризует охо», о котором мы только что
жимость в-себе и для-себя, и их относительную независимость. Точ­
говорили.
но так же, когда нарушается единство мозговых функций, возникают
В этом смысле постановка вопроса о тотальности не является аб­
явления, которые одновременно и обнаруживают относительную ав­
сурдной. В самом деле, когда мы исследовали бытие-для-другого, мы
тономию, и могут проявляться только на фоне распада целостности.
констатировали, что нужно было бы, чтобы имелось бытие «я-дру­
Именно этим крахом и объясняется пропасть, с которой мы стал­
гой», которое должно быть рефлексивным разделением «для-друго­
киваемся одновременно в понятии бытия и в существующем. Если
го». Но В то же время это бытие «я-другой» казалось нам способным
невозможно перейти от понятия бытия-в-себе к понятию бытия-для­
существовать, только если оно предполагает непостижимое не-бытие
себя и объединить их в общий род, то это потому, что не может осу­
внешнего. Мы так поставили вопрос: является ли антиномический ха­
ществиться фактический переход от одного к другому и их объедине­
рактер целостности в себе самом нередуцируемым и должны ли мы
ние. Известно, что для Спинозы и для Гегеля, к примеру, синтез,
полагать дух как бытие, которое есть и которое не есть одновремен­
прерванный до его полного завершения, так что его элементы засты­
но? Но нам казалось, что вопрос о синтетическом единстве сознаний
вают, становясь относительно зависимыми и одновременно относи­
не имеет смысла, так как он предполагает, что мы можем принять
тельно независимыми, сразу же оказывается ложным. Например, у
точку зрения относительно целостности; итак, мы существуем на ос­
Спинозы именно в понятии сферы вращение полукруга вокруг сво-
нове этой целостности, и мы вовлечены в нее".
168
169
Сама себе интеллектуальный закон
Ж.-П. Сартр. Бытие и Ничто
Но если мы не можем «принять точку зрения относительно цело­
исхождения, который определяет изменение в бытии трансцендент­
стности», ТО это потому, что «другой» В принципе отрицает меня, как
ного. Фактически ничего бы не дало заявление, что действие изменя­
и я отрицаю его. Именно взаимность отношения всегда лишает меня
ет только феноменальную видимость вещи: если феноменальная ви­
возможности постичь его в его целостности.
димость чашки может быть модифицирована вплоть до уничтожения
И наоборот, в случае внутреннего отрицания для-себя-в-себе это
чашки как чашки и если бытие чашки есть не что иное, как ее каче­
отношение не является взаимным, и я одновременно являюсъ одним
ство, то рассматриваемое действие должно быть способно изменить
из членов отношения и самим отношением. Я постигаю бытие, я есть
само бытие чашки. Проблема действия предполагает, следовательно,
постижение бытия, я есть только постижение бытия; бытие же, кото­
выяснение трансцендентной продуктивности сознания и дает нам
рое я постигаю, не предстоит передо мною, чтобы, в свою очередь,
верную ориентацию относительно его подлинного бытийного отно­
постигать меня; оно есть то, что постигается. Только его бытие ни­
шения с бытием. Через действие в мире и его результаты нам откры­
коим образом не совпадает с тем, как оно ПОСтигается.
вается связь бытия с бытием, которая, хотя и постигается физиком с
Следовательно, в некотором смысле я могу ставить вопрос о цело­
стности. Конечно, я существую здесь как вовлеченный в этv тоталь­
внешней стороны, не есть ни чистая экстериорность, НИ чистая им­
ность, но я могу быть исчерпывающим ее сознанием, так как я 'одновре­
манентность, но отсылает нас к понятию гештаЛЬТфОРА-tы. Исходя из
этого, таким образом, можно прийти к метафизике природы.
менно являюсь сознанием о бытии и сознанием о себе. Но этот
вопрос о целостности не относится к области онтологии. Для онто­
логии единственные регионы бытия -
11. Моральные переяективы
это те, которые могут истол­
ковываться. Это регионы в-себе, для-себя и идеальная область «при­
чины себя». Для нее безразлично, рассматривать ли «для-себя»,
Онтология не может сама формулировать моральные предписания.
сочлененные с «в-себе», как безоговорочный дуализм или как дезин­
вывести императивы. Однако она позволяет предположить, чем будет
Она занимается только тем, что есть, и из ее указаний невозможно
тегрированное бытие. Дело метафизики решать, будет ли полезнее
этика, которая признает свою ответственность
для познания (в частности, для феноменологической психологии, ан­
кой реальности, пребывающей в ситуации. В самом деле, она раскры­
перед лицом человечес­
тропологии и т.д.) говорить О бытии, которое мы назовем феноменом
вала бы нам источник и природу ценности; мы видели, что это -
и которому присуши два бытийных измерения: измерение в-себе и
хватка, по отношению к которой для-себя определяет себя в своем
измерение для-себя (с этой точки зрения имелся бы только один фе­
номен: мир) подобно тому, как в эйнштейновской физике предпоч­
ли говорить о событии, имеющем пространственные и временное из­
бытии как нехватку.
мерения и как определяющее свое место в пространстве-времени,
-
или же предпочтительнее, несмотря ни на что, сохранить старый ду­
ализм «сознание -
не­
Поскольку для-себя существует, возникает ценность, чтобы неот­
ступно преследовать бытие-для-себя. Из этого следует, что различные
задачи для-себя могут стать объектом экзистенциального психоанали­
за, так как все они имеют своей целью осуществить недостающий
синтез сознания и бытия в виде ценности, или причины себя. Экзис­
бытие».
Единственное замечание, которое здесь могла бы позволить себе
тенциальный психоанализ есть, таким образом, моральная дескрипция,
онтология, состоит в том, что в случае если окажется полезным ис­
так как он и открывает нам этический смысл различных человеческих
пользовать новое понятие феномена как дезинтегрированной целост­
проекгов; он указывает нам на необходимость отказаться от психоло­
ности, то о нем надо будет говорить одновременно в терминах имманен­
гии интереса, как и от всякой утилитарной интерпретации человечес­
тности и трансцендентности. Действительно, весьма опасным было бы
кого поведения, раскрывая нам идеальное значение всех человеческих
впасть в чистый имманентизм (гуссерлевский идеализм) или в чистый
отношений. Эти значения находятся по ту сторону эгоизма и альтруиз­
трансцендентализм, который рассматривал бы феномен как новый вид
ма, по ту сторону и так называемых бескорыстных деяний. Человек ста­
объекта. Но имманентность всегда будет ограничена измерением 13себе феномена, а трансцендентность - его измерением для-себя.
Решив вопрос об источнике «для-себя» и о природе феномена
мира, метафизика сможет приступить к рассмотрению различных
проблем первостепенной важности, в частности проблем действия. В
новится человеком, чтобы быть Богом, можно сказать: и самость, рас­
сматриваемая с этой точки зрения, может казаться эгоизмом; но как раз
потому, что нет никакой общей меры для человеческой реальности и
причины себя, которой она хочет быть, вполне можно также сказать,
что человек теряет себя ради того, чтобы существовала причина себя.
самом деле, действие надо рассматривать одновременно в плане для­
Всякое человеческое сушествование в таком случае мы будем рас­
себя и в плане в-себе, так как речь идет о проекте имманентного про-
сматривать как страсть, так что всем известное «самолюбие» оказы-
170
171
Сама себе интеллектуальный закон
вается лишь средством, свободно выбранным среди других, чтобы ре­
Ж.-П. Сартр. Бытие и Ничто
Тем не менее онтология и экзистенциальный психоанализ (или
спонтанное и эмпирическое их применение, к которому люди все­
ализовать эту страсть.
Но главным результатом экзистенциального психоанализа должен
гда прибегают) должны открыть моральному агенту, что он есть бы­
стать отказ от духа серьезности. Дух серьезности в действительности
тие, благодаря которому существуют ценности. Именно в этом слу­
характеризуется двояко: рассмотрением ценностей как трансценден­
чае его свобода осознает самое себя и раскроется в тревоге как
тных данностей, независимых от человеческой субъективности, и пе­
единственный источник ценности и как ничто, благодаря которому
ренесением «желаемого» свойства из онтологической структуры ве­
существует мир. Как только поиск бытия и присвоение в-себе пред­
шей в их простую материальность.
станут как ее возможности, она постигнет через тревогу и в трево­
Для духа серьезности хлеб, в сущности, желаем, к примеру, потому,
что надо жить (ценность, принадлежащая интеллигибельному миру), и
ге, что они являются возможностями только на фоне возможности
других возможностей.
потому, что он является питанием. Результат духа серьезности, который,
Хотя возможности могли быть выбраны и отвергнуты ad liЫtllШ,
как известно, царит в мире, состоит во впитывании (как чернил промо­
темой, которая объединила бы все выборы возможного, является
кашкой) символических ценностей вещей их эмпирической идиосинк­
ценность, или идеальное присутствие ens causa sui. Что станет со
разией; он выдвигает на передний план непрозрачность желаемого
свободой, если она обратится к этой ценности? Сохранит ли она ее
объекта и полагает его сам по себе как нередуцируемое желаемое.
для себя, что бы она ни делала, и в самом своем повороте к в-себе­
Мы, следовательно, оказываемся уже в сфере морали, но одновре­
для-себя будет ли она обеспечена ценностью, которую она хочет со­
менно в сфере самообмана, так как именно мораль стыдится самой
зерцать? Или только потому, что она постигает себя как свободу по
себя, не отваживается назвать свое имя, она затемнила все свои цели,
отношению к самой себе, она сможет положить конец царству цен­
чтобы избавиться от тревоги. Человек ищет бытие вслепую, скрывая
ности? В частности, возможно ли, чтобы она признала самое себя
от себя свободный проект, которым является этот поиск; он ведет
ценностью как источник всякой ценности, или она непременно
себя так, будто задачи расположены на его пути и ждут его. Объек­
должна определяться по отношению к трансцендентной ценности,
ты суть безмолвные требования, а он как таковой лишь пассивно под­
которая ее неотступно преследует? И в случае, если бы она могла
чиняется этим требованиям.
желать самое себя как свою собственную возможность и определя­
Экзистенциальный психоанализ раскроет ему реальную цель его
ющую себя ценность, 'по следовало бы подразумевать под этим?
поиска, которая есть бытие как синтетическое слияние в-себе с для­
Свобода, которая хочет быть таковой, есть в действительности бы­
себя; он расскажет ему о его страсти. По правде говоря, многие сами
тие- которое- не-есть-то- что-оно-есть и которое-есть-то-что-оно- не­
на себе практиковали этот психоанализ, но не смогли познать его
есть, выбирающее в качестве идеала быть-тем-что-оно-не-есть и не
принципы, чтобы использовать его как средство для своего освобож­
быть-тем-что-оно-есть. Оно выбирает, следовательно, не воссозда­
дения и спасения. Многие люди знают в самом деле, что цель их по­
ет себя, а бежит от себя, не совпадает с собой, а всегда пребывает на
иска -
расстоянии от себя.
бытие; и по мере того как они обретают это знание, они от­
казываются присваивать вещи как таковые и пытаются осуществить
Что следует понимать под этим бытием, которое хочет держаться
символическое присвоение их бытия-в-себе. Но поскольку эта по­
на почтительном расстоянии от самого себя? Идет ли речь о самооб­
мане или о другой фундаментальной позиции? И можно ли жить при
пытка еще основывается на духе серьезности и люди верят, что их
миссия (взывать к существованию в-себе-для-себя) вписана в сами
вещи, их ожидает отчаяние, так как они открывают в то же самое вре­
наличии этого нового аспекта бытия? В частности, приняв самое себя
за цель, перестанет ли свобода пребывать в той или иной ситуации?
ибо все
Или она будет пребывать в ситуации тем более определенно и свое­
они ведут к тому, чтобы принести в жертву человека ради рождения
образно, чем более будет проектировать себя в тревоге как «свобода
причины себя, -
и что все они в принципе обречены на провал. Та­
в ситуации» и чем более признает свою ответственность, ответствен­
ким образом, все равно, пьянствовать ли в одиночестве или править
народами. Если один из этих видов деятельности одерживает верх над
ность существующего, благодаря которому рождается мир? Все эти
вопросы, отсылающие нас к чистой и непотворсгвующей'" нам реф­
другим, то это не вследствие его реальной цели, но в силу степени
лексии, могут найти ответ только в сфере морали ...".
мя, что все виды человеческой деятельности равноценны -
осознания своей идеальной цели. Может оказаться даже, что безуча­
стность одинокого пьяницы возьмет верх над тщетной возбужденно­
стью вождя народов.
172
173
Сама себе иителлектуальиый закои
Т.М. Тузова. Ж.-П. Сартр: бытие -
это то, на что вы отваживаетесь
ранее фиксированной предметностью или поставив ее, как какую-то
Т.М. Тузова
заданную, известную область культурной деятельности, в один ряд с
Ж.-П. Сартр: бытие - это то, на что вы отваживаетесь
другими явлениями культуры. Он не делал этого еще и потому, что
На характер философского поиска, интеллектуальную и духовную ат­
мосферу середины и второй половины ХХ в. В значительной степени
повлияло творчество французского философа и писателя Ж.-П. Сар­
тра (1905-1980). Основоположник так называемого атеистического эк­
зистенциализма, виднейший представитель французской феноменоло­
гии, автор фундаментальных философских трактатов «Бытие И Ничто»
И «Критика диалектического разума» (в 2 т.)12, большого числа художе­
ственных, философеко-публицистических и литературоведческих ра­
бот (одна из которых -
«Что такое литература?»), он не оставил рабо­
ты, специально посвященной вопросу «Что такое философия?».
В отличие от многих философов (и тем более нефилософов) Сартр
не был особенно обеспокоен вопросом о необходимости, полезнос­
ти философии, он никогда не занимался ее, так сказать, «оправдани­
ем». Для него очевидным и несомненным было то, что философия
является единственно возможным способом постичь специфику
человеческого существования, понять действительное положение
человека в мире, определить его «подлинные отношения с миром».
И В отличие от других типов философствования, изначально сво­
дящих философию к какой-либо фиксированной предметной обла­
сти (например, к анализу языка, мышления, законов природы, обще­
ства и т.д.) или К какому-либо отличному от философского и заранее
полагаемому более «законным» типу исследований (например, к на­
уке о наиболее общих законах природы, общества, истории, объек­
тивному анализу структур и пр.), у Сартра философия в принципе не­
проецируема, не сводима ни к чему иному и не может быть основана
ни на чем ином, кроме нее самой, ее собственных, «последних» оче­
видносгей. (Его не случайно называют «последним метафизиком»,
«последним представителем философии cogito».) Для Сартра филосо­
фия не является ни позицией, ни наукой; и если она может присут­
ствовать в них (как, впрочем, и в любой другой области культуры), то
только потому, что, являясь ядром И смыслом любого человеческого
деяния и любой занимаемой человеком позиции, философия может
воплощаться во всем другом. Иными словами, философия первична,
незаменима, как первична, незаменима сама свобода, которую в пол­
ной мере постигает и олицетворяет только философия. И дело фило­
софа -
выявить, эксплицировать этот «труд свободы» в мире, «со­
впасть» с ним.
Именно потому, что Сартр искал и находил специфически фило­
софский ракурс во всем, он никогда не ставил перед собой задачу оп­
ределить философию извне, просто очертив ее сферу какой-либо за-
174
для него «существование предшествует сущности», каждое конкрет­
ное философствование создает саму философию; ее предмет не дан,
заранее не определен, а «становится», выбирается самим типом и
способом мысли и жизни в ней. Философия поэтому -
следствие и
выражение бытийно-личного эксперимента, определения себя, сво­
его места в мире, выраженные на профессиональном языке, как уже
существовавшем в традиции, так и специально создаваемом для точ­
ного описания и осуществления этого эксперимента. Сартр выбрал,
изобрел свой способ мысли о человеке, мире, о бытии и тем дал от­
вет на вопрос, что такое философия и каков ее предмет.
Если предметом философского рассмотрения у Сартра может вы­
ступать все что угодно, то способ этого рассмотрения задается жест­
ко: философ должен рассматривать все только через присутствие со­
знания. Сартровская философия -
философия присутствия человека,
его сознания в мире, в котором до этого присутствия ничего не «яв­
лено», не «имеется». Личное начало -
основа мироздания. Феноме­
нологическая перспектива с самого начала задает бытие как бытие в
присутствии сознания; сознание, понимание человеком мира и себя,
выявляется в качестве «структуры бытию>. Философа, по мысли Сар­
тра, должно интересовать все только в качестве феномена сознания,
в качестве кристаллизации свободы. Все, что может быть объяснено
объективно, описано аналитически, без обращения к синтетической,
конституирующей деятельности сознания, относится Сартром к сфе­
ре принципиально нефилософского познания. Это - область пози­
тивных наук. Философия не может анализировать предметность, не
соотнося ее с подвижной, спонтанной деятельностью сознания, т. е.
не беря ее в плане живой событийности. И если философия хочет по­
нять человека, она должна стремиться стать соразмерной с той глу­
бочайшей тайной, какой является человеческое существование как
индивидуальное усилие самореализации, самоосуществления в мире.
Философия должна разрабатывать средства постижения этой «тай­
ны», этого присутствия сознания (или последствий этого присут­
ствия) в мире. Здесь «что» И «как», предмет и метод сопряжены друг
с другом; способ, или метод, рассмотрения определенным образом
задает и структурирует сам предмет рассмотрения.
И хотя сам Сартр указывает на декартовскую философию cogito и
гуссерлевскую феноменологию как историко-философскую тради­
цию, в русле которой он работает, он, как и всякий подлинный фи­
лософ, создает всю философию заново. В контексте собственных ис­
следовательских проектов ему требуется снова определять (не путем
дефиниций, а путем построения): о чем может говорить философия?
175
Сама себе интеялектуальный закон
Т.М. Тузова. Ж.-П. Сартр: бытие -
это то, на 'по вы отваживаетесь
с миром? каково отношение сознания с бытием? что такое онтология,
данному, наше усилие самоопределиться в нем. Человек должен да­
вать себе фактичность, а не быть ею; противоположностью случаЙ-.
метафизика, этика? что они могут предложить в качестве своих ре­
ности оказывается не необходимость, а свобода (автономия, самоза­
что такое бытие? что есть сознание и какова его действительная связь
зультатов и какие ограничения эти результаты накладывают на мыш­
ление?
Заключение «Бытия и Ничто» мы И выбрали в качестве наиболее
конченность). Человек есть существующее, которое «ничего не
должно получать и посредством которого все должно быть сделано» 14.
ОНО есть бытие, посредством которого «в Бытии возникает отноше­
концентрированного, обобщающего и прямого ответа Сартра на эти
ние», оно есть основание всех отношений. Человек есть бытие, по­
фундаментальные философские вопросы. Мы видим, что предметом
средством которого в мир приходит смысл.
философии у Сартра является «синтетически организованное» бытие,
«Появление основания» в мире, или воссоздание себя же -
на
которое содержит внутри себя свободу и не только постигается, но и
собственных основаниях, Т.е. постоянно порождаемых или возобнов­
организуется, существует (кимеетсяе] только благодаря ей. Бытие, это
ляемых самим нашим сознанием, -
предельное понятие ВСЯКОй онтологии, объясняется в сартровской
Сартр называет онтологическим актом свободы, или появлением в
философии в конечном счете посредством введения в онтологию
принципа самопричинности как закона жизни сознания.
Центральное место принципа самопричинности в философии
Сартра -
это ответ на сложившуюся духовную ситуацию, выбор им
своего философского и человеческого пути в условиях «смерти Бога»,
13 том, что нам просто дано,
мире сознания как «абсолютного события», случающегося с бытием.
К бытию-в-себе (данности как абсолютной случайности и непрерыв­
ности существования «без основания», «без малейшей дистанции с
самим собой», «абсолютной позитивности» и самотождественности)
основание приходит только от сознания (бытия-для-себя, «ничто»).
которую философ принял как данность. Из «смерти Бога», потряс­
Сознание «неантиэирует» «в-себе» и самого себя: отказываясь быть
шей и разрушившей метафизические основания европейской культу­
своей «первоначальной
ры, родилось немало самых различных философий. Человечество
отстраняется от данного, как бы нейтрализуя его этим дистанцирова­
«всегда будет преследовать невозможный призрак Причины Себя,
только что умерший Бог»13. Внимание Сартра приковано к одному из
наиболее деструктивных для европейской ментальности последствий
конечностью»,
оно -
единым движением -
нием, оценивает и артикулирует его в свете «не-бытия- (проекта сво­
его бытия под знаком ценности, или причины себя).
Лишь в этом неантизируюшем и проектируюшем движении созна­
потере человеком при­
ния, в освобождающем усилии упразднить случайность своего вклю­
вилегированного статуса в универсуме, гарантированного ему Боже­
чения в мир и возникает собственно человеческое в человеке и в
«смерти Бога, не оставившего завещания», -
ственной Волей. Со смертью Бога умер и человек, он стал невозмо­
жен: из творения Бога по его образу и подобию он превращен
мире; лишь в этом сопротивлении человека случайности данного и
«имеется» само данное. Борьба со случайностью фактичности, таким
материалистическим редукционизмом в «пыль», «случайность среди
образом, составляет у Сартра основное содержание отношений между
прочих случайностей», простую комбинацию молекул, не отличимую
сознанием и миром, между «ничто» И «бытием».
от других молекулярных комбинаций.
Цель, которой подчинена сартровская философия, -
опровергнуть
Это движение сознания, раскрывающее в-себе, философ называ­
ет преодолением (превосхождением, трансцендированием) данного.
любые формы редукционизма в трактовке «человеческой реальности»
Будучи нашим индивидуальным способом переживать и полагать
(в том числе и гегелевскую редукцию отдельного сознания к Идее, духу,
свою «всегда единичную случайность» (или превосходигъ свою «пер­
целому), спасти в пространстве философской мысли то, что составля­
ет специфику и достоинство человека: его свободу как «автономию вы­
бора», основанную на способности сознания к самоопределению. Удел
человека -
не определяться извне в непрерывной каузальной цепи, а
давать себе собственный закон своего существования, «давать себе ос­
нование». Есть два способа утвердиться вопреки материи, заявляет
Сартр, -
быть творением Бога или становиться творцом.
Если фактичность человеческого существования (любые эмпири­
ческие обстоятельства, в которых возникает и с которыми имеет дело
«живое сознание») есть то, что нам просто дано, т. е. неустранимо
случайно, то сознание, напротив, по Сартру, есть акт отношения к
176
воначальную конечность»), преодоление является «абсолютно конк­
ретным», ибо оно есть раскрытие данного 13 свете нашего своеобраз­
ного проекта бытия в мире. Когда есть сознание, это «усилие
преодолеть данную ситуацию, сохраняя ее, есть, по Сартру, и субъек­
тивность. Это же дистанцирующее и означивающее движение созна­
ния делает «набросок бытия на поверхности Бытия», т. е. конститу­
ирует мир как «феномен», «конкретную И единичную целостность».
Мир есть «фундаментальное единство, которое появляется в Бытии»
в качестве коррелята поиска человеком своего способа существова­
ния. Поскольку же человек есть «неполное», незавершенное, «откры­
тое» существо, которое «не знает себя», «должно себя предвидеть и
12 - З43б
177
Сама себе интеллектуальный закон
Т.М. Тузова. Ж.-П. Сартр: бытие -
делать себя», то «открыто» И бытие: оно «появляется всегда в подве­
шенном состоянии внутри того, чего нет»!'.
это то, на что вы отважнваетесь
Философия же позволяет нам «постичь смысл тотализации», этого
грансцендируюшего и персонализирующего движения, объединяюще­
Рассматривая человека и бытие в их «живой событийности», он­
го данное «в единстве значения» и тем самым конституирующего это
тология Сартра трактует бытие как «индивидуальную авантюру». Сар­
данное как реальность. Воспроизводя «нередуцируемую плотность пе­
тровский человек, этот «сообшник Бытия», «скомпрометирован Бы­
реживаемого опыта», не сводимую к знанию экзистенцию, и показы­
тием»: Бытие есть то, на что он отваживается. У человека «нет алиби»,
вая «встречу» между личностью и историей, их взаимное прояснение,
в силу безусловного авторства в отношении своего проекта бытия в
экзистенциализм, по Сартру, остается «единственно конкретным под­
мире он несет тотальную личную ответственность за себя и за мир.
ходом к реальности. «Речь всегда идет о том, чтобы мыслить "за" или
Итак, свобода в каждом человеке объявляется основанием бытия,
мира, истории. А поиск «конкретного абсолюта» -
индивидуального
значения, возникающего в непредвидимости свободного акта», -
ока­
зывается доминирующим в сартровской философии свободы. Произве­
"против" истории. Если считают, как я, что историческое движение
его постоянная тотализация, что каждый человек в любой момент яв­
ляется тотализующим и тотализуемым, философия представляет уси­
лие тотализованного человека вновь овладеть смыслом тотализации.
денная в этом персонализирующем движении модификация данного
Никакая наука не может ее заменить, так как всякая наука применя­
должна быть рассмотрена «С точки зрения конкретного, или максимума
ется к области уже расчлененного человека ... В качестве вопрошания
бытия, как появление нового бытия»". Ведь значения, или способы,
о практике философия есть в то же самое время вопрошание о чело­
бытия, изобретаемые человеком, сами суть бытие, настаивает философ.
веке, т. е. о субъекте, тотализующем историю. Неважно, децентриро­
Реконструируя таким образом процесс творчества как незаменимое
событие индивидуальной жизни и как «появление нового бытия»,
Сартр работает над созданием специального метода (экзистенциально­
го психоанализа), который позволял бы выявлять и прочитывать зна­
чение, внутренне существующее в акте, выборе, проекте человека и
составляющее «индивидуальную тайну» человеческого бытия в мире.
Сартр ищет философские средства, с помощью которых можно было
ван этот субъект или нет. Главное -
не то, что сделали из человека, а
то, что он делает из того, что сделали из него. То, что сделали из че­
ловека, -
это суть структуры, значащие ансамбли, которые изучают
гуманитарные науки. То, что он делает, -
это сама история, реальное
преодоление этих структур в тотализующей практике. Философия су­
ществует на стыке. Практика является в своем движении полной тота­
лизаций; но она всегда приводит только к частичным тотализациям,
бы эксплицировать «участие» человека в бытии, выявлять онтологи­
которые будут в свою очередь преодолены. Философ -
ческую продуктивность «конечного и единичного», его самостоятель­
ется помыслить это преодоление>".
ную и безусловную ценность для человека, фиксировать нередуциру­
тот, кто пыта­
Человек у Сартра всегда «дефаэирован. по отношению к структу­
емость и конститутивность человеческих претензий и того, что
рам, он всегда -
предпринимается индивидом на их основе, но для чего нет места в
хода утверждает субъекта в качестве реального центра тотализации.
«в переходе». Сартровское исследование этого пере­
объективной, научной картине мира. В случае успеха анализа это дает
Смысл к структурам приходит от человека, субъективность полагает­
возможность не только понять Другого, воссоздать подлинную исто­
ся как сфера, в которой -
рию индивидуальной жизни, ее взаимоотношений с миром, но и вос­
ценности и посредством их -
произвести реальный культурный и исторический процесс -
система оказывается основанной на индивидуальной практике, со­
ту исто­
одновременно с возникновением смысла,
артикулируется объективное. Всякая
здающей и воссоздающей систему и поддерживающей ее существо­
рию, которую делали люди, преследующие свои цели.
Поскольку универсальное переживается человеком как единич­
ное, историческому событию, рассматриваемому объективно, надо
вание. Проект -
как необходимое опосредование объективного -
объявляется принципом конституирования индивидуальной практи­
вернуть его характер переживаемого события. Без этого история не
ки и истории и, соответственно, принципом их интеллигибельности.
может быть интеллигибельной, считает философ, без этого нельзя
Это -
адекватно поставить вопрос о необходимости и возможности в ис­
тра воспроизводится основная схема «Бытия и Ничто», где проект
трансцендентальное а posteriori. Фактически у позднего Сар­
тории (а следовательно, и о личной ответственности ее участников).
человека выступает и как принцип бытия (в том числе и индивиду­
Поэтому Сартр критикует претензию наук, в том числе и гуманитар­
ального), и как принцип интеллигибельности. Реальное бытие кон­
ных, заменить собой Философию. Своим аналитическим методом
ституируется и становится интеллигибельным только в силовом поле
науки элиминируют человека,
«идеального бытия. этой «предельности», метафизической невозмож­
исключают творчество,
историю и
дают нам лишь «уже-тотализованное», т. е. материю, несущую на
ности -
себе «след человека».
ность конститутивна для человеческого бытия: только в простран-
178
12'
«отсутствующего Бога». Сама эта метафизическая невозмож­
179
Сама себе интеллектуальиый закон
стве, сопряженном с ней, возникает личное в человеке; и существу­
ет оно лишь в постоянном и всегда заново осуществляющемся усилии
Т.М. Тузова. Ж.-П. Сартр: бытие -
это то, на что вы отваживаетесь
лицом едва заметного дуализма, игры отражений, так как сознание есть отраже­
ние; но именно в качестве отражения оно есть отражающее, и если мы пытаем­
ся постичь его как отражающее, оно рассеивается, и мы вновь обращаемся к от­
человека удерживать безусловное авторство во всех своих отношени­
ражению ... Если мы хотим достичь целостного феномена, т. е. единства этого
ях с миром: самому чувствовать, мыслить, понимать и действовать.
дуализма, или сознания веры, он тотчас же отсылает нас к одному из членов, а
Поскольку такое постоянное напряжение, «выверение- и «восста­
этот член, в свою очередь, отсылает нас к единой организации имманентности»
(Sartre J.-P. L'Etre et le Neant. Р. 117-118).
новление» себя в бытии в качестве автора его значений трудно для
J
человека, подлинность его существования и жизнь культуры никог­
бой -
да не гарантированы, всегда проблематичны , всегда под угрозой.
значит «существовать на дистанции от себя»; закон бытия для-себя -
«Если каждый человек есть риск, человечество целиком есть рисю-".
Там, где есть только люди, заявляет Сартр, мораль и необходима, и
Присутствие для самого себя или постоянное обнаружение сознания самим со­
«способ экстатического бытия для-себя». Быть сознанием, по Сартру,
-
«быть са­
мим собой в виде присутствия для самого себя» (L'Etre et le Nеапt. Р. 119.). Пси­
хический феномен, таким образом, представляет собой «свое собственное при­
сутствие для самого себя, свою собственную декомпрессию бытия».
не возможна. Будучи культурным феноменом, она предполагает в ка­
4
честве своего личного основания свободу, ответственность, мужество
есть своя собственная причина, не есть бытие, которое есть, это бытие, которое
и великодушие человека. Последнее как «чистая безосновносгь» есть,
должно быть тем, что оно есть. Нужно ... чтобы оно было произведено интенци­
по Сартру, ценность, в которой с наибольщей степенью проявляет­
ся свобода -
«чистая свобода». Великодушие есть «первоначальная
структура подлинной экзистенции», «момент человека», его шанс.
Всегда -
шанс, и всего-навсего шанс, ибо свобода -
только в осво­
бождении. Но лишь благодаря этой «свободной драме», «бесполезной
страсти», «тщетному усилию» человека быть «Бытием-причиной
себя» в мире возможна мораль, возможно собственно человеческое,
«божественное», даже как «несуществующее». Причем этого «несу­
шествующего», «невозможного.
-
И такого необходимого нам, что­
бы чувствовать себя живыми, -
в мире столько, сколько его вносит
сам человек, делающий свое «человеческое дело» на свой страх и
См.: Sart"e J.-P. Сашегв роцгцпе гпога]е. Р.,
онально. Оно -
1983. Р. 533, 158; «Бытие, которое
свой собственный проект», «Таким образом, необходимость 13-
себе причины себя по определению является синтетической, это означает, что
она включает в бытие-в-себе отступление по отношению к себе, постоянную
инаковость по отношению к себе в принципиальном сушествовании отрицания.
И само это отрицание не может поддерживаться извне. Нужно, чтобы бытие-в­
себе становилось своим собственным отрицанием. Одним словом, в-себе причи­
на себя не может быть логической необходимостью: если она существует, она
есть драматическое существование».
5 Крах рефлексии связан с невозможностыо для сознания быть объектом, застыв­
шей целостностью для самого себя. Поскольку человек есть своя собственная
возможность, философия должна с неизбежностью выходить за рефлексивный
круг, ибо он де-факто размыкается в автономном (свободном) акте. Единствен­
но законный, по мнению Сартра, проект -
это «проект делать, а не быть», и
подлинность человеческого существования должна состоять в том, чтобы отка­
риск, даже без надежды на успех. И в его свободе, этом, как говорит
заться от поиска бытия, потому что я никогда ничем не являюсь.
Сартр, проклятии человека, -
h ТО
единственный источник его величия.
Примечания
Перевод с издания: Sartre J.-P. L'Etre et 'е Nеапt. Essai d'ontologie рпёпотпёпою­
giqlle. Paris, 1943. Р. 711-722.
7 то
7Таv - все, целое (гречл.
оЛоv - целое, мир, вселенная (греч.).
, О бытии-для-другого, или просто для-другого см.: Сартр Ж.-п. Первичное от­
ношение к другому: любовь, язык, мазохизм / Пер. В. Бибихина / / Проблема че­
ловека в западной философии. М., 1988. С. 207-229.
9 Все это рассуждение относится к обсуждаемой Сартром
проблеме принципиаль­
ной неустранимости онтологического факта множественности сознаний. Будучи
взаимным «внутренним отрицанием», мое сознание и сознание другого разделе­
I
Сартр использует здесь неупотребимую во французском языке и не переводи­
мую на русский форму страдательного залога глагола «быть» (ётге), стремясь под­
черкнуть этим несамостоятельность, заимствованность бытия сознания. Будучи
«ничто-бытия», сознание, по Сартру, несубстанциально, оно является «быгым»,
осуществляемым посредством в-себе.
ны в то же время «непостижимым ничто экстериорности», С помощью понятия
целостности духа Сартр пытается определить онтологический статус этого «дуа­
лизма». Он показывает, что взаимность отношения между сознаниями делает его
противоречивым, подвижным и неустойчивым, ибо речь идет о двух одновремен­
но существующих очагах свободного (автономного) акта. Поэтому целостность
2 При анализе структуры дорефлексивного феномена Сартр полагает, что дореф­
духа, тотальность взаимного отношения между отдельными сознаниями всегда
лексивное сознание есть одновременно сознание себя. В этой связи он говорит
оказывается «заложником» этих свобод и взрывается изнутри. О ней нельзя ска­
о «двойной игре отсылок»: «Сознание веры есть вера, и вера есть сознание веры.
зать, ни что она существует, ни что она не существует: «Множественность созна­
Ни в коем случае мы не можем сказать, что сознание есть сознание и что вера
ний представляется нам как синтез, а не как коллекция; но это синтез, целостность
есть вера. Каждый из членов отсылает к другому и переходит в другой, и, одна­
ко, каждый член отличен от другого. Мы видели, что ни вера, ни удовольствие,
которого немыслима. (L'Etre et lе Neallt. Р. 363). Антиномический характер цело­
стности связан с неустранимой множественностью сознаний, Т.е. с невозможно­
ни радость не могут существовать до того, как они осознаются, сознание есть
стью рассматривать эту целостность извне, с какой-либо «высшей точки зрения».
мера их бытия ... Таким образом, сознание веры и вера суть одно и то же бытие,
«Никакое сознание, будь то даже сознание Бога, не может "видеть оборотную сто­
рону", т. е. постигать целостность, как таковую. Так как, если Бог есть сознание,
характеристикой которого является абсолютная имманентность. Но как только
мы захотим уловить это бытие, оно ускользает из рук, и мы оказываемся перед
180
181
Сама себе интеллектуальный закон
он включается в целостность. А если по своей природе он есть бытие по ту сторо­
ну сознания, т. е. в-себе, которое было бы основанием самого себя, целостность мо­
жет ему представиться только как объект, -
Хосе Ортега-и-Гассет
Из рецензии на книгу Эмиля Брейе
«История философии»
тогда вне его внимания остается ее
внутренний распад как субъективное усилие 110 восстановлению себя, или как субъект.
А поскольку он не является этим субъектом, он может только испытывать его воз­
действие, но не познавать. Таким образом, никакая точка зрения на целостность
немыслима: целостность не имеет "внешнего", и сам вопрос о смысле ее "оборот­
ной стороны" лишен значения» (Ibid).
111 Различение
чистой (рцге) и нечистой, или потворствующей (imрше, complice),
рефлексии проводится Сартром в прямом соответствии с различением подлин­
ного и неподлинного (недобросовестного)способа человеческого существования,
Если в потворствующей рефлексии человек понимает себя как объект. как «не­
существенное" и объясняет свое поведение путем отсылки к «психическому»
миру С его требованиями как к «существенному",то чистая рефлексия есть «про­
ект взять на себя свой проект». Чистая рефлексия обнаруживает «глубокую иден­
тичность акта и творчества». Иными словами. в чистой рефлексии человек при­
знает свое безусловное авторство и свою свободу как «основание бытия мира».
Будучи желанием «чистой автономии» «<желать то, чего желаешь»), чистая реф­
лексия открывает меня самого «как последнюю инстанцию рефлексии)"
11 Имеются в виду «Тетради О морали), рукописи, над которыми философ ра­
ботал в 1947-1948 П" так и оставшиеся незавершенными и опубликованные уже
после смерти автора.
12 Sar!l'e J,-P.
L'Etre et lе Nеапt. Essai d'Опtоlоgiе рпепогпепоюякше. Paris. 1943;
Сгпшце de lа гаisоп dialectiqtle. Paris, 1960.
1.1 San/'e J.-P. Майаггпе. La ltlcidite е! sa [асе d'ombre. Paris,
1986. Р. 134.
I~ Sa/'!/'e J.-P. Yerit&et ехistепсе. Paris, 1989. Р. 61.
SGI'!/'e J.-P. Уегпё et ехistепсе. Р. 47.
16 Sar!re J.-P. Cal1iers рош цпе morale. Р. 528.
17 Sartre ашошс'пц! // L'Arc. Атх-еп-Ргоуепсе, 1966. NQ 30. Р. 95.
14
" Sam'e J.-P. Cal1iers роцг Ш1е пюгате. Р. 483.
... Если на наш вопрос: «Что такое философия?» -
мы попытаемся от­
ветить достаточно последовательно, то должны будем начать с описа­
ния того первоначального, с чем мы встречаемся в философии, с ее
самого близкого нам аспекта -
«первого для нас», как говорил Арис­
тотель. Итак, современный человек, прежде чем философия станет
внутренним для него делом, находит ее (включая и материальные ат­
рибуты) вовне, как общественную реальность. Он сталкивается с такой
стороной философии, как государственная магистратура, бюрокра­
тия -
«профессора философии», -
труд их оплачивается, в их распо­
ряжении находятся здания. Это также и книги, которые продаются в
магазинах и являются продуктом производства. Тот факт, что именно
это знает о философии тот, кто знает о ней хоть немного, доказывает,
что как раз это и является ее первоначальным аспектом. Истинный
философ, живущий размышлениями о самых тонких проблемах своей
науки, склонен забывать этот первый аспект или относиться к нему с
презрением. Но ошибется тот, кто примет всерьез и эту забывчивость,
и это презрение. Ибо очевидно, что такова отнюдь не заслуживающая
презрения часть целостной реальности, называемой «философия».
Если государство предоставляет дотацию кафедрам философии, уч­
реждает и поддерживает их, если существуют отрасли индустрии, ста­
рательно заботящиеся о публикации философских текстов, значит в
обществе сильно убеждение в том, что философия является коллек­
тивной потребностью. А это уже очень серьезно. Презирать какой­
либо факт за его ясность и очевидность глупо. Почему, как, в какой
мере философия является социальной потребностью? Всегда ли так
было? Какие изменения произошли, какие превратности судьбы ис­
пытало на протяжении общественной истории, начиная с Греции,
это убеждение, насколько оно было действенным? Порассуждаем на
такую тему: возможно ли, чтобы дисциплина, именуемая «история
философии», не стремилась определить социальную роль филосо­
фии, как будто участие в коллективной жизни является чем-то чуж­
дым реальности, называемой «философия»? Мы забываем, что, если
не рассматривать каждую идею как функцию, служащую определен-
182
183
Сама себе интеллектуальный закон
Х. Ортега-и-Гассет. Из рецензин на книгу Эмиля Брейе «Истерня философии>
ной цели в существовании философа, история учений уже несет
ществление которого приводило в ужас его самого, в определенных
урон, и само это забвение приводит к отсутствию достаточно глубо­
обстоятельствах стало фактом. Насколько Платон был далек от веры
ких и возможно точных исследований о том, какую роль в каждую
в то, что философия может стать функцией государства, показывает
эпоху коллективной жизни действительно играло философское мыш­
его «Апология Сократа». В ней последний перед лицом своих судей
ление. В итоге мы оказываемся, как я уже отметил, в забавной ситу­
провозглашает, что труд, которым он занимался, заставляя людей фи­
ации, не представляя, хотя бы с малой долей уверенности и точнос­
лософствовать, отнюдь не преступен. Этот труд должен был бы рас­
ти, каково «значение» В истории той дисциплины, которой мы
сматриваться как государственное дело, а он сам, Сократ, мог бы
занимаемся. Дело в том, что реальность всякой собственно челове­
кормиться за счет Государства в Пританее. И все это сообщается нам
ческой вещи в ее «значению>. Малейшее проявление нашей жизни
как высшая «ирония» И вызывающий смех парадокс. Может быть,
предполагает ее тотальность, и, только будучи соотнесено с после­
стоит попытаться понять, как и почему возникла эта странность?
дней, оно раскрывает свою подлинную ценность и значение. В том,
что мы делаем, и в том, что с нами происходит, заключена лишь одна
Но философия -
это не только «официальная», существующая в
виде учреждения, и экономическая, связанная с издательским произ­
реальность: значение всего этого для нашей жизни. Следовательно, в
водством и его рынком. Общественное мнение видит в ней и иную
науках о человеке, вместо того чтобы говорить о «вещах» (а именно
форму реальности: в течение длительного времени философ имел оп­
таков натуралистический подход, пригодный лишь для временного
ределенный престиж в обществе, а престиж этот -
употребления в физике), мы должны были бы говорить об их «значе­
Вот другая сторона истории философии: волнообразная история при­
нию>. Так вот: хотя это и покажется невероятным, не существует ни
обретения и потери престижа философа. Немногие исследования мо­
дело социальное.
одной книги, в которой автор попытался бы изложить нам историю
гут поведать нам о более глубоких тайнах человеческой истории, чем
действительного «значения» философии С самого ее возникновения и
те, что связаны с попыткой реконструировать траекторию социаль­
до наших дней. Более того, я не знаю ни одной публикации, в которой
ной судьбы, приносившей наслаждение и страдания философу, чем
последовательно рассматривалась бы социальная функция философии
уточнение места, которое в каждом обществе и в каждую эпоху зани­
и ставился вопрос о том, что она представляла собой как коллектив­
мал тот, кто философствовал.
ный факт хотя бы в какую-то отдельную эпоху'. Эта важнейшая про­
блема удостаивалась внимания лишь изредка и мимоходом.
фии как социальной реальности к вопросу о том, чем является фило­
Но это как бы рикошетом отбрасывает нас от вопроса о филосо­
Так ли уж нелеп, как это могло показаться читателю на первый
софия для самого философа. Дело в том, что, как я уже упоминал, для
ВЗГЛЯд, мой неблагоприятный диагноз относительно практикуемой
той роли, какую идеи философа играли в его общественной жизни,
истории философии? Достаточно ли понятно в конечном счете, по­
небезразлична его социальная ситуация. Философ мыслит, не толь­
чему далека от реальности история «учений», состоящая лишь в аб­
ко находясь в определенном времени и в определенном месте, но и
с определенной социальной позиции -
страктном их изложении?
Хотим мы того или нет, исторически философия существовала,
функционируя в социальной жизни, входя составной частью в основа­
ние Государства; ее изучение в качестве узаконенной обязанности из
ется в центре общества, в других -
в одних случаях он оказыва­
наверху или внизу, а в некото­
рых - вне его: в тюрьме или в изгнании. Особенно важно уточнить
степень свободы, какой в каждый момент располагает философ. К
поколения в поколение навязывалось студентам. Когда что-либо при­
каким результатам в философии приводит отсутствие свободы? Надо
обретает «государственный интерес» и на него обращено внимание
бы написать работу под названием «Об ответственности и безответ­
общественной власти, оно становится не социальной, а сверхсоци­
альной реальностью, поскольку Государство - это высшая ступень
социального. Но государство занимается каким-либо предметом толь­
ственности философаь '. Но аналогичные вопросы следовало бы по­
ставить и относительно последствий как поощрения философа, так и
ко в том случае, если общество ощущает суровую необходимость в его
но, аневнимание пагубно.
невнимания к нему. Не так уж очевидно, что поощрение благотвор­
существовании. Философии в течение тысячелетий вообще не суще­
Я сказал, что первый аспект реальности «философия», В котором
ствовало, а затем в течение столетий она существовала, но государство
она предстает перед нами, связан с тем, что в ней есть от социального
ею не занималось. В один прекрасный день оно начало общаться с
факта. Вот уже два с половиной тысячелетия этот аспект существует
философией ... сторонясь ее, подвергая гонениям. Но пришли другие
и ждет своего историка. Там, в той огромной внешней сфере, какой
времена, и философия превратилась в обычный общественный ин­
является жизнь общества, институт философии существует точно так
ститут. То, что Платон постулировал как парадоксальный идеал, осу-
же, как существуют политика, медицинские учреждения, пожарная
184
185
Сама себе интеллектуальный закон
Х. Ортега-и-Гассет. Из рецензии на книгу Эмиля Брейе «История философии-
служба, функция палача, церемониальные обычаи и мода. Как ви­
дим, общество в течение долгого времени нуждалось в том, чтобы
роны или без него, короче -
определенный процент его членов был занят тем, что припивал ему
кция зависела от определенных индивидов, которые могут выносить
известные философские представления. подобно тому, как вот уже в
приговор и фактически его выносят, философия просто исчезла бы.
нии себя индивидам velis no!is, при определенном согласии с их сто­
механически. Если бы социальная фун­
течение почти века у него есть потребность в вакцинации своих граж­
Но общество поддерживает законность своих действий -
дан.
занятия философией -
Однако ясно: то, что в реальности «философия» относится К соци­
например
слепо (правда, иногда это оказывается полез­
ным) и иррационально -
так, как совершает свои действия природа.
альному феномену, является наиболее внешним в ней, как бы ее кор­
Отсюда вытекает, что социальная потребность в философии и, следо­
кой. Общество никогда не бывает оригинальным и творческим. Для
вательно, ее реальность в качестве социального факта -
того чтобы оно пришло к занятию философией, осознав ее как обще­
ность и реальность неподлинные.
ственную потребность, последняя должна уже быть предварительно
это потреб­
Но теперь, после такого общего разъяснения трудного момента,
вернемся к тому, что я назвал челночным движением философии, ее
подготовлена некоторыми индивидами.
путешествием вперед и назад. Я сказал, что современный индивид
Подлинность и неподлинность философии
Важно уяснить, что философия - и не только она -
впервые встречает философию вне ее связи с конкретным индиви­
дом -
в обезличенном обществе. Но обшество, как таковое, не зани­
малось бы философией, не поддерживало бы ее механически, если
постоянно кур­
бы, в свою очередь, не находило ее уже готовой, существуюшей вне
сирует вперед и назад. Современный индивид сначала встречает фи­
общества, в определенных индивидах. Именно они ее делали, ее со­
лософию в обществе как общественный обычай и общественное уч­
здавали. И создавали именно потому, что ощущали, каждый по-сво­
реждение, следовательно, как существующую вне всякого определенного
ему, потребность в ней. Потребность в философствовании, ощушае­
индивида. Я хочу сказать, что, даже если бы в какой-то момент не су­
мая творческим индивидом, подлинна и изначальна. В нем, а не в
ществовало ни одного подлинного философа и, следовательно, ника­
обществе источник философии, ее истинная или исходная реаль­
кой подлинной философии, сама философия продолжала бы обла­
ность.
дать социальной реальностью: кафедры существовали бы, книги,
Этот постоянный контрданс человеческих проблем, движение
именующиеся философскими, продавались бы и т.д. Ибо для любой
«вперед
социальной действительности (а к ней принадлежат обычаи, привыч­
ки, законы и т.д.) характерно то, что она существует и действует не­
тивности и обратно, и есть главное условие нашего бытия и, как все
зависимо ни от какого определенного индивида. Примите во внима­
Я только что отметил преимущества социализации тех или иных ас­
ние и следующее: социальный факт состоит в том, что мы делаем
пектов человеческого: механизируясь, они становятся неподлинны­
-
назад», заставляющее перемешаться от индивида к коллек­
человеческое, в полной мере имеет свои сильные и слабые стороны.
что-либо просто потому, что так делается. Безличное давление кол­
ми -
лективности вынуждает нас -
этому они оказываются освобожденными от индивидуального произ­
физически или морально -
совершать
например идея преврашается в «общее место»; но благодаря
определенные действия. Между тем, что мы делаем, и тем, почему мы
вола, индивидуальных прихотей и сдвигов. Обратимся теперь к рас­
это делаем, нет рациональной связи. Вполне возможно, что профес­
смотрению одной довольно трудной проблемы, которая, когда речь
сор философии не обладает ничем из того, что свойственно подлин­
ному философу: он преподает философию, чтобы заработать на
идет о философии, становится особенно серьезной.
жизнь или выделиться в социальном плане. Студент изучает филосо­
фию, поскольку у него нет иного выхода. Отсюда следует, что соци­
альная реальность -
ее действительность, -
История философии как движение назад
будучи усвоенной кем­
либо, ни в малой степени не гарантирует человеческой подлинности
Уже не одно столетие происходит так, что индивид, прежде чем по­
того, на что философия претендует, следовательно, она ни в коей
чувствовать потребность в философствовании, встречает философию
мере не несет в себе подлинности. Все это можно сказать по-друго­
как занятие, установленное и поддерживаемое обществом; другими
му: всякая социальная реальность неподлинна.
словами, мы домогаемся возможности заниматься ею по причинам
В силу этого философия и является социальной, благодаря этому
неподлинным: сюда относится то, что она может быть профессией,
она исполняет свою коллективную миссию, состоящую в навязыва-
которая кормит человека, ее престижность и другие побудительные
186
187
Сама себе интеллектуальный закон
причины, более «чистые», но столь же неподлинные, -
например об­
ращение к философии в силу внутренней склонности или из любозна­
тельности. Доказательством той или иной степени неподлинности этих
причин служит то, что все они предполагают существование уже гото­
вой философии. Профессионал изучает и осваивает уже существую­
щую философию, она привлекает и дилетанта, поскольку он видит ее
уже готовой и достигнутый ею облик манит его, и т.д. Все это в выс­
шей степени опасно, ибо мы рискуем посвятить себя занятию, внут­
ренний, исходный смысл которого мы не имели ни времени, ни слу­
чая постичь. И действительно, почти со всеми занятиями человека
происходит так: поскольку они уже «находятся здесь», рядом, люди
обычно механически воспринимают их и посвящают им свою жизнь,
так никогда и не вступив в контакт с их исходной реальностью.
Подлинный философ, посвящающий себя философии в силу внут­
ренней потребности, напротив, не обращается к уже готовой филосо­
фии, он постоянно создает свою собственную философию; это верно
настолько, что наиболее точным признаком такого философа стано­
вится отрицание им всей уже существующей философии и погружение
в безысходное одиночество собственного философствования.
Когда человек предается своим занятиям, его социальное окруже­
ние постоянно склоняет его к неподлинности
-
и в этом один из тра­
гических моментов его жизни, хотя здесь нет ничего мелодраматичес­
кого. Поэтому необходимо, чтобы обучение социально утвержденной
и рекомендованной обществом философии и усвоение ее сочетались с
постоянным усилием, направленным на то, чтобы отказаться от всего
этого и начать сначала; другими словами, всякий раз надо возвращать­
ся к истоку философии, к той первоначальной ситуации, когда она за­
рождалась. Первые философы, чья деятельность была созданием фи­
лософии, поскольку ее еще совсем не существовало, которые, строго
говоря, не создали, а еще только начали создавать философию, -
вот
они-то, все вместе, и являются подлинным профессором той филосо­
фии, к которой необходимо прорваться сквозь толщу последующей
философии, созданной многочисленной профессурой.
Всякий великий философ был таковым потому, что ему удава­
лось хотя бы приблизительно воспроизвести в самом себе первона­
чальную ситуацию зарождения философии. Поэтому для нас также
очень важно подружиться с теми обновителями философского
мышления, которые заняты его возрождением, коль скоро его уже
нельзя породить заново. Но я вновь настаиваю: история философии
в том виде, в каком она обычно существует, лишь незначительно
содействует тому, чтобы мы могли со-существовать с античным
мыслителем, ибо без реконструкции индивидуальной драмы его су­
ществования мы не сможем уяснить особый строй его философии,
возникающей из этой драмы.
Х. Ортега-и-Гассет. Из рецензии на книгу Эмиля Брейе «История философии.
История философии -
это дисциплина, находяшаяся внутри фи­
лософии, а не некая добавка к ней и не предмет для удовлетворения
любопытства. Для такого утверждения имеются две причины. Первая:
мы всегда создаем свою философию внутри определенных мысли­
тельных традиций, в которые мы погружены настолько, что они яв­
ляются для нас самой реальностью и не воспринимаются нами как
частные тенденции или как всего лишь одно из возможных проявле­
ний человеческого разума. Мы полностью овладеваем этими интел­
лектуальными традициями (представляющими собой как бы нашу
интеллектуальную подпочву) только в том случае, если достаточно их
узнаем, если проникаем в их самые сокровенные тайны, открываем
их самые «очевидные» предпосылки. Вторая: в необходимости мыс­
лить внутри определенных границ есть нечто от пленения, от сковы­
вания свободы; но это лишь в малой степени мешает возобновлению
философии в ее первоначальном виде, в том, в каком она была при
возникновении, когда еще не существовало традиции, или в те реша­
ющие моменты последующей ее истории, когда она возрождается и
преобразуется, когда в ней возникают новые направления.
Как я уже сказал, когда мы предаемся философствованию, нам
всегда -
и так происходит с любым человеческим занятием -
угро­
жает опасность делать это механически, по инерции, следуя стандар­
там существующего мышления, безоговорочно принимая привычные
способы постановки проблем. Это пагубно, но не потому, что мешает
нам быть «оригинальными». Претензия на «оригинальность», созна­
тельное стремление отличаться от остальных -
занятие бестолковое.
Здесь обычно таится опасность того, что, признавая хорошими и за­
имствуя какие-либо способы мышления и привычную постановку
вопроса, мы в действительности ни в малейшей мере не овладеваем
ими. Для того чтобы действительно «усвоить их», нам необходимо их
разрушить и проделать назад тот путь, который для их создателей был
путем вперед. Они исходили из философского ничто, из чистой по­
требности в философии, не зная еще, ни как, ни с помощью чего это
делается. Так мы еще раз сталкиваемся с советом Гёте: «Чтобы вла­
деть тем, что унаследовано тобою от предков, нужно завоевать его».
Но завоевать -
значит для начала разрушить. Стремление овла­
деть уже созданной философией выдвигает перед нами задачу сначала
ее разрушить и добраться до того едва ощутимого, еще только спо­
собного к зарождению источника, в котором присутствует лишь чи­
стая потребность в философии и болезненно заявляет о себе ее отсут­
ствие. Не существует способа воссоздать ту или иную философию
или философию вообще без предварительного ее расчленения, как не
существует возможности узнать машину, не разобрав ее на детали.
Чем более длительным становится наше философское прошлое, бо­
лее обширным накопленное нами богатство философских понятий,
188
189
Сама себе иителлектуальиый закон
методов, теорий, тем более настоятельным является восстановление
изначальной нищеты философии, исходной потребности в ней, кото­
рую можно сравнить с изобилующей источниками местностью, отку­
да проистекло ее последующее богатство.
Этот крутой поворот и возвращение к первоначальному источни­
ку философии, в ходе которого будут тщательно исследоваться и
разниматься на части все сложившиеся в ней системы, чтобы вновь
присутствовать при
поучительном
процессе ее рождения,
и
есть
собственная субстанция истории философии.
Итак, наше занятие философией не может быть подлинным,
если мы не знаем, что такое философия. Ответ на этот вопрос рас­
падается на две части: чем была философия; чем она должна была
бы быть? История философии берет на себя задачу ответить на пер­
вую часть вопроса, проходя в обратном направлении длинный мар­
шрут интеллектуальной эволюции от наших дней к VI в. до Рожде­
ства Христова. Именно там произошло исключительное событие:
возникло и начало существовать нечто такое, чего ранее во Вселен­
ной не существовало, -
философия.
Значение этого исторического момента исключительно. Но хотя
это и представляется невероятным, вопрос о том, что же тогда про­
изошло, почему именно тогда и именно в Греции человек начал фи­
лософствовать, никогда не исследовался сколь-нибудь решительно.
Это, на мой взгляд, непостижимый пробел в истории философии,
достаточный для того, чтобы дискредитировать само ставшее при­
вычным занятие философией.
Х. Ортега-и-Гассев Из рецензии на книгу Эмиля Брейе «История философии>
В той мере. в какой мы погружены в какую-либо традицию, мы жи­
вем, инстинктивно следуя ее формам. Именно такова жизнь искрен­
но «верующего», человека глубокой «веры».
Но дело в том, что философия является традицией не-традиции
настолько, что наиболее достоверным определением философии -
его содержание богаче, чем это выглядит в первый момент, когда оно
кажется ничего не говоряшим, -
было бы следующее определение
хронологического порядка: философия есть занятие, в котором за­
падный человек невольно ощутил необходимость начиная с VI в. до
н.э. И которое со странным постоянством он продолжает осуществ­
лять до сегодняшнего дня. Для рождения философии необходимо,
чтобы существование человека в форме чистой традиции исчерпало
себя, чтобы он перестал доверять «вере своих отцов». Тогда он стано­
вится свободным, его бытие оказывается с корнем вырванным из сво­
ей почвы, следовательно, оно повисает в воздухе, и ему не остается
ничего иного, как собственными усилиями искать твердую почву,
куда он сможет ступить, чтобы вновь получить опору и уверенность.
Там, где этого не происходит, нет и философии'. Последняя -
не
развлечение, не удовольствие, но одна из форм реакции, к которой
«верующего» человека ВЫНУЖдает тот непреложный факт, что в один
прекрасный день он впадает в сомнение. Философия -
это движения
руками, которые он пытается производить, чтобы плыть по морю со­
мнений, или, пользуясь другим образом, это врачевание человеком
страшной открытой раны, нанесенной ему в самые глубины его су­
щества покидающей его верой. Как чистая «традиция» была замести­
тельницей самодовольных инстинктов, так философия стала замести­
тельницей обветшалой «традицию>. В человеке существуют лишь
Философия - это традиция
Когда я раньше утверждал, что индивид философствует внутри опре­
деленной традиции и исходя из нее, я не довел свою мысль до кон­
ца, не сказал всего, что сказать необходимо. А именно: не только
наша особая философия возникает из особой интеллектуальной тра­
диции -
традиции народа, эпохи, какой-либо школы, -
но и вся
философия представляет собой лишь огромную традицию. Философ
склонен создавать себе противоположную иллюзию, поскольку фило­
софия -
это действительно в основе своей попытка существовать вне
традиции, т. е. жить вне форм традиционализма. Последний пред­
ставляет собой типичный сомнамбулизм. «Традиционалист» думает,
чувствует и испытывает желания в тех формах, которые «с незапамят­
ных времен» были установлены в его человеческом окружении, не
ставя их под вопрос, не чувствуя ни малейшего сомнения в их обо­
снованности. Система традиций заменяет собой систему инстинктов,
которыми человек обладал, будучи животным, и которые он потерял.
190
замещения, и каждое из них тащит на своем горбу труп того, кого оно
призвано заместить. Поэтому только кажется, что философия идет
против «традицию> И против «веры». Это совсем не так. Не она уби­
ла традицию, напротив, поскольку традиции умерли или ослабли, у
философии не было иного выхода, как попытаться плохо ли -
хорошо ли,
заменить их. Нелепа бытующая в обыденной жизни чело­
века точка зрения, согласно которой наследник воспринимается как
вытесняющий, как враг, как убийца своего предшественника; в дей­
ствительности же он именно служит ушедшему, пытаясь продолжить
его добродетели и для этого занимая освобожденное им место.
Итак, потеря «веры» не обязательно приводит к философии. Че­
ловек, окунувшись в море сомнений, может не найти способа под­
держать себя и действительно ПО грузиться на дно. Дно -
это безна­
дежность. Существует целая «культура безнадежностиь", созданная
всем тем, что человек делает, когда теряет надежду. Пример этой
культуры безнадежности -
«мудрая литература», в силу курьезной и
досадной причины являющаяся самой древней (ассирийская, египет-
191
Сама себе интеллектуальный закон
х. Ортега-н-Гассет. ИЗ рецензии на книгу Эмиля Брейе «История философии»
ская, греческая, еврейская). Об этой культуре никогда не было напи­
одолевает ее недостатки, исправляет ее ошибки. Так философия дви­
сано ничего серьезного, и я рассчитываю вскоре достаточно широко
жется вдоль по времени в направлении к настояшему, с каждым но­
затронуть эту нетронутую и весьма опасную тему.
Но философия, порожденная безнадежностью, не просто подчи­
няется ей. Бродя среди грозных и равнодушных отвесных прибреж­
ных скал, философия надеется найти выход: она сама и есть «путы>'.
Поэтому у первых философов (Парменида, Гераклита) чаще всего по­
вторяется слово «путь» -
hodos, methodos. И это показывает, что фи­
лософия также является верой. Это -
вера в то, что человек облада­
вым шагом аккумулируя прошлое и интегрируя его. История раскры­
вается не как простое изменение или последовательность, но как
прогресс".
Мы уже говорили, что до ХУII! в. включительно история филосо­
фии не рассматривалась как история постепенного развития мышле­
ния. Прошлое представало в ней как цепь ошибок, перед которой в
качестве истины возвышалась философия, действовавшая в то время.
ет способностью (еразумом»), позволяющей ему открыть подлинную
Эта истина выступала не как предсозданная. выношенная и выражен­
реальность и обосноваться в ней.
ная в прошлом мышлении, но как нечто в корне новое. Она проти­
воположна ошибке.
Эта вера кладет начало особой традиции, каковой является фило­
софия": соединению ясности и темноты. Вот в' ней мы и находимся.
В этом же столетии Тюрго, Кондорсе и Фергюссон начинают раз­
В человеке всегда сохраняется что-то от сомнамбулизма, он несет на
вивать концепцию истории как прогресса; но та же причина, какая
себе следы животного, которым был когда-то.
порождает указанную концепцию, не позволяет ей в то время консти­
туировать свою истинную значимость -
«исторический смысл».
Еще и сегодня господствует идея, согласно которой о прогрес­
История философии как движение вперед
се в истории можно говорить только в том случае, если мы можем
в своем первом движении история философии является, следова­
. «системы отношений». С этой точки зрения, в истории философии
размышлять о прошлом и его движении, исходя из абсолютной
тельно, возвращением философа к самим истокам своей традиции.
о действительном и доказуемом прогрессе можно говорить лишь в
Это похоже на то, как если бы стрела, находясь в полете и рассекая
том случае, если существует только одна определенная философия,
воздух, захотела на минуту вернуться, чтобы взглянуть на описан­
процесс образования которой принадлежит прошлому. Античные
ную дугу и пустившую ее руку. Но это возвращение не означает ни
мыслители могут рассматриваться как делающие шаги к какой­
соф совершает это отступление, воодушевленный намерением вер­
либо цели и, следовательно, осуществляющие прогресс только в
той мере, в какой они двигались, постепенно открывая элементы,
нуться к настоящему, к себе самому, к своему собственному акту­
составляющие эту определенную философию. Действительно, это
ностальгии, ни желания остаться в том, начальном, времени. Фило­
альнейшему мышлению. Но он заранее знает, что все прошлое
был бы абсолютный прогресс, который, оказывая обратное воздей­
философии отягощает его личный процесс мышления; лучше ска­
ствие на прошлое, признавал бы абсолютными -
зать, что философ незримо несет его в себе как собственное нутро.
ми -
Поэтому он не может довольствоваться созерцанием широкой ули­
цы, обсаженной философскими системами, которые он разглядывал
бы, как турист разглядывает городские памятники. Философ должен
увидеть их изнутри, а это возможно лишь в одном случае: если ис­
не ошибочны­
успехи предшествующих философий. Но прогрессу не нуж­
но быть абсолютным для того, чтобы быть «абсолютно», т. е.
действительно, прогрессом.
Когда философ от истоков философского мышления возвращает­
ся к своей собственной философии, он открывает, что все системы
ходить из породившей их потребности. Поэтому он стремится по­
прошлого продолжают жить внутри нее; так что если какая-либо си­
грузиться в источник философии, проникает в ее тайные глубины и
стема оказывается вне его философии, то ей ничего не остается, как
пробирается по подземным ходам философской эволюции, и все это
с целью вернуться оттуда в настоящее.
Каждая система возникает таким образом как объясняемая, как
затребованная определенной вдохновившей ее ситуацией; но одно­
временно вскрывается ее недостаточность -
там, где берет начало си­
стема-преемница. Эта новая система, хотя и другая по отношению к
прежней, в определенной степени все еще прежняя, поскольку сохра­
няет ее форму, по крайней мере считается с ней, имеет ее в виду, пре-
192
видоизмениться, с тем чтобы принять во внимание свою предше­
ственницу. Определяющим для любой нынешней философии являет­
ся поэтому необходимость увидеть все философское прошлое про­
грессивно движущимся к ней".
Собственная философия предстает перед философом как интег­
рация всех остальных, а остальные -
как взнос в нее. Этот прогресс
не гипотетический, он не задуман рефлексией ad hoc, а несомнен­
но переживается философом во взаимодействии с событиями ду_
13- 3436
193
Сама себе интеллектуальный закон
Х. Ортега-и-Гассев Из рецензии на книгу Эмиля Брейе «История философии"
ховного прошлого, если он сумел предварительно понять их со­
тать нашу философию окончательной; нет, мы погружаем ее, как и
гласно с выдвинутыми мною ранее нормами. Ясно, что это -
про­
любую другую, в исторический поток всего тленного. Это значит,
гресс, относящийся к нашей философии, но это прогресс очевид­
что мы рассматриваем всю философию как в основе своей являющу­
ный, бесспорный, и в этом случае я не вижу, чего ему недостает,
юся ошибкой -
чтобы быть прогрессом абсолютным. Однако в этом феномене оче­
чи ошибкой, она является всем тем, чем она должна быть, посколь­
нашу так же, как и все остальные. Но, даже буду­
видного движения вперед никак не отражается то, признаем ли мы
ку представляет собой способ подлинного мышления каждой эпохи
за нашей философией определенную ценность. Эта ценность ни­
и каждого человека как философа. Историческая перспектива изме­
чего не добавила бы к характеру прогресса, каким он представлен
няется еше раз. Мы возвращаемся к тому, что снова видим прошлое
в философской эволюции: единственным добавлением было бы
как историю ошибок, но наши оценки его противоположны оцен­
придание абсолютного характера самой этой эволюции, а тем са­
кам, существовавшим до XVIlI в. Для тех людей, исповедовавших
мым и ее способности двигаться вперед ...
абсолютизм, прошлое было ошибкой, поскольку они обладали
окончательной истиной. Прошлая ошибка превращалась в абсолют­
История, которая «кончается», но не завершается
ную ошибку при столкновении с абсолютной истиной. Но если мы
считаем, что то, что называется истиной, всегда в большей или
меньшей степени включает в себя ошибку Гегель и Конт? были первыми, кто попытался снять с прошлого клей­
ошибку, на которую
каждая эпоха имеет право и без которой она не может обойтись, -
мо «чистых ошибок», наложенное на него предыдущими веками, в
и говорим об истории как истории ошибок, мы не лишаем прошлое
результате чего оно лишалось права на существование. Оба они вы­
его заслуг. Эти ошибки прошлого были «необходимыми ошибка­
страивают историю как эволюцию: в ней каждая эпоха оказывается
1\!И,> -
незаменимым шагом к некоторой цели и, следовательно, обладает
другие времена должны были их совершить для того, чтобы наше
абсолютным смыслом и собственной полной истиной. Историческая
необходимыми в разных смыслах, но прежде всего в том, что
время могло их избежать' • .
перспектива располагается в обратном направлении, и теперь она
Наше сегодня заявляет свои права на прошлое, поэтому филосо­
представляет собой историю постоянного восхождения: ошибок не
фия является подлинной не тогда, когда она окончательная -
существует. Таков результат того, что Гегель и Конт направили эво­
невозможно вообразить, -
люционный процесс человеческого прошлого, имея в виду абсолют­
ную цель - свою собственную философию как окончательную. Но
ние [p1'Ogl-еsо] к ней самой». Философия является, таким образом, ис­
это равнозначно тому, чтобы заморозить историю, остановить ее по­
торией философии, и наоборот, история философии является фило­
добно тому, как Иисус остановил солнце.
софией.
Считать какую-либо философию окончательной -
такое
но единственно тогда, когда она несет
внутри себя предшествующие философии и открывает в них «движе­
значит отры­
Говоря так, мы признаем, что философии присуща основополага­
вать ее от исторического процесса, помещать вне времени. Такова
ющая черта всякой человеческой деятельности: быть утопией. Все,
была ограниченность первоначального понятия «исторический
что человек делает, является утопичным; и нет смысла требовать пол­
смысл». Смысл В прошедшем обнаруживался путем отнесения его к
ной реализации утопии, как не имеет смысла, направляясь на север,
чему-то сверхисторическому, к некой ple1'Oma, «полноте времен», ког­
упорствовать в достижении абсолютного севера, которого очевидно
да, в силу своей полноты, они перестают быть временами и навсегда
не существует.
остаются неподвижными,
парализованными
-
Вот как выстраивается история философии, если смотреть на нее
или, как я сказал, за­
с точки зрения «нашей философии», являющейся не окончательной,
мороженными.
Всякая эволюция, если о ней размышляют исходя из заранее
но столь же исторической и преходящей, как и другие подобные тво­
данной и абсолютной цели, оказывается натурализмом: таковы эм­
рения человека. Наша философия автоматически превращается в зве­
бриология, ботаника, зоология. Ведь уже заранее известно, что
но вакхической цепочки, «все члены которой хмельны», как говорил
представляет собой организм в его полном развитии, и все его
Гегель, -
предшествующие формы можно расположить как стадии, ведущие
ет и готовит его. В караванах, идущих по безводным пустыням Ливии,
и она тянется к следующему звену, извещает о нем, требу­
можно услышать поговорку: «Испей из колодца и уступи место иду­
к этой полноте.
Но наш взгляд на эту проблему весьма и весьма отличается от
щему за тобой».
взгляда Гегеля и Конта. Мы не считаем и у нас нет потребности счи-
194
13'
195
Сама себе интеллектуальный закон
А.Б. Зыкова
Хосе Ортега-и-Гассет
Хосе Ортега-и- Гассет (1883-1955) -
один из наиболее ярких предста­
вителей испанской философской мысли ХХ В. Родившийся В семье
известных испанских издателей и публицистов, он с раннего возрас­
та оказался приобщенным к обсуждению проблем, связанных с судь­
А.Б. Зыкова. Хосе Ортега-и-Гассет
ХХ в. Орте га исходил из представления о человеке как сушествуюшем
в единстве с окружающим его миром. Он определяет жизнь как арку,
соединяющую человека и мир, в котором он живет, как «единство ди­
намического драматизма», существующего между этими двумя ком­
понентами. «Жить, -
пишет он в работе «Что такое философия?»,­
значит ... находиться перед лицом мира, быть с миром, погружаясь в
его дела, в его проблемы, делить с ним его роковую судьбу».
бой страны. Он участвовал в политической жизни Испании, основал
Обращаясь к вопросу о взаимодействии индивида и общества, Ор­
«Лигу политического образования», в 1931 г. был избран в Кортесы.
тега останавливает внимание на том факте, что каждое человеческое
Профессиональная жизнь его до эмиграции из страны была связана
главным образом с Мадридским университетом, профессором кото­
рого он был. В 1936 г. в связи с гражданской войной и установлени­
ем тоталитарного режима Франко эмигрировал из Испании, в 1944 г.
вернулся в страну, отказавшись, однако, сотрудничать с официаль­
ными государственными учреждениями. Ортега основал «Западный
журнал»
(Revista de Occidente) и участвовал в создании нескольких
ставших влиятельными испанских еженедельников. Среди его фило­
софских работ наиболее известны «Де гуманизация искусства» (1925),
«Восстание масс» (1929), «История как система» (1941), «Человек и
(1957), «Что такое философия?» (1957).
Ортега - представитель той линии европейской философии, которая
люди»
была обращена к индивидуальному существованию человека, выступая
при этом против натуралистического подхода к его анализу. Он придер­
живался идеи о том, что человек -
это особое существо природного
мира, с особым способом бытия, незаданным, необусловленным, у ко­
торого, собственно, и нет природы, а есть история. Здесь Ортега видел
причины того, что «физический разум», Т.е. научный способ познания
физического мира, потерпел неудачу, когда попытался своими метода­
ми исследовать особый способ бытия -
бытие человека.
Ортега выделяет человека как существо с особым способом бытия,
во-первых, потому, что он наделен способностью отвлекаться от ок­
ружающего его мира, способностью к углублению в себя; это значит,
что он способен к созданию внутреннего мира, в котором происхо­
дит осмысление им мира внешнего и его, человека, положения в нем.
Во-вторых, потому, что он наделен особым видом свободы, включа­
ющей в себя выбор -
на основе осмысления -
позиции по отноше­
нию к тому или иному явлению мира. Таким образом, он в опреде­
ленной мере автономен по отношению к миру.
Но живет человек в мире, и в представлении Ортеги он связан с
миром настолько, что основное понятие его учения
ка -
-
жизнь челове­
оказывается возможным расшифровать именно через связь че­
ловека с окружающим миром. Здесь источник особой формы исто­
ризма, получившего развитие в странах испаноязычной философии в
196
сообщество создает систему социальных обычаев, призванных регу­
лировать жизнь этого сообшества. Социальный мир, по Орте ге, и
есть мир обычаев. Живя в обществе, человек ими руководствуется, на
них опирается, они направляют жизнь и отдельного индивида, и со­
общества в целом, они же формируют и восприятие человеком окру­
жающего мира. «Через этот социальный мир, или мир обычаев, -
пишет Ортега в работе «Человек и люди», -
мы видим и людей, и
мир предметов, видим Универсум».
Однако, прослеживая анализируемую им проблему «индивид общество» далее, Орте га приходит к выводу, что это в достаточной
мере автономные, а во многом и противостоящие друг другу образо­
вания. Общество -
социальное -
рассматривается им как некая су­
ществующая вне индивидов самостоятельная, безличная, могуще­
ственная сила, а социальные обычаи -
как результат некогда
спонтанной деятельности индивидов, которые, объективировавшись,
превратились в нечто «внешнее».
«Внешность» социального обычая по отношению к индивиду рас­
сматривается Орте гой как одна из центральных его характеристик.
Другой такой характеристикой является его иррациональность, Со­
циальный обычай, с точки зрения Ортеги, не осмысляется каждым
индивидом, человек осуществляет его автоматически, не осознавая.
«В социальном факте отсутствуют два признака, присущих всякому
подлинно человеческому действию: сознательное возникновение в
субъекте, его осуществляющем, и порожденность его волей».
И наконец, еще одна существенная характеристика социального:
в форме обычая или любого другого социального действия оно суще­
ствует «само по себе»; оно ни от кого не зависит, за ним никто не сто­
ит, оно практикуется всеми, в итоге же за социальное никто не несет
ответственность. А вместе с тем социальный обычай имеет принуди­
тельный характер: его исполняют не в силу спонтанного импульса, не
добровольно, не по собственному сознательному или неосознанному
желанию, а потому, что так принято, что этого требует социальное
окружение.
Но тем самым требования социального обычая вступают в проти­
воречия с основным свойством человеческой жизни. Это свойство
197
Сама себе интеллектуальный закон
А.Б. Зыкова. Хосе Ортега-и-Гассет
состоит в том, что человек для реализации собственной жизни дол­
«подлинную И горькую искренность», глубокую взволнованность
жен самостоятельно решать в каждый момент. что он будет делать.
души.
Из понимания Ортегой философии как живого индивидуально­
Одна из любимых и многократно повторяемых Орте гой метафор это образ кораблекрушения, спасением от которого и является, по су­
го философского творчества вытекает и трактовка им истории фи­
ществу, жизнь человека. Спасаясь, он постоянно вновь и вновь созда­
лософии. Это не история идей, а история мышления, воплощенно­
ет свою жизнь, эту, конкретную: в каждый момент он творит ее. Че­
го в
ловек отличается от всего остального мира прежде всего тем, что его
единый философ, проживший две с половиной тысячи лет. История
жизнь не дана ему готовой, он должен постоянно ее делать, творить
философии населена живыми людьми, ее идеи имеют смысл и зна­
мыслящих
индивидах,
которые все
вместе
выступают
как
вновь и вновь. Но он отличается также и тем, что, создавая собствен­
чение лишь в том случае, если они участвуют в современном фило­
ную жизнь, он с необходимостью должен продумывать каждую ее си­
софском диалоге.
туацию и принимать решение, вытекающее из его свободного выбо­
Ортега считал, что подлинное философское творчество имеет оп­
ра и влекущее за собой его индивидуальную ответственность.
ределенные законы, первый из них гласит: философия должна опи­
Причем -
раться прежде всего на свои собственные мыслительные законы, не
и это также его особенность -
постоянно продумывать
свою ситуацию человек должен не только в обыденном, бытовом
подменяя их законами мышления, действующими в науке. Ведь фи­
смысле, но и в плане философском.
лософия ведет речь о связи человека не с той или иной частью окру­
Философия в понимании Ортеги и есть осмысление проблем, воз­
жающей реальности, как это делают науки, а с Универсумом в целом.
никающих в жизни. Поэтому его интерес обращен не к уже готовым
Таким образом понимаемая автономность философского мышления
философским учениям, а к самому процессу философствования, кото­
является для Ортеги одной из главных его характеристик.
рое он определяет как бесконечное умственное беспокойство. Содер­
жание последнего, если, конечно, это подлинное философствование,
Ортега связывает со стремлением выйти к изначальной реальности че­
ловеческой жизни и окружающего его мира. Дело в том, что культура,
в том числе социальная, в течение тысячелетий обволакивала предме­
Примечания
Перевод с издания: O/fega-y-Gassef J. А «Historia de lа Рйоэойа» de Егпйе Вгеп.ег,
Obras соптргегав. Т. VI. Madrid, 1958.
ты и проблемы реального мира плотными слоями языковых и мысли­
I
тельных обычаев, придавая им устоявшиеся смыслы; сквозь эти смыс­
риодом, внимательно рассмотренным под этим углом зрения.
лы приходится продираться философу, желающему понять реальность
в ее подлинности. В работе «Возникновение философии» Ортега про­
водит мысль о том, что разум человека, и философский разум в осо­
Возможно. ХУII! век во Франции, время philosophes, оказался единственным пе­
2 Я уже давно провозгласил эту тему
скому изданию 1937 г., -
-
в «Восстании масс»: Введение к француз­
а сейчас я частично отредактировал исследование, где
я занимаюсь этой темой, правда. усложнив ее и соотнеся с другой. более общей:
Рассуждение об интеллектуальной ответственности. Я взял здесь в качестве при­
бенности, обладает определенной направленностью: он постоянно
мера и путеводной нити эволюцию французской интеллигенции, поскольку в
пытается обнажить, раскрыть реальность, с тем чтобы она предстала во
период от Возрождения до настоящего времени ее становление прерывается
меньше других. Но современная ситуация Франции заставляет меня пока что не
всей своей первозданности. Философская деятельность -
это трудная
спешить с завершением этой работы.
работа, связанная с необходимостью пробиться сквозь наслоения
J
В Средние века философия развивалась по мере того, как ослабевала вера.
смыслов, встретиться с миром, таким, как он есть, в его изначальнос­
4
Безнадежность всегда определяется через то, на что теряется надежда. Когда
ти, и самостоятельно осмыслить и его, и жизнь в нем человека.
«вера» умирает, создается определенная форма безнадежности, обычно она при­
Из такого отношения к философскому творчеству вытекает и по­
нимание Ортегой природы философской истины. Наряду с тради­
водит к той или иной форме познания. Но существует также и «безнадежность
познания», обычно при водящая к новой эпохе веры. Цицерон выразил состоя­
ние, в котором находились он и его афиняне (<<Академики»), сказав, что они
ционной постановкой проблемы истины как проблемы соотноше­
были аиаз! аезрепиа cognifioni сеп! (Ое finibtls, 11, XIV). Выражение чрезвычайно
ния истины и заблуждения он обращается к проблеме истинности,
парадоксальное, и его вполне можно применить здесь: наша безнадежность по­
правдивости самого философа. Во Введении к немецкому изданию
его работ эта правдивость определяется Ортегой как «забота об ис­
тине, томительное желание достигнуть состояния несомненности».
Его заботит не только нахождение истины, но и истинность самого
философского творчества, в которое он включает интеллектуальную
рождена невозможностью познать. Брешь. о которой свидетельствует эта безна­
дежность, открыла христианству путь в историю.
5 Я не понимаю, как случилось, что никто никогда не обращал внимания на те ас­
пекты философии, которые понятие aporia -
вопрос -
позволяет нам реконстру­
ировать из самого способа, каким были прожиты первые моменты философии.
Ропзз означает выход из, казалось бы) безнадежной ситуации, когда человек заб­
добросовестность философа, его правдивость, чистосердечность,
лудился в лесу, потерял курс в море или ему преградил дорогу речной поток. От-
198
199
Сама себе интеялектуальный закон
сюда его вторичные значения: дорога, мост, путь. Но роюз несет в себе оттенок
отрицания. Это не любая дорога, но та, что мы открываем вдруг, когда уже поте­
ряли надежду найти ее. Поэтому росоз означает также «средство» «<способ,» и, сле­
довательно, спасение. Если ситуация, 13 которой мы находились прежде, когда не
видели выхода и были не в состоянии найти дорогу, приобретает устойчивость,
мы ощущаем себя попавшими в положение «без выхода». «без дороги»; и этому
точно соответствует слово а-рапа, означавшее проблему, вопрос, трудность, Т.е.
все то, что предстает перед ограниченным умом, и шагу не давая сделать нашему
пониманию. От poros, со всем драматизмом выражавшего то, чем является доро­
га, т. е. переход -
он нам необходим, кажется, что его не существует, и вдруг мы
его открываем, -
произошло более спокойное слово hodos, дорога, которая уже
где-то рядом, и мы можем пойти по ней; это слово не было вопросом, или аропа.
Но тем самым недостаточно передавался смысл этого выражения, и нужно было
усилить его, вновь вводя в инертную идею проделанного пути динамический
смысл выражения «идти дальше», продвижения в пути и уверенности в этом про­
движении. Тогда начали говорить methodos; в данном случае лучшим переводом
этого слова будет «продвижение» (ергоягезо»). в слове methodos воскресает, таким
образом, то существенное, что было в прежнем смысле слова роюз. Poros значит
«рог-та» И «рог-шв», в смысле «препягствие, путь, выход». В «Одиссее» (ХН, 259)
Улисс рассказывает о том, ЧТО он испытал «в поисках выхода из моря» (Пороv
аЛО~€~€1Т€€LVШV). Думаю, что более сильный эллинист, чем я, высек бы из этих лек­
сических камней еще и другие искры.
6 Об этом прежде всего смотри мое исследование «Заметки О мышлении -
его те­
ургия и его демиургия», опубликованное в первом номере журнала «Логос», из­
даваемого факультетом философии и литературы Буэнос-Айреса (См.: Ortega-yGassetJ. Obras Completas. Т.У.Р. 517).
7 Накопление, в котором состоит
прогресс философии, отличается от прогресса
в частных науках. В физике мы знаем сегодня о большем количестве вещей, чем
10 веков назад: по крайней мере, одна сторона накопления состоит в увеличении.
В философии мы сегодня знаем о том же количестве вещей, что и вчера, но наше
знание более совершенно: тут накопление - это усвоение.
• Если фактически философию начали рассматривать так лишь полтора века на­
зад, то это потому, что [до тех пор] прошедшее понималось не как прошедшее,
а как ряд «современных» философий, отличающихся, однако, от истинной фи­
лософии и, следовательно, в корне ошибочных. Но любопытно, что и в эти эпо­
хи, не видевшие исторической перспективы, осознание участия прошлого в на­
стоящем и, следовательно, прогресса , существовало и принимало весьма
интересные формы. Например, то, что с конца ХУН в. называлось «эклектиз­
мом», было не чем иным, как не-исторической формой принятия прошлого И
признания его достижений.
у Конечно, Тюрго и Кондорсе навсегда остаются первыми, кто смутно догадывал­
ся, что в «истории» существует нечто, подобное прогрессу.
111
Смотрите мою работу «История как система» (Мадрид, 1941). Здесь невоз­
можно достаточно ясно изложить эту трудную тему, поскольку потребовалось
бы изложить «теорию истины», а она сегодня предстает перед нами непривыч­
ной. Одновременно оказывается измененным и представление об ошибке (См.:
Ортега-и-Гассет Х. Избранные труды. М., 1997).
200
Мудрость сострадания, мудрость любви
Анри Бергсон
Философская интуиция
Доклад на философском конгрессе в Болонье 10 апреля 1911 г.
я хотел бы поделиться с вами некоторыми соображениями о духе фи­
лософии. Мне кажется, -
свидетельством тому и ряд докладов, пред­
ставленных на конгресс, -
что метафизика в наши дни стремится к
упрошению и большему сближению с жизнью. Думаю, у нее есть на
то основания, и в этом направлении мы и должны работать. Но тем
самым мы не совершим ничего революционного; мы лишь придадим
надлежашую форму тому, что составляет суть всякой философии, -
я хочу сказать, всякой философии, полностью сознаю шей свои фун­
кции и назначение. Ибо усложнение формы выражения не должно
повлечь за собой утрату простоты духа. Принимая в расчет только
уже сформулированные учения, тот синтез, в котором они, казалось
бы, охватывают выводы предшествуюших философских концепций и
совокупность приобретенных знаний, мы рискуем упустить из виду
все, по сути дела, непосредственное в философской мысли.
Те из нас, кто преподает историю философии, кому приходится
часто возвращаться к изучению одних и тех же концепций, тем са­
мым все более углубляя его, могли бы заметить любопытный факт.
Вначале нам кажется, что философская система высится, подобно
законченному и совершенному по архитектуре зданию,
в котором
удобно размешены все проблемы. Созерцая его в этом виде, мы ис­
пытываем эстетическую радость, подкрепленную профессиональным
удовлетворением. В самом деле, мы не только обнаруживаем здесь
порядок в сложности (порядок, в который мы иногда вносим и свою
лепту, описывая систему), но нам доставляет удовлетворение знание
того, откуда взялись материалы и как было построено здание. В про­
блемах, поставленных философом, мы узнаем вопросы, которые об­
суждались в свое время в его кругу. Мы обнаруживаем, что в данных
им решениях содержатся, в упорядоченном виде или в беспорядке, но
во всяком случае почти без изменений, элементы предшествуюших
или современных ему философских учений. Одну точку зрения он за­
имствовал у того-то, а другая была ему внушена тем-то. Из того, что
он прочел, услышал, воспринял, мы могли бы, разумеется, составить
большую часть того, что он сделал. Итак, мы беремся за дело, восхо-
203
А. Бергсон. Философская интуиция
Мудрость сострадания, мудрость любви
дим к истокам, измеряем влияния, устанавливаем сходства
-
и в кон­
Прежде всего этот образ характеризуется свойственной ему спо­
собностью отрицания. Вы помните, как поступал демон Сократа: в
це концов отчетливо видим в учении то, что мы в нем и искали: бо­
известный момент он сдерживал волю философа и, не предписывая
лее или менее оригинальный синтез тех идей, в кругу которых жил
ему, что делать, скорее, удерживал от всяких действий. Мне кажет­
ся, что в теоретической сфере интуиция часто ведет себя так же, как
философ.
Но постоянное возобновление контакта с мышлением философа,
демон Сократа в практической жизни; во всяком случае, именно в
постепенное проникновение в его образ мыслей могут вызвать у нас
и совершенно иное чувство. Я не хочу сказать, что сравнительная ра­
этой форме она с самого начала выступает, а затем наиболее отчет­
ливо проявляет себя: она запрещает. Замечая общепринятые идеи,
бота, которой мы занимались вначале, была потерянным временем:
казавшиеся очевидными положения, утверждения, до сих пор слыв­
без этой предварительной попытки соединить философию с тем, что
шие научными, она нашептывает философу одно слово: невозмож­
ею не является, и установить ее связи с ее окружением мы, возмож­
но. Невозможно, хотя факты и доводы внушают, что это возможно,
но, никогда не постигли бы, что она представляет собой на самом
и реально, и достоверно. Невозможно, ибо некий опыт, быть может
деле; ибо так уж устроен человеческий разум: он начинает понимать
смутный, но решающий, твердит тебе, что он несовместим с факта­
новое лишь после того, как испробует все, чтобы свести его к старо­
ми, на которые ссылаются, и с приводимыми доводами; значит, эти
му. Но мы видим, как преображается философское учение, когда мы
пытаемся проникнуть внутрь мышления его создателя, а не вращаем­
Ф а кт ы " должно быть
ся вокруг него. Вначале уменьшается сложность. Затем одни части
чего не привлекла она большего внимания историков философии?
Удивительная сила -
плохо наблюдались, а рассуждения ложны.
эта интуитивная способность отрицания.'О т-
входят в другие. Наконец, все стягивается в одну точку, к которой,
Разве не очевидно, что, когда мысли философа еще не имеют дол­
как мы чувствуем, можно все больше приближаться, хотя бесполез­
жного обоснования, а его учение окончательно не сложилось, -
но было бы пытаться ее достичь.
первым делом бесповоротно отвергает некоторые вещи? Позже он,
В этой точке находится нечто простое, бесконечно простое, столь
он
возможно, изменит свои взгляды на то, что утверждает; но он не из­
невероятно простое, что философу так никогда и не удалось это выс­
менит ничего в том, что отрицает. И именно благодаря способнос­
казать. Поэтому-то он и брал слово всю свою жизнь. Выражая то, что
свою формулировку, затем исправить исправленное. И так, от теории
ти отрицания, свойственной интуиции или ее образу, он сможет пе­
ресмотреть впоследствии свои убеждения. Он примется пассивно
выводить заключения по правилам прямолинейной логики; но вне­
к теории, считая, что дополняет, а на самом деле поправляя себя, он
запно его собственное утверждение вызовет У него то же чувство не­
содержалось в его разуме, он чувствовал себя обязанным исправить
только пытался, с помощью усложнений, влекущих за собой новые
возможности, которое прежде он испытывал в связи с суждениями
усложнения, и объяснений, нагроможденных на объяснения, выра­
других. Оставив кривую линию собственной мысли ради того, что­
зить со все большей точностью простоту своей первичной интуиции.
бы следовать прямо по касательной, он стал чуждым самому себе.
Вся бесконечная сложность его учения вызвана, стало быть, лишь не­
ОН вновь обретет себя, когда вернется к интуиции. Из этих уходов
соизмеримостью между его простой интуицией и доступными ему
и возвратов и складываются зигзаги учения, которое «развивается»,
средствами ее выражения.
т. е. сбивается с пути, снова находит его и беспрестанно исправля­
Какова же эта интуиция? Если сам философ не смог определить ее,
то и нам это не удастся. Но мы сможем уловить и зафиксировать некий
образ -
ет само себя.
Если мы избавимся от этого усложнения, вернемся к простой ин­
посредник между простотой конкретной интуиции и сложно­
туиции или хотя бы к выражающему ее образу, то сразу увидим, как
стью выражающих ее абстракций, образ туманный и размытый, кото­
учение освобождается от условий времени и места, от которых, каза­
рый неотступно сопровождает, оставаясь, быть может, незамеченным,
лось, оно зависело. Конечно, проблемы, занимавшие философа,
сознание философа, следует как тень через все ходы и повороты его
были поставлены его эпохой; наука, которую он использовал или
мысли. Не будучи самой интуицией, этот образ все же сближается с ней
критиковал, была наукой его времени; если поискать, можно даже
больше, чем концептуальное и неизбежно символическое выражение, к
обнаружить в излагаемых им теориях идеи его современников и пред­
которому интуиция вынуждена прибегать в поисках возможностей
шественников. Да и могло ли быть иначе? Чтобы растолковать что­
«объяснения». Приглядимся внимательнее к этой тени: мы различим
то новое, приходится выражать его, опираясь на старое; и ДЛ~ каждо­
положение тела, которое ее отбрасывает. Сделав усилие, чтобы скопи­
го великого философа поставленные до него проблемы и наиденные
решения, современные ему философия и наука были той материей,
ровать это положение или, скорее, чтобы переместиться внутрь его, мы
увидим, насколько это вообще возможно, то, что видел философ.
205
204
А. Бергсон, Философская иитуиция
Мудрость сострадания, мудрость любви
Позвольте мне привести при мер. Я обращаюсь к вашим профес­
которой он был вынужден пользоваться, чтобы облечь в конкретную
форму свои мысли. Мы не говорим уж о том, что еще с античности
сиональным воспоминаниям;
и, если угодно, поделюсь своими соб­
ственными. Один из курсов в Коллеж де Франс я ежегодно посвя­
существует традиция представлять всякую философию как завершен­
ную систему, охватывающую все познанное. Но было бы странным
щаю истории философии. Поэтому у меня была возможность много
заблуждением, если бы мы сочли составной частью учения то, что
лет подряд проделывать опыт, который я только что описал, с Бер­
является лишь средством его выражения. Такова первая ошибка, ко­
кли, а затем со Спинозой. Не буду говорить о Спинозе: это завело
торую мы рискуем совершить, когда при ступаем к изучению фило­
бы нас слишком далеко. И все же я не знаю ничего более поучитель­
софской системы. Столько частных сходств поражает нас, столько,
ного, чем контраст между формой и внутренней сутью такой книги,
как «Этика». С одной стороны, эти грандиозные вещи, называемые
казалось бы, напрашивается сравнений, столь многочисленные и на­
стойчивые призывы к нашей находчивости и эрудиции звучат со всех
субстанцией, атрибутом и модусом, громоздкое оснащение теорем
CTO~OH, что мы пытаемся вновь Связать мысли мэтра с фрагментами
с хитросплетениями определений, короллариев и схолий, сложность
идеи, подобранных то тут, то там, и совсем уж готовы похвалить его
конструкции и сокрушительная сила «Этики», перед которой неис­
за то, что он смог -
кушенный новичок испытывает восхищение и ужас, как при виде
как только что мы сами -
осуществить тонкую
работу составления мозаики. Но иллюзия длится недолго, ибо вско­
огромного дредноута; а с другой -
ре мы замечаем, что, повторяя, казалось бы, уже известное, философ
воздушное, исчезающее при малейшем приближении к нему; то,
нечто тонкое, легкое и почти
думает об этом по-своему. Тогда мы перестаем заниматься сопостав­
чего не увидишь и издалека, если не перестанешь обрашать внима­
лением взглядов; но по большей части лишь для того, чтобы впасть
ние на все остальное, даже на то, что считалось главным,
-
на раз­
в новое заблуждение, конечно, менее важное, чем первое, но зато
личие между субстанцией и атрибутом, на дуализм мышления и
видного философа -
зианству и аристотелизму, таится интуиция самого Спинозы, инту­
более стойкое. Мы охотно представляем себе учение - даже учение
протяжения. За тяжеловесной массой понятий, родственных карте­
как исходящее из предшествуюших концепций,
иция, которую не сможет выразить ни одна формула, как бы проста
как «момент эволюции». Конечно, мы отчасти правы, ибо философия
скорее сходна с организмом, чем с механическим агрегатом, и лучше
она ни была. Очень приближенно можно назвать это чувством со­
говорить здесь об эволюции, чем о соединении. Но это новое срав­
впадения между актом, посредством которого наш ум в совершен­
нение приписывает истории мышления большую преемственность,
стве познает истину, и операцией, с помощью которой Бог ее по­
чем обнаруживается в ней на самом деле, а кроме того, совсем не­
кстати фиксирует наше внимание на видимой сложности системы и
рождает; это представление о том, что «конверсия» александрийцев
на том, что можно предполагать, судя по ее внешнему облику, вмес­
то TOГ~ чт~бы приоткрыть нам новизну и простоту ее сути. Философ,
.,
в полностью завершенном виде составляет одно целое с «процесси­
ей»'; когда человеку, отпавшему от божества, удается вернуться к
нему, он замечает единое движение там, где вначале видел два про­
достоиныи этого имени, всегда говорит лишь одно; к тому же он,
тивоположных движения туда и обратно. На моральный опыт здесь
скорее, стремится сказать, чем говорит на самом деле. Он Смог ска­
возлагается задача разрешить логическое противоречие и одним
зать только одно, ибо лишь это он и знал; и это было даже не виде­
внезапным упразднением времени превратить возврашение в дви­
ние, а прикосновение; оно сообщило импульс, импульс вызвал дви­
жение вперед. Чем ближе мы подойдем к этой первичной интуиции,
жение, и хотя это движение, принимающее форму причудливого
тем лучше поймем, что Спиноза, живи он раньше Декарта, написал
завихрения, становится видимым для нас лишь благодаря тому, что
бы, возможно, нечто иное, чем то, что вышло в действительности;
оно собрало на дороге, но ведь и другие пылинки также могли быть
но если бы Спиноза жил в наше время, мы все же были бы уверены:
взметены и подхвачены тем же вихрем. Так и мысль, при носящая в
то, что он пишет, и есть спинозизм.
мир нечто новое, вынуждена проявляться через посредство уже гото­
вых идей, которые она встречает и вовлекает в свое движение: пото­
му и кажется, что она связана с эпохой, в которую жил философ. Но
часто это всего лишь видимость. Философ мог явиться многими ве­
ками раньше; он имел бы дело с иной философией и иной наукой; он
поставил бы другие проблемы; он иначе Формулировал бы свои мыс­
ли; возможно, ни одна глава из книг, которые он написал, не была бы
той же; и все-таки он сказал бы то же самое.
206
Я обращаюсь к Беркли. Поскольку именно его я избрал в качестве
примера, надеюсь, вы не осудите меня за подробный анализ: поспеш­
ность причинила бы ущерб точности. Достаточно бросить взгляд на
творчество Беркли, чтобы увидеть, что оно сводится к четырем ос­
новным положениям. Первое, определяющее особого рода идеализм
и лежащее в основе новой теории зрения (хотя философ счел благо­
разумным представить последнюю как независимую), формулирова­
лось так: «Материя есть комплекс идей». Согласно второму, абстрак-
207
Мудрость сострадання, мудрость любви
тные и обшие идеи сводятся к словам: это -
номинализм. Третье ут­
верждает реальность духов и характеризует их посредством воли: ска­
жем, что это -
из области спиритуализма и волюнтаризма. Наконец,
последнее, которое можно было бы назвать теизмом, полагает суще­
ствование Бога, исходя главным образом из рассмотрения материи.
Так вот, было бы легче легкого найти эти четыре положения, сфор­
мулированные примерно в тех же терминах, у современников или
предшественников Беркли. Последнее из них встречается у теологов.
Третье мы обнаруживаем у Дунса Скота; нечто подобное утверждал
и Декарт. Второе служило предметом средневековых диспутов, а за­
тем вошло как составная часть в философию Гоббса. Что же до пер­
вого, то оно весьма сходно с «окказионализмом. Мальбранша, идею
и даже формулировку которого мы уже встречали в текстах Декарта;
впрочем, не надо было дожидаться Декарта, чтобы заметить, чтогре­
за обладает видимостью реальности и ни в одном из наших отдельно
взятых восприятий нет ничего, что гарантировало бы существование
вещей вне нас. Итак, уже у древних философов или, если не заходить
так далеко, у Декарта и Гоббса, к которым можно прибавить и Лок­
ка, мы найдем элементы, необходимые для внешнего воссоздания
философии Беркли: ему останется тогда, в качестве его собственно­
го творения, только лишь теория зрения, оригинальность которой,
отбрасывая свой отблеск на все остальное, придаст своеобразие все­
му его учению. Возьмем же эти куски древней и новой философии,
поместим их в одну посуду, добавим по вкусу масло и уксус, несколь­
ко агрессивную нетерпимость в отношении математического догма­
тизма и естественное для философа-епископа желание примирить
разум и веру, тщательно все перемешаем, бросим сверху, в качестве
специй, несколько афоризмов, подобранных у неоплатоников; и мы
получим -
извините за выражение -
салат, который издали будет
весьма похож на то, что сделал Беркли.
Но тот, кто поступит таким образом, никогда не сможет постичь
идеи Беркли. Дело даже не в тех трудностях и препятствиях, с кото­
рыми он столкнется в объяснении деталей: необычного «номинализ­
ма», который в конце концов преврашает значительное число общих
идей в вечные сущности, имманентные божественному интеллекту;
странного отрицания реальности тел, выражаемого с помощью пози­
тивной теории природы материи, теории плодотворной и чрезвычай­
но далекой от бесплодного идеализма, который уподоблял восприя­
тие сну! Дело в том, что, внимательно исследуя философию Беркли,
невозможно не заметить, как вначале сближаются, а затем взаимо­
проникают выделенные нами четыре положения, так что каждое из
них словно наполняется тремя другими, приобретает рельеф и глуби­
ну и становится в корне отличным от предшествующих или совре­
менных теорий, с которыми его можно было бы чисто внешним об-
208
А. ьергсон. Философская интуицня
разом сблизить. Конечно, эта вторая точка зрения, видящая в учении
организм, а не механический агрегат, еше не является окончатель­
ной. Но во всяком случае она ближе к истине. Я не могу входить во
все детали; но все же следует показать на ряде примеров, как можно
извлечь из каждого данного положения любое из трех остальных.
Возьмем идеализм. Он заключается не только в констатации
того, что тела являются идеями. К чему бы это привело? Мы были
бы вынуждены по-прежнему утверждать об этих идеях все то, что,
сообразно опыту, утверждаем о телах, и просто заменили бы одно
слово другим; ибо Беркли, конечно, не думает, что после его смер­
ти материя перестанет существовать. Идеализм Беркли означает, что
материя коэкстенсивна нашему представлению; у нее нет ничего
внутреннего, нет изнанки; она ничего не скрывает,
не заключает в
себе, не обладает какими-то особыми способностями или возмож­
ностями; она растянута по поверхности и содержится вся целиком,
в любой момент, в том, что она проявляет. Слово «идея» обычно и
означает существование такого рода, т.е. полностью реализованное
существование, суть которого составляет единое целое с ее выраже­
нием, тогда как слово «вещь»
вызывает у нас мысль о реальности,
которая была бы в то же время резервуаром возможностей. Именно
поэтому Беркли предпочитает называть тела идеями, а не вешами.
Но, рассмотрев таким образом «идеализм», мы увидим, что он со­
впадает с «номинализмом»; ибо это второе положение, все более от­
четливо утверждаясь в уме философа, со всей очевидностью ограни­
чивается отрицанием общих абстрактных идей - абстрактных
(abstraites), Т.е. извлеченных (extraites) из материи: в самом деле, ясно,
что нельзя извлечь нечто из того, в чем ничего не содержится, а сле­
довательно, получить из восприятия нечто иное,
Цвет -
это всего лишь цвет, а прочность -
чем оно само.
это прочность, И вы ни­
когда не найдете ничего общего между прочностью и цветом, меж­
ду данными зрения и осязания. Если же вы захотите мысленно вы­
делить из того и другого нечто общее для них, то, рассматривая
полученный результат, убедитесь, что имеете дело со словом. В этом
и состоит номинализм Беркли; но тем самым -
и «новая теория зре­
ния». Если протяженность, которая была бы одновременно зримой
и осязаемой, есть только слово, то тем более такова протяженность,
которая затрагивала бы одновременно все чувства: это опять-таки
номинализм, -
но также и опровержение картезианской теории ма­
терии. Не будем больше говорить о протяженности; укажем только,
что с точки зрения структуры языка выражения «у меня есть вос­
приятие»
и «это восприятие существует»
-
синонимы, но посколь­
ку второе вводит одно и то же слово «существование»
В описание
совершенно различных восприятий, мы полагаем, что у них есть не­
что общее, и воображаем, что за их различием скрывается некое глу-
14 - 3436
209
Мудрость сострадання, мудрость любви
бинное единство, единство «субстанции», которая в действительно­
следует смотреть. Существовал ли когда-нибудь в мысли мэтра тот
как гипостазированное слово «существова­
посредствующий образ, что проступает в уме толкователя, по мере
весь идеализм Беркли; и этот идеализм, как я сказал,
того как он продвигается вперед в изучении его творчества? Пусть
сти есть не что иное,
ние». В этом -
А. Бергсон. Философская иитуиция
это не был тот же образ; но был иной, который, возможно, принад­
составляет одно целое с номинализмом.
Перейдем теперь, если угодно, к теории Бога и духов. Если тело
лежал к другому ряду восприятий и не имел с первым никакого ма­
создано из «идей» или, иначе говоря, если оно полностью пассивно и
териального сходства, однако был тождествен ему, как тождествен­
законченно, лишено способностей и возможностей, оно не могло бы
ны два перевода на разные языки, сделанные с одного оригинала.
действовать на другие тела; и тогда движения тел должны быть прояв­
Быть может, два эти образа, а может, и другие, тоже эквивалентные,
лениями активной силы, которая произвела сами эти тела и в силу по­
неотступно следовали за философом во всех эволюциях его мысли.
рядка, который демонстрирует Вселенная, может быть только разум­
Или, возможно, он не заметил ни одного из них, а время от време­
ной причиной. Конечно, мы совершаем ошибку, возводя в реальности,
ни устанавливал непосредственный контакт с чем-то еще более тон­
под названием общих идей, имена, которые мы дали группам объек­
ким -
тов или восприятий, более или менее искусственно образованных
ся воссоздавать посредствующий образ, чтобы избежать опасности
нами на плоскости материи; но мы не заблуждаемся, когда обнаружи­
увидеть в «исходной интуицию> смутную мысль, а в духе учения­
с самой интуицией; но тогда нам, интерпретаторам, придет­
ваем за поверхностью, где растянута материя, божественные намере­
абстракцию, тогда как этот дух и есть самое конкретное, а эта ин­
ния: общая идея, которая существует только на поверхности и вновь
туиция
-
самое точное в учении.
связывает одни тела с друтими, конечно, является всего лишь словом,
Мне кажется, у Беркли можно обнаружить два различных обра­
но общая идея, существующая в глубине, связывающая тела с Богом
за, и тот, что меня больше всего поражает, не тождествен тому, яс­
или, скорее, нисходящая от Бога к телам, это -
реальность; стало
ное указание на который мы находим у самого Беркли. На мой
быть, в номинализме Беркли естественно выражается то развитие уче­
взгляд, Беркли рассматривает материю как тонкую прозрачную плен­
ния, которое мы встречаем в «Siris»2 и которое ошибочно принимали
ку, расположенную между человеком и Богом. Она остается про­
за неоплатонистскую фантазию; иначе говоря, идеализм Беркли­
зрачной, пока ею не занимаются философы, и тогда сквозь нее мож­
лишь один из аспектов теории, видящей Бога за всеми материальны­
но увидеть Бога. Но лишь только ее коснутся метафизики или даже
ми феноменами. Наконец, если Бог запечатлевает в каждом из нас вос­
здравый смысл (с тем, что в нем есть метафизического), как плен­
приятия или, по словам Беркли, «идеи», то существо, которое получает
ка тотчас же становится плотной, непроницаемой и образует экран:
эти восприятия или, скорее, идет им навстречу,
есть нечто противопо­
такие слова, как Субстанция, Форма, абстрактная Протяженность и
воля, впрочем, постоянно ограничиваемая боже­
Т.Д., скользят позади нее, оседают на ней, как пылинки, и скрыва­
ложное идее: это -
ственной волей. Точка встречи этих двух волений и есть то, что мы на­
ют от нас просвечивающего сквозь нее Бога. Едва ли этот образ был
зываем материей. Если percipi есть чистая пассивность, то percipere -
указан самим Беркли, хотя он и говорил, что «мы сами поднимаем
чистая активность. Человеческий дух, материя, божественный дух ста­
пыль, а потом жалуемся, что плохо видим». Но есть иное сравнение,
новятся, следовательно, терминами, выразимыми лишь в отношении
часто приводившееся философом и представляющее собой слуховой
друг к другу. И сам спиритуализм Беркли оказывается только одним
эквивалент только что описанного мною зрительного образа: мате­
аспектом какого-либо из трех остальных положений.
рия -
это язык, на котором с нами разговаривает Бог. Метафизики
Таким образом, различные части системы взаимопроникают,
материи, сгущая каждый из слогов, создавая ему судьбу, возводя в
словно в живом существе. Но, как я говорил вначале, хотя картина
независимую сущность, перевели наше внимание со смысла на звук
этого взаимопроникновения, конечно, дает нам более точное пред­
и помешали нам следовать божественному слову. Но к какому бы из
ставление о теле учения, она еще не позволяет нам постичь его душу.
этих образов мы ни обращались, речь идет о просто м образе, кото­
Мы приблизимся К цели, если сможем уловить посредствующий
рый нужно иметь перед глазами, ибо он, не являясь, правда, исход­
образ, о котором только что щла речь, -
образ, являющийся почти
ной интуицией учения, все же непосредственно вытекает из нее и
материей, поскольку его еще можно увидеть, и почти духом, по­
более близок к ней, чем любое отдельно взятое положение или их
скольку его уже нельзя коснуться. Это -
совокупность.
фантом, неотступно сопро­
вождающий нас, когда мы вращаемся вокруг учения; к нему и нуж­
Можем ли мы вновь овладеть этой интуицией? У нас есть толь­
но обращаться, чтобы добиться решающего знака, указания образа
ко два способа выражения: понятие и образ. Система развивается в
действий, которого следует придерживаться, и точки, в которую
понятиях; но когда ее перемещают к интуиции, дав щей ей начало,
210
14'
211
Мудрость сострадания, мудрость любви
А. Бергсон. Философская интуиция
она сжимается в образ: если же мы хотим превзойги образ и под­
направлением. Подобно тому как импульс, сообщенный эмбриональ­
няться над ним, то неизбежно вновь скатьшаемся к понятиям, и к
ной жизни, вызывает процесс деления первичной клетки, приводящий
тому же к понятиям еще более смутным, более общим, нежели те,
к образованию завершенного организма, так и движение, отличаю­
от которых мы отправились на поиски образа и интуиции. Вынуж­
щее любой акт мысли, вынуждает эту мысль в процессе возрастающе­
денная принять эту форму, попавшая в запруду на выходе из исто­
го дробления последовательно охватывать все новые сферы духа,
ка, первичная интуиция покажется тогда чем-то самым бесцветным
вплоть до речи. Тогда мысль выражается посредством фразы, Т.е.
и холодным, что только есть в мире; она предстанет простой баналь­
группы предсуществующих элементов;
ностью. Скажи мы, например, что Беркли рассматривает человечес­
вольно может выбрать первичные элементы группы, лишь бы только
кую душу как отчасти связанную с Богом, а отчасти независимую,
другие элементы их дополняли: одну и ту же мысль можно одинако­
что он ежеминутно осознает самого себя как несовершенную дея­
во хорошо выразить различными фразами, составленными из совер­
тельность, которая присоединилась бы к деятельности более высо­
шенно разных слов, если эти слова находятся в одном и том же отно­
но она практически произ­
кого уровня, если бы между ними не существовало нечто посред­
шении между собой. Таков процесс речи. Такова и операция,
ствующее -
мы выразили бы все то из
посредством которой конституируется философия. Философ не исхо­
исходной интуиции Беркли, что может быть непосредственно сфор­
дит из предшествующих идей; самое большее, можно сказать, что он
абсолютная пассивность, -
мулировано в понятиях, и все же мы получили бы нечто совершен­
к ним приходит. И когда он приходит, идея, вовлеченная таким об­
но абстрактное, почти пустое. Будем придерживаться этих формул,
разом в движение его духа, одушевляясь новой жизнью, подобно сло­
ибо не можем найти лучших, но попробуем вдохнуть в них жизнь.
ву, смысл которого зависит от целой фразы, становится иной, чем
Возьмем все, что написал философ, возведем эти разрозненные
она была вне этого круговорота.
идеи к первоначальному образу, сведем их, замкнув в этот образ, в
Такую же связь можно обнаружить между философской системой
абстрактную формулу, которая наполнится образом и идеями, обра­
и совокупностью научных знаний эпохи, в которую жил философ. Су­
тимся к этой формуле и увидим, как она, столь простая, еще боль­
ществует определенная трактовка философии, утверждающая, что все
ше упрощается, по мере того как мы помещаем в нее все большее
усилия философа направлены на объединение в великом синтезе ре­
число вещей; наконец, поднимемся вместе с ней к точке, где вновь
зультатов частных наук. Конечно, долгое время именно философ об­
упруго сжимается все то, что в растянутом виде содержалось в уче­
ладал универсальной наукой; и даже сегодня, когда множество частных
нии: и тогда мы представим себе, как из этого недоступного цент­
наук, разнообразие и сложность методов, огромная масса собранных
ра силы исходит импульс, рождающий порыв, Т.е. саму интуицию.
фактов делают невозможной аккумуляцию всех знаний в одном уме,
Четыре положения Беркли появились, потому что это движение
философ в известном смысле остается человеком универсальной на­
встретило на своем пути идеи и проблемы, которые были поставле­
уки: хотя он больше не в состоянии все знать, но нет ничего такого,
ны современниками Беркли. В другое время Беркли, вероятно,
чего он не мог бы изучить. Однако разве из этого следует, что его за­
сформулировал бы иные положения; но так как само движение
дача -
было бы тем же, они располагались бы таким же образом по отно­
общности, приближаясь тем самым к так называемой унификации
шению друг к другу, были бы так же тесно связаны между собой,
знания? Не странно ли, что во имя науки, из уважения к ней нам
подобно новым словам новой фразы, между которыми проскальзы­
предлагают эту концепцию философии: я не знаю концепции более
вает прежний смысл; и это была бы та же самая философия.
овладеть готовой наукой и вести ее к возрастающим степеням
нелестной для науки и более оскорбительной для ученого. Как! Вот
Итак, связь философского учения с предшествующими и совре­
человек, который долго применял определенный научный метод и
менными ему доктринами отлична от той, что предполагается обще­
усердно добивался результатов, сообщает нам: «Опыт, при помощи
принятой концепцией истории систем. Неверно, что философ берет
рассуждения, приводит к тому-то И тому-то; научное знание начина­
предсуществующие идеи, чтобы растворить их в высшем синтезе или
ется тут, а кончается там; таковы мои выводы»; а философ вправе от­
скомбинировать с новой идеей. С тем же успехом можно было бы
ветить ему: «Отлично, оставьте это мне, и вы увидите, что я смогу с
считать, что, для того чтобы разговаривать, мы ищем слова, которые
этим сделать! Знание, полученное от вас в неполном виде, я дополню.
затем соединяем вместе с помощью мышления. Но дело в том, что
Представленные вами разрозненные сведения -
над словом и фразой существует нечто гораздо более простое, чем
зуя тот же материал -
фраза и слово: это -
смысл, который является, скорее, не мыслимой
объединю. Исполь­
ведь я, разумеется, буду придерживаться тех
фактов, которые вы наблюдали, -
и те же методы работы, ибо я дол­
вещью, а движением мысли, и даже не столько движением, сколько
жен ограничиваться, как и вы, индукцией и дедукцией, я сделаю не-
212
213
Мудрость сострадання, мудрость любви
А. Бергсон. Фнлософская интуиция
что большее и лучшее, нежели удалось сделать вам». Действительно,
ственности, а с другой стороны, в виде взаимопроникновения, пред­
странная претензия! Как могла бы профессия философа сообшить ему
ставляющего собой чистую длительность, неподвластную закону и
способность продвинуться дальше, чем наука, в том же направлении?
мере. В обоих этих случаях опыт означает сознание; но в первом со­
Я первым признаю. что некоторые ученые больше, чем другие,сгroсоб­
знание расширяется вовне, экстериоризируясь в отношении к само­
ны к развитию и обобщению своих результатов, более склонны возвра­
му себе именно в той мере, в какой оно усматривает вещи, вне­
щаться назад и критиковать собственные методы; что в этом особом
шние по отношению друг к другу; во втором оно возвращается к
смысле слова их называют философами; что такой философией может
себе, вновь овладевает собой и углубляется в себя. Измеряя таким
и должна обладать каждая наука. Но эта философия относится еще к
образом свою собственную глубину, проникает ли оно дальше
сфере науки, и тот, кто занимается ею, -
ученый, а не философ. Боль­
внутрь материи, жизни, реальности в целом? Можно было бы это
ше не может быть речи о превращении философии в синтез позитив­
оспаривать, если бы сознание надстраивалось над материей как ее
ных наук и о претензии, в силу одних лишь свойств философского
акциденция; но мы показали, что подобная гипотеза в зависимости
духа, ставить ее выше науки в обобщении тех же фактов.
от того, как ее толкуют, является нелепой или ложной, самопроти­
Такое понимание роли философа было бы оскорбительным для на­
воречивой или противоречащей фактам. С этим еще можно было бы
уки. Но насколько оскорбительнее оно для философии! Разве не оче­
спорить, если бы человеческое сознание, несмотря на свое родство
видно, что там, где ученый делает остановку на пути обобщения и син­
с сознанием более обширным и высоким, находилось в стороне,
могли развивать с помощью
если бы человек должен был держаться в уголке природы, как нака­
объективного опыта и строгого рассуждения. И отныне, собираясь дви­
занный ребенок. Но нет! Материя и жизнь, наполняющие мир, при­
гаться дальше в том же направлении, сможем ли мы выйти из области
сутствуют И В нас; мы чувствуем в себе силы, которые действуют во
теза, останавливается
и то, что мы
произвольного или по крайней мере гипотетического? Превращать
всех вещах; какова бы ни была внутренняя сущность того, что суще­
философию в сумму обобщений, превосходящую научный синтез, -
ствует и создается, мы являемся ее частью. Спустимся же внутрь самих
значит желать, чтобы философия довольствовалась правдоподобием,
себя: чем глубже расположена точка, которой мы коснемся, тем силь­
чтобы ей было достаточно лишь вероятности. Я хорошо знаю, что для
нее будет импульс, который вернет нас на поверхность. Философская
большинства из тех, кто следит со стороны за нашими дискуссиями,
интуиция и есть это прикосновение, а сама философия -
этот порыв.
наша область и вправду есть сфера просто возможного, в лучшем слу­
Возвращенные наружу импульсом, исходящим из глубины, мы вновь
чае -
вернемся к науке, по мере того как наша мысль будет развертываться
вероятного; они охотно сказали бы, что философия начинается
там, где кончается достоверность. Но кто из нас пожелал бы филосо­
и раздробляться. Значит, нужно, чтобы философия могла формиро­
фии подобной участи? Конечно, не все в равной мере проверено и
ваться по образцу науки, и идея, мнимо интуитивная по происхожде­
проверяемо в том, что нам сообщает философия, и к сути философ­
нию, которая не смогла бы, разделяясь на части, охватить наблюдаемые
ского метода относится требование, чтобы разум часто и в отноше­
вовне факты и увязывающие их между собой законы, которая не была
нии многих вопросов соглашался на риск. Но философ избегает
бы способна исправить некоторые обобщения и вновь произвести оп­
этих опасностей, ибо он застраховался от них: ведь есть вещи, в ко­
ределенные наблюдения, была бы чистой фантазией; она не имела бы
торых он чувствует себя непоколебимо убежденным. Он сможет убе­
ничего общего с интуицией. Но, с другой стороны, идея, которую уда­
дить в этом и нас, если передаст нам интуицию, в которой он чер­
ется в точности применить к фактам и законам благодаря ее дробле­
нию, не является результатом объединения внешнего опыта; ибо фи­
пает силы.
Философия действительно не является синтезом частных наук.
лософ не пришел к единству, а ушел от него. Я говорю, разумеется, о
Правда, она нередко располагается на территории науки, постигая
единстве одновременно ограниченном и относительном, подобном
иногда в более простом видении объекты, которыми занимается на­
тому, что дает возможность выделить живое существо из совокупнос­
ука; но это происходит не благодаря интенсификации науки или пе­
ти вещей. Деятельность, с помощью которой философия могла бы ас­
реносу ее результатов на более высокий уровень обобщения. Не было
симилировать результаты позитивной науки, как и операция, позволя­
бы нужды в существовании двух способов познания, философии и
ющая философии как бы собирать в себе фрагменты предшествующих
науки, если бы опыт не представал нам в двух различных аспектах: с
учений, является не синтезом, но анализом.
одной стороны, в виде фактов, которые сопоставляются с другими
Наука -
это помощник действия. А действие нацелено на ре­
фактами, повторяются, приблизительно измеряются и, наконец, раз­
зультат. Значит, научный интеллект задается вопросом: что нужно
вертываются в форме раздельной множественности и простран-
сделать, чтобы достичь определенного желаемого результата, или,
214
215
Мудрость сострадаиия, мудрость любви
более обобщенно, -
А. Бергсои. Философская интунuня
какие условия нужно создать для появления
которое один предмет получает от другого, когда оба равномерно
известного феномена? Он идет от одного сочетания вещей к друго­
движутся друг относительно друга) и с помощью хитроумного соче­
му, от одновременности к одновременности. Он неизбежно пренеб­
тания неподвижностей создает имитацию движения, которой заме­
регает тем, что происходит в интервале; а если он занимается этим,
щает само движение. Операция эта практически удобна, но теорети­
то лишь для того, чтобы наблюдать другие сочетания и новые одно­
чески абсурдна; она чревата всеми противоречиями, всеми ложными
временности. С методами, предназначенными для достижения все­
проблемами, с которыми сталкиваются Метафизика и Критика.
го готового, он вообще не смог бы проникнуть В то, что еще созда­
Но именно потому, что обыденное сознание отворачивается
, понять становление, которое и
здесь от философии, достаточно будет добиться от него резкого из­
является самой жизнью вещей. Эта задача по силам лишь филосо­
менения взгляда, чтобы переместить его в сторону философской
ется, следовать за движущимся
фии. В то время как ученый, принужденный рассматривать движе­
мысли. Конечно, интуиция содержит много степеней интенсивно­
ние с точки зрения неподвижности и искать повторений в том, что
сти, а философия -
не повторяется, стремящийся разделить реальность на последова­
стигнет реальную длительность, отныне будет жить интуитивной
много уровней глубины; но дух, который по­
тельные уровни развертывания, чтобы подчинить ее воздействию
жизнью, и его знание о вещах станет уже философским. Вместо от­
человека, должен хитрить с природой, принимать по отношению к
дельных моментов, размещенных в бесконечно делимом времени,
ней позицию недоверия и борьбы, философ подходит к ней по-дру­
он увидит непрерывную текучесть неделимого реального времени.
жески. Правило науки было в свое время верно определено Бэко­
Вместо поверхностных состояний, которые поочередно облекают
ном: повиноваться, чтобы властвовать. Философ не повинуется и не
безразличную вещь, вступая с ней в загадочное отношение феноме­
властвует; он стремится к симпатии.
на и субстанции, он уловит одно и то же изменение, которое длит­
И с этой точки зрения сущность философии есть дух простоты.
ся, все время ускоряясь, как в мелодии, где все является становле­
Рассматриваем ли мы философский дух в нем самом или в его творе­
нием, но где само становление, будучи субстанциальным, не
ниях, сравниваем ли философию с наукой или одну философскую
нуждается в подпоре. Чем больше инертных состояний, тем больше
концепцию с другими, мы всегда обнаруживаем, что усложнение поверхностно, конструкция
-
второстепенна, синтез
-
это види­
мость: философствование есть простой акт.
мертвых вещей; лишь подвижность обеспечивает постоянство жиз­
ни. Подобное видение вещей, где реальность предстает непрерыв­
ной и нераздельной, и ведет к философской интуиции.
Чем больше мы проникнемся этой истиной, тем больше будем
Следовательно, чтобы прийти к интуиции, не обязательно вы­
склонны вывести философию за рамки школы и приблизить ее к
ходить за пределы чувств и сознания. Кант ошибался, утверждая
жизни. Конечно, позиция обыденного сознания, зависящая от стро­
это. Доказав с помощью решающих аргументов, что никаким уси­
ения органов чувств, интеллекта и языка, более близка к позиции
лием диалектики мы не сможем достичь потустороннего мира и
науки, чем к позиции философии. Я понимаю под этим не только
что действенная метафизика по необходимости была бы интуитив­
то, что общие категории нашего мышления те же, что и категории
ной, он добавляет, что этой интуиции мы лишены, а метафизика
науки; что великие пути, прочерченные нашими чувствами через
эта невозможна. Так бы и было на самом деле, если бы не суще­
непрерывную реальность, аналогичны тем, которыми пройдет на­
ствовало иного времени и изменения, нежели те, которые были
зрелое вос­
известны Канту и которые, впрочем, мы считаем необходимыми,
приятие; что обыденное знание и знание научное, предназначенные
ибо наше обычное восприятие не могло бы выйти за пределы вре­
ука; что восприятие
-
рождающаяся наука, а наука
-
для подготовки нашего воздействия на вещи, с необходимостью яв­
мени и постичь нечто неизменное. Но время, в котором мы есте­
ляются двумя сходными способами видения, хотя и различны по
ственно располагаемся, изменение, которое мы обычно наблюда­
точности и значению. Я хочу в особенности подчеркнуть, что обы­
ем,
денное знание, как и научное, вынуждено, и по тем же причинам,
обратили в прах, чтобы облегчить наше воздействие на вещи. Ис­
-
это время
и изменение,
которые наши чувства и сознание
брать вещи в распавшемся на куски времени, где мгновение, не
правим же то, что они сделали, вернем наше восприятие к его ис­
имеющее длительности, следует за мгновением, которое больше не
токам, и мы получим совершенно новое знание, не прибегая для
длится. Движение является для него серией положений, измене­
этого к новым способностям.
серией состояний.
Если такое знание станет всеобщим достоянием, это принесет
Оно исходит из неподвижности (как будто неподвижность не явля­
пользу не только умозрению. Повседневная жизнь может быть им
ется лишь видимостью, сравнимой с тем особым впечатлением,
согрета и освещена. Ибо мир, куда обычно вводят нас наши чув-
216
217
ние -
рядом качеств, становление в целом -
Мудрость сострадания, мудрость любви
ства и наше сознание, есть лишь тень его самого; и он холоден как
И.И. Блауберг
смерть. Все в нем устроено к нашему наибольшему удобству, но все
Анри Бергсон
существует в настоящем, которое словно бы постоянно начинается
вновь; и мы сами, искусственно сформированные по образу не ме­
нее искусственной Вселенной, наблюдаем себя в мгновенном, гово­
Один из родоначальников современной западной философии, Анри
рим о п~ошлом как об утраченном, видим в воспоминании факт
странны~и или во всяком случае чуждый - помощь, оказанную духу
и другими принадлежит к плеяде философов, стоявших «на перепутье»
Бергсон (1859-1941), наряду сВ. Дильтеем, О. Шпенглером, У. Джемсом
материеи. Если мы, напротив, Осознаем себя такими, какие мы есть,
двух столетий, двух философских традиций. Возникновение бергсонов­
в плотном и эластичном настоящем, которое мы можем бесконеч­
ской концепции знаменовало собой радикальный поворот во француз­
но раст~гивать назад, все больше и больше отодвигая экран, засло­
няю~ии нас от самих себя; если мы Осознаем и внешний мир таким,
какои он есть, не только поверхностно, в настоящий момент, но в
ской философии от позитивизма к интуитивизму, изменение способа
философствования, представления о целях и задачах философии.
Главной своей задачей Бергсон с самого начала считал создание
глубине, с ближайшим прошлым, которое давит на настоящее и за­
«позитивной метафизики», которая смогла бы возродить и обновить
печатлевает на нем свой порыв; словом, привыкнем видеть все вещи
традиционную философскую проблематику, вернуть философии ее
щее пробудится, мертвое возродится в нашем ожившем восприятии.
долгие годы господства позитивизма во Франции не могли в опреде­
sub specie аитиотз», - то напряженное тотчас расслабится, дремлю­
прежнее значение, оспаривавшееся позитивизмом. В то же время
То наслаждение, которое искусство приносит (и то лишь изредка)
ленной мере не сказаться на философской позиции самого Бергсона:
толь~о людям, избранным природой.и фортуной, философия, о ко­
отрицая позитивизм
торои идет речь, дала бы в любой момент нам всем, вдыхая новую
ципа опоры на факты. Отныне, по убеждению Бергсона, философия
жизнь в окружающие нас призраки и вновь пробуждая к жизни нас
самих. Тем самым она дополнила бы науку как в практике, так и в
теории. Наука со всеми своими практическими приложениями, на­
как теорию, он признавал оправданность
могла сохранить и упрочить свое положение,
пошатнувшееся
прин­
под на­
тиском частных наук, только став «позитивной», Т.е. неукоснительно
следующей фактам опыта. Эта установка заявила о себе уже в первых
целенными на удобство существования, сулит нам комфорт, самое
работах Бергсона; он оставался ей верен до конца, считая несомнен­
радость.
том, будь то опыт «непосредственных данных сознания» или опыт
большее - удовольствие. Но лишь философия могла бы дать нам
ным достоинством собственной философии именно согласие с опы­
христианских
мистиков.
Факты сознания, по преимуществу интересовавшие Бергсона в
первый период его творчества и проанализированные
«Опыт о непосредственных данных сознания»
память»
(1896), -
им в работах
(1889) и «Материя и
это факты особого рода. Бергсон исследует созна­
ние на глубинном, дорефлексивном уровне, где данные сознания не
искажены еще вмешательством интеллекта с его практически-целе­
сообразными установками. «Позитивная метафизика» в ранних рабо­
тах Бергсона приобретает форму «метафизики психологии»: здесь
анализируются философские основания психологии, основания не­
посредственного опыта, над которым надстраиваются остальные
формы активности и сознания человека. И хотя исследование созна­
ния в классической рационалистической традиции не прошло мимо
внимания Бергсона (он высоко оценивал, к примеру, идею Канта о
связи внутреннего чувства с временем), сам он стал одним из иници­
аторов иной философской традиции жизни, -
интуитивизма и философии
во многом определившей последующие пути движения фи­
лософской мысли. Рационализм, по Бергсону, витал в сфере абстрак­
тного, вневременного, рассуждая об идеях, а не о конкретных фактах,
218
219
Мудрость сострадания, мудрость любви
и.и. Блауберг. Анри Бергсон
и потому не смог понять значения двух основополагающих первич­
виде содержится то, что затем в образе выступит в виде отдельных,
ных фактов сознания: времени и свободы.
внешних друг другу частей. Схема «представляет динамически, в ста­
Время и свобода стали ключевыми темами ранней философии Бер­
новлении, то, что образы дают нам в статическом состоянии как за­
гсона. В «Опыте О непосредственных данных сознания» изложена кон­
конченное. Она бывает налицо и действует во время работы вызова
цепция длительности, которая перевернула традиционные философс­
образов, и сглаживается и исчезает позади вызванных образов, выпол­
кие представления о времени и свидетельствовала о существенном
нив свою роль-". Фактически это -
сдвиге в философском осмыслении и описании реальности. Время, по
Бергсон кладет в основание истинного познания. Интуиция, с его точ­
ки зрения, не нуждается в дальнейших обоснованиях, она самоочевид­
Бергсону, не есть нечто абстрактное, текущее независимо от нас: оно
та самая интуиция целого, которую
составляет внутреннюю суть нашего сознания, живет и звучит в нас,
на, в этом и заключается гарантия истинности базирующегося на ней
как «непрерывная мелодия нашей внутренней жизни». Эту мелодию
знания. Из подобных интуиций, непосредственно схватывающих пред­
нельзя разбить на отдельные моменты, как нет и изолированных состо­
мет в его целостности и динамическом становлении, складывается соб­
яний души, поддающихся измерению: все в ней взаимопереплетено,
ственно философское знание, способное не «врашаться вокруг пред­
все находится в динамически-напряженном синтезе, в процессе посто­
мета», как это делает интеллект, а постичь его подлинную суть.
янного творчества и изменения. А это значит, что сознание человека
Прообразы такого интуитивного знания мы находим, считает Бергсон,
нельзя изучать прежними методами, которыми пользуется ассоциатив­
и в своем повседневном опыте, и в художественном творчестве.
ная психология; здесь бессильна психофизика, при менявшая экспери­
В «Творческой эволюции» проблема интуиции рассматривается в
ментальные способы анализа сознания. Ведь в человеческой душе нет
ничего пространственного, протяженного, ничего количественного:
ином плане, в более широком контексте. Концепция интеллекта и
интуиции (а соответственно - науки и философии) обосновывается
есть лишь чистое качество, реальное время. Собственно говоря, дли­
с точки зрения теории эволюции, исходящей из идеи «жизненного
тельность, творчество, свобода, становление -
все это для Бергсона
порыва», В грандиозной картине эволюционного развертывания жиз­
синонимы, обозначающие качественную неповторимость, неисчерпа­
ненного порыва, становления мира и человечества интеллект и инту­
емость и целостность индивидуального сознания, неподвластную тра­
иция приобретают статус уже не просто разных способов познания,
диционным интеллектуальным методам исследования и постигаемую
но разных форм жизни, ход развития которых определяет и конкрет­
с помощью особой способности -
ные особенности человеческого рода. Преимущественное развитие
интуиции.
Понятие интуиции в отчетливом виде появилось у Бергсона в 1903 г.
интеллектуальных форм познания привело в конечном итоге, пола­
в работе «Введение в метафизику». Но идея об особом, непосредствен­
гает Бергсон, к появлению «погпо [аЬег» -
ном способе познания высказывалась Бергсоном раньше -
человека, производящего
в «Материи
искусственные орудия и подчиненного в своей деятельности практи­
И памяти», где дано, по существу, обоснование интуитивизма как фило­
ческим потребностям. Это во многом и стало причиной противоре­
софской системы, исходящей из первичных данных сознания. дальней­
чий современной цивилизации, озабоченной нуждами научно-техни­
шее развитие тема интуиции нашла в статьях, написанных Бергсоном в
ческого прогресса и упустившей из виду развитие духовной культуры.
начале ХХ в. и составивших впоследствии его сборники «Духовная энер­
Эволюционная концепция Бергсона приводит к важным культуроло­
гия»
гическим выводам, среди которых существенное место занимает
(1919) и «Мысль и движущееся» (1934), а также в «Творческой эво­
люции» (1907) - работе, принесшей Бергсону славу и вызвавшей резкий
взлет интереса к интуитивизму во Франции и других странах.
В статьях Бергсон главным образом продолжал философско-психо­
сформулированный Бергсоном идеал -
представление об «интуитив­
ном» человечестве, преодолевающем односторонность «Ьоmо [аЬег».
Этот идеал был конкретизирован впоследствии в «Двух источниках
проявились его качества мастера психологического исследования, спо­
морали и религии» (1932), где эволюционная концепция Бергсона по­
лучила дальнейшее обоснование. Центральные темы изложенной здесь
собного различать и описывать смену тончайших нюансов человечес­
эти ко-религиозной и культурологической теории «<открытое» и «закры­
логический анализ, начатый в ранних работах; здесь в полной мере
ких чувств. Писал ли он о бессознательном или памяти, о сновидении
тое» общество, «статическая» и «динамическая» мораль и религия) рас­
ные психологические этюды, зарисовки, эссе. В работе «Интеллекту­
смотрены с позиций христианского мистицизма, духовный опыт кото­
рого стал для Бергсона решающим в определении его собственных
альное усилие» он излагает концепцию «динамической схемы», допол­
философских установок и предпочтений. В «Двух источниках» на пер­
няющую и развивающую представление об интуиции. Динамическая
вый план выступила особая форма интуиции -
схема является как бы «предобразом», в котором в слитном, целостном
ние, неоднократно описанное христианскими мистиками в их свиде-
220
221
или восприятии произведений искусства -
это всегда были своеобраз­
религиозное пережива­
Мудрость сострадання, мудрость любви
тельствах о восприятии присугствия Бога. Опираясь на эти свидетель­
ства, Бергсон достроил до конца свою философско-эволюционную
концепцию, представив Бога как источник жизненного порыва. Чер­
ты же «интуитивного» человечества он обнаружил в «открытом» обще­
стве, объединяющем избранных личностей, моральных героев, проро­
ков, мистиков, ставших образцами жизни и поведения для окружавших
их людей.
Таким образом, интуитивизм Бергсона на разных этапах его фило­
софской деятельности углублялся и наполнялся новым содержанием.
Само понятие интуиции у Бергсона очень многозначно. Рассматривая
его в психологическом и гносеологическом планах, Бергсон способ­
ствовал расширению понятия рациональности, ставшему одним из су­
щественных признаков так называемого неклассического стиля фило­
софствования. Особые функции выполняет интуиция как одно из
направлений развития жизни в эволюционном процессе. В своеобраз­
ной динамической и органической картине мира, нарисованной Бер­
гсоном в «Творческой эволюции» И В нем алой степени вдохновившей
выдающихся эволюционистов ХХ в. -
П. Тейяра де Шардена и В. И.
Вернадского, человек непосредственно и нерасторжимо связан с ми­
ром посредством особых жизненных форм, высшей из которых явля­
ется интуиция. Кроме того, понятие интуиции несет в себе и мораль­
ный, практический смысл. Интуиция выступает у Бергсона не только
как познание, но и как миросозерцание, способ жизненной ориента­
ции человека, позволяющий ему постичь свою подлинную сушность,
осознать свою свободу и в соответствии с этим духовным опытом стро­
ить свою жизнь и отношения с другими людьми.
Высоко ставя интуицию в целом, Бергсон считал главным своим
И.И. Блауберг. Анри Бергсон
Спинозой, в какую бы эпоху она ни была высказана. В доказатель­
ство этого положения Бергсон подробно разбирает философию Бер­
кли. Не случайно в качестве примера взят именно Беркли: он при­
надлежал к числу мыслителей, особенно интересовавших Бергсона,
тех, с кем Бергсон чувствовал некую внутреннюю связь; его концеп­
ции Бергсон посвятил в начале века один из своих спецкурсов в
Коллеж де Франс.
Вероятно, с мнением Бергсона можно и нужно поспорить. Его
собственная философия, безусловно, продолжает многие и давние
философские традиции, без которых она просто не была бы возмож­
на (среди них назовем прежде всего традицию неоплатонизма). Но
дело здесь, скорее, в другом. Действительно, как часто мы подходим
к мыслителю с противоположными мерками: это взято у одного, то
заимствовано у другого -
и оказывается, что «король-то голый», ни­
чего своего не осталось. Мысль Бергсона и интересна этой выражен­
ной, быть может, в парадоксальной форме верой: своеобразие, ори­
гинальность, талант неразложимы на части, они просто либо есть,
либо их нет. Переплавленные в горниле философского творчества,
слитые с оригинальной мыслью, все влияния и предшествующие тра­
диции приобретают безусловно новое качество и новый смысл.
В «Философской интуиции» провозглашается принцип органичес­
кой целостности, особенно важный для Бергсона: философская систе­
ма, говорит он, это не механизм, не агрегат, состоящий из отдельных
частей, но организм со своей душой, которую должен постичь интер­
претатор. Темы, разбираемые Бергсоном, напоминают о Дильтее, о
Шпенглере; здесь тоже, по существу, исследуется проблема понимания
и истолкования духовных целостностей, феноменов культуры.
достижением «интуицию длительности», из которой выросла его соб­
ственная философская система. В глубине каждого философского
учения, по Бергсону, коренится первичная, исходная интуиция, оп­
ределяющая суть учения и его последующее развитие. Эта интуиция
не зависит от условий времени и места, не связана с эпохой, в кото­
рую она возникла, но вынуждена применяться к уже существующим
способам выражения. Этой теме посвящен публикуемый доклад Бер­
гсона на философском конгрессе в Болонье (1911), где он предЛОЖИЛ
оригинальный подход к исследованию истории идей; в докладе ярко
выразились представления Бергсона о сути философии и философс­
Примечания
Перевод с издания: Bergson Н. La репзёе et lе пюцуапг. Paris, 1966. Р. 117-142.
I Здесь имеется в виду концепция Плотина о восхождении души к Единому и
нисхождении Единого в чувственный, материальный мир. - Прим. пер.
2 «Сейрис,
или Цепь философских размышлений и исследований» -
Беркли. -
Прим. пер.
3 С точки зрения длительности
4
(лат.). -
Прим. пер.
Бергсон А. Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1913-1914. Т. 4. С. 154.
кого творчества, об особенностях историко-философского процесса,
об отношении философии и науки.
Неважно, сказал Бергсон, когда именно жили Декарт, Спиноза
или Беркли, какие идеи предшествовавших и современных филосо­
фов они использовали. Важно лишь то, что они в итоге смогли выра­
зить, а это была всегда основная мысль, выросшая из их первичной
интуиции. И эта мысль и делает Декарта -
222
Декартом, а Спинозу -
223
работа Дж.
Мудрость сострадания, мудрость любви
Карл Ясперс
Введение в философию
к. Ясперс. Введение в философию
ходимо связано с самой ее приролой, Тот вид определенности, к ко­
торому стремятся в философии, не есть научный, Т.е. равнозначный
для всякого рассудка; это
-
удостоверенность, в подтверждении ко­
торой участвует человек всем своим существом. В то время как объек­
том научного познания становятся отдельные предметы, знание о ко­
торых вовсе не обязательно для каждого, в философии речь идет о
бытии как целом, что затрагивает человека в качестве человека, об
истине, которая там, где она проявляется, открывает много больше
любого научного постижения.
Философия на современном этапе связана, правда, с науками. Она
имеет своим условием научные знания на той стадии развития, кото­
1. Что есть философия?
Вопрос о том, что есть философия и чего она стоит, всегда вызывает
споры и дискуссии. От философии ждут нешаблонных, ярких в своей
необычности разъяснений или же равнодушно отстраняют ее от себя
рой они достигли в соответствующую эпоху. Но истоки у смысла фи­
лософии иные. Философия возникает до всякой науки, там, где люди
пробуждаются и начинают мыслить.
Эту философию без науки мы представим на примере некоторых
примечательных явлений.
как беспредметное мышление. На нее, преисполнившись робостью,
Во-первых. Едва ли не каждый человек считает себя способным
взирают как на результат значительных усилий неординарных людей
выносить суждения о вещах философских. Признано, что условием
или же презирают ее как никому не нужные умствования фантазеров.
В сознании людей философия выступает как то, что касается каждого,
и потому в основе своей она должна была бы быть простой и понят­
понимания в области научного знания является соответствующее
обучение, владение методом; в то же время в отношении Философии
выдвигаются притязания на то, чтобы без каких-либо условий уча­
ной; либо же ее считают такой трудной, что занятие ею представляет­
ствовать в сотворении философии и говорить от ее имени. Собствен­
ся делом безнадежным. То, что выступает под именем философии,
ное человеческое бытие, жизненный путь людей и их личный опыт
действительно дает основание для столь противоположных суждений.
расцениваются как достаточная предпосылка для этого.
Для человека, приверженного науке, самым скверным в филосо­
фии оказывается то, что она вовсе не дает результатов, пригодных для
всеобщего употребления, не дает того, что можно знать и чем, следо­
вательно, можно владеть. В то время как наука в сфере своей деятель­
Следует согласиться с тем, что Философия должна стать доступной
каждому. Ведь самые сложные и запутанные пути философии, кото­
рыми идут люди, специально занимающиеся философией, имеют
смысл только тогда, когда они вливаются в человеческое бытие, ко­
ности добилась строго определенных и признанных всеми результа­
торое определяется тем, насколько оно уверено в бытии и через него
тов познания, философия, несмотря на тысячелетние усилия, не
в самом себе.
достигла этого. Действительно, в философии нет единодушия в опре­
делении того, что можно трактовать как окончательно познанное. То,
что в силу необходимости признается каждым человеком, обретает
тем самым статус научного знания; оно не является более философи­
ей, а соотносится с определенной областью познаваемого.
Философскому мышлению, ко всему прочему, не свойственна, как
это имеет место в научном знании, вовлеченность в некий прогресси­
рующий процесс. Разумеется, мы ушли значительно дальше Гиппок­
рата, греческого врачевателя. Но вряд ли у нас есть основания говорить
о том, что мы превзошли Платона. Только в области научных данных,
которые он использует, мы добились преимущества. В философство­
вании же как таковом мы, быть может, едва ли приблизились к нему.
То, что в отличие от образа какой-либо конкретной науки тот или
иной образ философии не находит единодушного признания, необ-
224
Во-вторых. Философское мышление должно постоянно оставаться
изначальным. Каждый человек должен осуществлять его самостоя­
тельно.
Замечательным свидетельством того, что человек как таковой фи­
лософствует изначально, являются вопросы детей. Отнюдь не редко
из уст ребенка мы слышим то, что по своему смыслу непосредствен­
но восходит к глубинам философствования. Приведу примеры.
Ребенок удивляется: «Я все время пытаюсь думать, что я -
это
другой, но всегда оказывается, что это снова я». Этот мальчик каса­
ется истока всякой достоверности -
сознания бытия в самосознании.
Его поражает загадка бытия своего Я, того, что нельзя понять ни из
чего иного. Он стоит, вопрошая, у этой границы.
Другой ребенок слушает историю сотворения мира: вначале Бог
создал небо и землю ... и тут же спрашивает: «Что же было до начала?«
15 - 3436
225
Мудрость сострадаиия, мудрость любви
к. Ясперс. Введеиие в философию
Этот мальчик ощутил беспредельность дальнейшего вопрошания, не­
бы обрести объективное значение; хотя бывают и исключения, как в
удержимость разума, узнал, что для него окончательный, подводящий
случае с поэтом Гёльдерлином или с художником Ван Гогом. Но тот,
кто при этом присутствует, не может освободиться от впечатления,
черту ответ невозможен.
Во время прогулки на лесной опушке девочке рассказывают сказ­
будто он видел, как срывалось покрывало с нашей обыденной жизни.
ку об эльфах, которые по ночам водят там хороводы ... «Но ведь их
Бывает, что и здоровый человек в момент пробуждения ото сна пере­
нет ...» Тогда ей рассказывают о реально существующих вещах, о дви­
живает глубокую тревогу, как если бы перед ним раскрылись тайные
жении Солнца, о вращении Земли, приводят доводы, которые гово­
смыслы, которые при полном пробуждении исчезают, и остается
рят о шарообразности Земли и о ее вращении вокруг самой себя ...
только ошущение того, что он уже никогда не проникнет в них. Есть
«Ах, это ведь неправда, -
глубокий смысл в высказывании: дети и сумасшедшие говорят исти­
говорит девочка и топает ногами по зем­
Земля стоит крепко. Я верю только тому, что вижу». На это ей
ну. Но творящая изначальность, которой мы обязаны великими фи­
говорят: «Тогда ты не веришь в Бога, его ты ведь тоже не можешь ви­
лософскими мыслями, принадлежит не им, а тем отдельным лично­
деть». Девочку это озадачивает, но затем она очень решительно заяв­
стям, которые в своей непосредственности и независимости в
ляет: «Если бы его не было, тогда бы ведь и нас совсем не было». Этот
качестве немногих великих умов являлись в ходе тысячелетий.
ле, -
ребенок оказался охвачен изумлением перед тут-бытием: оно не обус­
В-четвертых. Так как человек не может обойтись без философии,
ловлено самим собой. И он постиг различие в вопрошании: направ­
она неизменно наличествует в общественной жизни, в унаследован­
лено ли оно на предмет, существующий в мире, или на бытие и наше
ных от прошлого пословицах, в известных изречениях, в господству­
тут-бытие в целом.
юших убеждениях, как, например, в языке просветительства, полити­
Другая девочка идет в гости и поднимается по лестнице. Она ви­
ческих верованиях, но прежде всего, с самого начала истории
-
в
дит, как все вокруг постоянно меняется, проплывает мимо, исчезает,
мифах. От философии нельзя уйти. Вопрос только в том, осознана
словно этого вовсе не было. «Но ведь должно же существовать что-то
она или нет, хороша или плоха, запутана она или ясна. Кто отверга­
прочное ... то, что я здесь и сейчас поднимаюсь по ступенькам к
ет философию, тот и сам занят философией, не осознавая этого.
тете, -
это я хочу удержать». Беспомощность, удивление и испуг пе­
ред универсальной преходящестью, исчезновением пытается найти
Что же в этом случае есть философия, которая проявляется столь
универсально и заявляет о себе в столь необычных образах?
Греческое слово «философ»
для себя выход.
(Philosophos) образовано в противовес
Тот, кто задался бы целью собрать все это воедино, мог бы расска­
слову «софос». Оно означает: любящий познание (суть вещей), в от­
зать о богатой детской философии. Возражение, что дети могли ра­
личие от того, кто, обладая знанием, называл себя знающим. Этот
нее слышать все это от родителей или от других, явно нельзя считать
смысл слова сохраняется до сегодняшнего дня: поиск истины, а не
серьезным. Следующее возражение, что эти дети не развивают далее
обладание истиной составляет суть философии, даже если она часто
свое философствование и что, стало быть, такие высказывания могут
предавала это в угоду догматизму, т.е. выраженному в предложениях
быть только случайными, упускает из виду следующий факт: дети ча­
конечному, завершенному и наставническому знанию. Философия
сто обладают гениальностью, которая утрачивается по мере взросле­
означает быть в пути. Ее вопросы более сущностны, чем ее ответы, и
ния. Все выглядит так, словно мы с годами становимся пленниками
каждый ответ превращается в новый вопрос.
Но это в-пути-бытие -
условностей и мнений, попадаем в мир масок, где не существует ни­
судьба человека во времени -
таит в себе
каких вопросов, теряя при этом непосредственность ребенка. Ребе­
возможность глубокого удовлетворения, а в высшие мгновения -
нок еще живет с открытыми глазами, он чувствует, видит и спраши­
вершенства. Таковое никогда не окажется внутри выразимого знания,
со­
все это вскоре от него уходит. Он теряет то, что в какой-то миг
предложений и утверждений, ибо оно обретает свое место в истори­
ему открылось, и удивляется, когда взрослые сообщают ему впослед­
ческом осуществлении (Verwirklichkeit) бытия человека, которому от­
ствии по своим записям, что он говорил и о чем спрашивал в детстве.
крывается само бытие. Обрести эту действительность (Wirklichkeit) в
вает -
В-третьих. Изначальное философствование проявляется как у де­
тей, так и у душевнобольных. Временами (правда, довольно редко)
ситуации, в которой в тот или иной момент оказывается человек, -
в этом суть философствования.
случается так, будто срывается покров и проникновенная истина за­
Продвигаться вперед в поиске или обретать спокойствие и завер­
являет о себе. При некоторых душевных заболеваниях на начальной
шенность мгновения - это не определения философии. В филосо­
фии нет ничего вышестоящего, ничего второстепенного. Ее нельзя
вывести из чего-либо другого. Всякая философия определяет себя
стадии могут иметь место метафизические откровения чрезвычайного
характера, однако по своей форме и языку они далеки от того, что-
226
15'
227
Мудрость сострадания, мудрость любвн
самое посредством своего осуществления. Узнать, что есть филосо­
фия, можно лишь путем испытания, из собственного опыта. Тогда
философия -
одновременно осуществление живой мысли и рефлек­
сия по поводу этой мысли, или деяние и говорение по поводу оной.
Только собственное усилие, испытание помогут воспринять то, что
нам в мире встречается как философия.
Но мы можем привести и другие формулировки относительно
смысла философии. Ни одна из них не исчерпывает этого смысла, и
ни одна не оказывается единственной. От древнейших времен до нас
дошло следующее: философия (согласно ее предмету) есть познание
божественных и человеческих вещей, познание сушего как сущего.
далее (согласно ее цели) она есть учение умирания, есть стремление
мысли к обретению блаженства, уподобление божественному, нако­
нец, она (по своему объемлющему смыслу) есть наука всех наук, ис­
кусство всех искусств, наука вообще, не направленная на какую-то
отдельную область.
Сегодня о философии, видимо, возможно говорить в следующих
формулировках; смысл ее в том, чтобы:
узреть действительность в ее истоках;
охватывать действительность так, как я, мысля, обхожусь с самим
собой посредством внутреннего действия;
ко различным образом интерпретировали мир, дело, однако, заклю­
чается в том, чтобы его изменить. И тот и другой типы мышления
считали философию вещью опасной, так как она, дескать, разлагает
порядок, требует духа независимости и тем самым - возмущения и
неповиновения, она вводит в заблуждение и отвращает человека от
его реальной задачи. Заставить философию угаснуть - это желание
наличествует как у сил, вовлекающих нас в высвеченную божествен­
ным откровением потусторонность, так и у власти безбожной посю­
сторонности, которая все требует только для самой себя.
К этому добавляется свойственное здравому человеческому рас­
судку элементарное требование полезности, которому философия не
удовлетворяет. Фалес, которого считают древнейшим из греческих
философов, был осмеян служанкой, видевшей, как он упал в коло­
дец наблюдая за звездным небом. Почему он ищет столь удаленное,
если он так неловок в делах самых обыденных и знакомых!
Философия, таким образом, стоит перед необходимостью оправды­
вать себя. Это невозможно. Она не может оправдывать себя, исходя из
чего-то такого, на что она, в силу своей пригодности, имеет, мол, пра­
во. Единственное, что она может, - это обращаться к силам, которые
в действительности подвигают каждого человека к философствованию.
Ей должно знать, что она занимается лишенным цели, свободным от
вопроса о пользе и вреде в мире делом человека как такового и что она
открывать себя простору объемлющего;
в любящей борьбе вступать в коммуникацию, идущую от челове­
ка к человеку, опосредствованную смыслом истины;
терпеливо и неустанно сохранять разум бодрствующим как перед
тем, что есть наиболее чуждого, так и перед тем, что вступает в борьбу.
Философия -
к. Ясперс. Введение в философию
ЭТО то, посредством чего человек становится са­
будет осуществлять себя, пока живут люди. Далее, враждебные фило­
софии силы не могут не мыслить присущий им самим смысл и созда­
вать затем целенаправленные мыслительные конструкции, как бы за­
меняющие философию, но в действительности подчиняюшиеся
намеренному воздействию: это такие силы, как марксизм, фашизм. Но
мим собой, в то время как он становится сопричастным действи­
и эти мыслительные конструкции подтверждают неизбежность фило­
тельности.
софии для человека. Философия присутствует всегда.
Хотя философия, будучи выражена в форме простых и действен­
ных мыслей, способна взволновать любого человека, даже ребенка, ее
сознательная разработка есть задача, никогда не завершающаяся и
Она не может бороться, не прибегает к доводам в свою защиту, но
она может сообщать себя. Философия не оказывает сопротивления
там, где ее отвергают, она не торжествует там, где ей внимают. Фи­
каждый раз возникающая вновь, постоянно осуществляющая себя
лософия живет в состоянии единодушия, которое в лоне человечества
как присутствующее в настоящем целое; такая философия является
может соединять всех со всеми.
нам в произведениях великих философов и как их отголосок -
у ме­
нее значительных мыслителей. Сознание этой задачи будет жить в
какой угодно форме, пока люди остаются людьми.
Философия сегодня не впервые подвергается радикальным напад­
кам и отрицается в целом как ненужная и вредная. К чему она нам?
Она ведь окажется несостоягельной в годину испытаний.
Церковно-авторитарный способ мышления отринул самостоя­
тельную философию, так как она якобы отдаляет людей от Бога,
обольщает земным, обращаясь к ничтожному, портит душу. Полити­
ко-тоталитарный способ мышления предъявил иск: философы толь-
228
Философия с большой буквы в систематически разработанной вза-
имосвязи уже два с половиной тысячелетия существует на Западе, в Ки­
тае и в Индии. Мы слышим голос великого предания, обращенный к
нам. Многоликость философствования, противоречия и исключающие
друг друга притязания на истину не в состоянии помешать тому,~что в
основе философии действует нечто Единое, что не является ничьеи соб­
ственностью и вокруг чего во все времена сосредоточиваются все серь­
езные усилия: некая вечная философия, philosophia perennis. Мы не мо­
жем оторваться от этого исторического основания нашего мышления,
если хотим мыслить с самым ясным сознанием и сущностно.
229
Мудрость сострадания, мудрость любви
2. ИСТОКИ фИЛОСОфии
История философии как методическое мышление имеет своим нача­
лом время, отстоящее от нас на два с половиной тысячелетия,
а как
мифологическое мышление она существовала много раньше.
Но начало -
К. Ясперс. Введение в философию
ничто не устоит, но которое, в свою очередь, не может сделать и шага
вперед, либо задаваясь вопросом: где же обрести уверенность, непод­
властную никакому сомнению и способную выдержать любую добро­
совестную критику?
Знаменитое выражение Декарта «Я мыслю, следовательно, суще­
это нечто иное, чем исток. Начало исторично и не­
ствую» было для него неоспоримо достоверным, даже если все другое
сет последующим поколениям растущее множество предпосылок че­
он ставил под сомнение. Ведь даже собственное полное заблуждение
рез посредство уже проделанной мыслительной работы. Исток же _
в познании, которого я, быть может, не замечаю, не может вводить
это всегда родник, откуда исходит импульс к философствованию.
Лишь благодаря этому импульсу философия данной эпохи становится
сущностной и бывает понята предшествующая философия.
Это изначальное - многолико. ИЗ удивления следуют вопрос и по­
знание, из сомнения в познанном -
критическая проверка и полная
меня в заблуждение также относительного того, что я ведь суще­
ствую, даже если мое мышление находится на ложном пути.
Сомнение в качестве методического сомнения становится источ­
ником критической проверки любого знания. Отсюда следует: без ра­
дикального сомнения не может быть истинного философствования.
уверенность, из потрясения человека и сознания его потерянности
Но решающая проблема заключается в том, как и где посредством
возникает вопрос о нем самом. Рассмотрим сначала эти три мотива.
сомнения как такового возводится фундамент достоверности.
Во-первых. Платон говорил, что исток философии есть удивление.
Наш глаз «сделал нас причастными зрелищу звезд, солнца и небесного
свода». Это созерцание дало нам «потребность в исследовании Вселен­
ной. Из этого для нас выросла философия, величайшее благо, которое
было даровано богами смертным людям». Аристотель, со своей сторо­
ны, утверждал: «Ибо удивление есть то, что толкало людей к философ­
ствованию: вначале они удивлялись, когда сталкивались со странными
И в-третьих. Посвятив себя познанию предметов в мире, осуще­
ствлению сомнения как пути к достоверности, я оказываюсь при ве­
щах, помышляю не о себе, не о своих целях, счастье, благополучии.
Скорее, я самозабвенно удовлетворен процессом этого познания.
Все это меняется, когда я начинаю осознавать себя самого в сво­
ей ситуации.
Стоик Эпиктет говорил: «Исток философии -
В обнаружении соб­
вещами, со временем постепенно шли дальше, задавая вопросы о пре­
ственных слабости и бессилия», Каким образом я помогу себе в своем
вращениях луны, солнца, звезд и о возникновении Вселенной».
бессилии? Его ответ был таким: если все, что не находится в моей
Удивление настоятельно ведет к познанию. В удивлении я осоз­
наю свое незнание. Я ищу знание, но ради самого знания, а не «в
силу какой-то общей потребности».
Философствование - это как освобождение от стесненности жиз­
ненными потребностями. Пробуждение осуществляется в свободном
от цели взирании на вещи, на небо и мир, в вопросах: что это все оз­
начает и откуда все это происходит, -
вопросах, ответ на которые не
власти, я стану рассматривать как безразличное для меня в его необ­
ходимости и, напротив, все, что зависит от меня, а именно характер
и содержание моих представлений, посредством мышления приведу
в состояние ясности и свободы.
Внимательно всмотримся в наше положение как людей. Мы посто­
янно переживаем какие-то ситуации. Ситуации меняются, возникают
новые обстоятельства. Если их упустить, они более не возвращаются.
должен быть направлен на практическую пользу, но приносит удов­
Я могу сам работать над изменением ситуации. Но есть ситуации, ко­
летворение сам по себе.
торые неизменны в своей сути, если даже меняется их сиюминутный
Во-вторых. Едва мои удивление и изумление нашли удовлетворе­
ние в познании сущего, как вскоре заявляет о себе сомнение. Хотя
объем знаний и растет, но при критической проверке ничто не оста­
облик, и их всеодолевающая сила как бы скрыта под покровом; это: я
должен умереть, я должен страдать, я должен бороться, я во власти
случая, на мне неумолимо лежит вина, я к ней причастен. Эти основ­
ется несомненным. Чувственные восприятия обусловлены нашими
органами чувств и обманчивы, во всяком случае, они не совпадают с
ями. То есть это ситуации, выйти из которых, перешагнуть через кото­
тем, что вне меня, независимо от моего восприятия, существует само
рые мы не в состоянии, мы не можем их изменить. После удивления
по себе. Формы, в которых мы мыслим, при надлежат нашему чело­
веческому рассудку. Они сплетаются в неразрешимые противоречия.
ные ситуации нашего тут-бытия мы называем пограничными ситуаци­
и сомнения осознание этих пограничных ситуаций есть глубинный
исток философии. В простом тут-бытии мы часто отстраняемся от них,
Повсюду утверждения противопоставлены утверждениям. Философ­
закрывая глаза и живя так, словно их нет. Мы забываем, что мы дол­
ствуя, я прибегаю к сомнению, пытаюсь радикально воплотить его в
жизнь, но либо в жажде отрицания путем сомнения, перед которым
жны умереть, забываем о нашей вине и о том, что мы отданы на про­
230
231
извол случая. И тогда мы имеем дело лишь с конкретными ситуация-
Мудрость сострадания, мудрость любви
к. Ясперс. Введение в философию
ми, которые мы обращаем себе на пользу и на которые реагируем,
никакой абсолютной надежности. Ибо то, в виде чего она к нам об­
строя планы и действуя в мире, подталкиваемые интересами нашего
рашена, все есть дело рук человеческих, нигде не зрим Бог в мире.
тут-бытия, На пограничные же ситуации мы реагируем, либо вуалируя
их, либо, если мы их действительно постигаем, через отчаяние и вос­
становление: мы становимся самими собой в преображении нашего
сознания бытия.
Попробуем уяснить для себя наше положение людей иным обра­
зом, исходя из ненадежного бытия мира.
Если мы не задаемся вопросом о мире, то мы принимаем его про­
сто как бытие. В счастливые моменты нашей жизни мы ликуем, пол­
ны бездумного доверия, не знаем ничего, кроме нашего настояшего.
В моменты боли, слабости, бессилия мы испытываем отчаяние. И
когда все это пережито, и мы сами живы, мы вновь позволяем себе
безоглядно скатываться в безмятежную жизнь.
Но в результате этого опыта человек поумнел. Угроза заставляет
Традиция в то же время всегда остается вопросом. Имея ее в поле
зрения, человек постоянно должен из собственного истока находить
то, что для него есть достоверность, бытие, надежность. Но в нена­
дежности миробытия, в его совокупности есть некий предостерегаю­
щий знак. Он запрещает искать в мире конечное удовлетворение; он
указывает на иное. Пограничные ситуации -
ненадежность мира -
смерть, случай, вина и
говорят мне о крахе. Что же я предпринимаю
перед лицом этого абсолютного краха -
ибо при честной позиции в
отношении настоящего я не могу не видеть его?
Совет стоика положиться исключительно на собственную свободу в
независимости мышления оказывается недостаточным. Стоик заблуж­
дался, когда он недостаточно радикально оценивал бессилие человека.
Он не распознал зависимого характера мышления, которое само по себе
его обезопасить себя. Овладение природой и человеческое сообще­
лишено содержания, обусловлено тем, что ему дано, не учел он также
ство должны гарантировать тут-бытие.
возможности безумия. Стоик оставляет нас безутешными перед лицом
Человек завладевает природой, чтобы поставить ее себе на служ­
бу; природа, благодаря познанию и технике, должна стать надежной.
И все же в деле овладения природой остается элемент непредсказу­
голой независимости мышления, так как это мышление лишено всякого
содержания. Он оставляет нас без надежды, потому что здесь отсутству­
ют всякая попытка обратиться к спонтанности внутреннего преодоле­
емости и тем самым сохраняется постоянная угроза, а затем и возмож­
ния, возможность осуществления чего-либо через посредство самоотда­
ность неудачи в целом: тяжелый мучительный труд, старость, болезнь и
чи в любви, нет пребывающего в надежде ожидания возможного.
смерть устранить нельзя. Вся нынешняя надежность подчиненной при­
роды есть лишь частный случай в рамках обшей ненадежности.
И люди объединяются в сообщество, чтобы ограничить бесконеч­
ную борьбу всех против всех и в итоге исключить ее вовсе; во взаи­
мопомощи человек хочет обрести уверенность.
Но и здесь существует предел. Только в таком государстве, где каж­
дый гражданин относится к другому так, как этого требует абсолютная
солидарность, могли бы быть обеспечены в целом справедливость и
свобода. Ибо только тогда другие, случись несправедливость, выступа­
Но то, чего хочет стоик, есть подлинная философия. Исток в по­
граничных ситуациях дает основополагающий импульс для того, что­
бы в крахе отыскивать путь к бытию.
Решающим для человека является то, как он познает неудачу: ос­
тается ли она для него сокрытой и всей своей тяжестью обрушивается
на него фактически на финише, подавляя его, или он способен ви­
деть ее в неприкрытости и постоянно осознает ее как границу свое­
го тут-бытия; прибегает ли он к фантастическим решениям и успоко­
ительным заверениям или честно переносит все в молчании перед
ют против нее как один. Но такого никогда не было. В действительно­
необъяснимым. То, как человек переживает свое поражение, обосно­
сти это -
вывает его становление.
всегда ограниченный круг людей или же только единицы,
которые в исключительных ситуациях, в том числе в момент бессилия,
действительно поддерживают друг друга. Никакое государство, ника­
кая церковь, никакое общество не предоставляют абсолютной защиты.
В пограничных ситуациях перед человеком обнаруживается либо
Ничто, либо для него становится ощутимым то, что вопреки и поми­
мо всего исчезающего в миробытии является подлинным. Даже отча­
Такая защита оставалась прекрасным заблуждением спокойных вре­
яние, в силу своей фактичности, в силу того, что оно возможно в
мен, когда этот предел оставался завуалированным.
мире, становится указателем, выводящим за пределы мира.
НО общей ненадежности мира все же противостоит иное: в мире
Иными словами: человек ищет спасения. Спасение предлагают
есть нечто достоверное, вызывающее доверие, несущее основание:
великие, универсальные религии спасения. Их отличительный при­
родина и ландшафт - родители и прародители - братья, сестры и
друзья - супруга. Есть историческое основание традиции, живущее
знак -
в родном языке, в вере, в творчестве мыслителей, поэтов и художни­
лософия дать не в состоянии. И все же всякое философствование есть
ков. Но и эта совокупная традиция не дает никакой безопасности,
232
объективная гарантия истины и реальности спасения. Их путь
ведет к акту морального обращения отдельной личности. Этого фи­
преодоление мира, аналог спасения.
233
Мудрость сострадания, мудрость любви
Обобщим сказанное: исток философствования находится в удив­
лении, в сомнении, в сознании потерянности. В каждом случае оно
начинается с переживаемого человеком потрясения,
и всегда, исхо­
дя из этого состояния и устремляясь вовне, он ищет цель.
Платон и Аристотель искали, исходя из опыта удивления, суть
бытия.
Декарт в бесконечности неизвестного искал строго достоверное.
Стоики в муках тут-бытия искали покой души.
Каждая из этих попыток решить задачу содержит свою истину, об­
лаченную в соответствующее историческое одеяние своих представ­
лений и своего языка. Усваивая это историческое, мы пробиваемся к
тем истокам, которые еще присутствуют в нас.
Порыв устремляется к надежной опоре, к глубинам бытия, увеко­
вечиванию.
Но, быть может, ни один из этих истоков и для нас не является
уходящим в самую изначальность, безусловным. Открытость бытия
нашему изумлению дает нам возможность перевести дух, но и вызы­
вает в нас искушение уйти от человека и впасть в чистую, чарующую
метафизику. Сфера принуждаюшей достоверности ограничена ори­
ентированием в мире посредством научного знания. Неколебимую
твердость души в стоицизме мы воспринимаем только как переход в
ситуацию беды, как спасение на пороге полного упадка, но сама эта
твердость остается без содержания, без жизни.
Три действенных мотива -
удивление и постижение, сомнение и
достоверность, потерянность и самостановление
-
не исчерпывают
того, что волнует нас в современном философствовании.
В эту эпоху радикальнейшего исторического перелома, невидан­
ного распада и лишь смутно представляемых шансов три до сих пор
действовавших мотива хоть и сохраняют свое значение, но не явля­
ются достаточными. Теперь они связаны условием -
условием КОМ­
муникации между людьми.
До наших дней в истории существовало само собой разумеющееся
единение человека с человеком в надежных сообществах, институтах,
во всеобщем умонастроении. И одинокий в своем одиночестве как бы
ощущал поддержку. Ныне распад наиболее заметен в том, что все
больше людей не понимают друг друга, встречаются и расходятся в
разные стороны, равнодушные друг к другу; в том, что верность и чув­
ство общности более не являются чем-то бесспорным и надежным.
Теперь для нас та общая ситуация, которая фактически существо­
вала всегда, становится решающе важной: а именно, что я могу быть
с другими единым в истине и могу не быть; что моя вера именно в
момент, когда я осознаю себя, наталкивается на иную веру: что, как
кажется, где-то на границе всегда остается только борьба без надеж­
ды на единство, с порабощением или уничтожением как итогом; что
234
К. Ясперс. Введение в философию
мягкость и непротивление ведут безверных или к слепому подчине­
нию или к упрямому протесту -
все это не столь неэиачительно и
несущественно.
Все это могло бы быть таковым, если бы для меня, пребывающе-
го в изоляции, существовала истина, которая была бы для меня дос­
таточной. То страдание от недостаточной коммуникации и то един­
ственное в своем роде удовлетворение в подлинной коммуникации
сделало бы нас в философском смысле не такими ранимыми, если бы
я для себя самого, в абсолютном одиночестве, был уверен в истине.
Однако я есмь только с другим, один я -
Коммуникация -
ничто.
не просто от рассудка к рассудку, от духа к духу, а
от экзистенции к экзистенции - обретает свое безличностное содержа­
ние и значение только в качестве медиума. Оправдания и нападки в
этом случае служат не утверждению своей власти, а сближению. Борь­
ба эта - любящая борьба, в ходе которой каждый обезоруживает себя
перед другим. Достоверность подлинного бытия присутствует един­
ственно в той коммуникации, в которой человек свободно противобор­
ствует свободе посредством сотрудничества с другим, где всякое совме­
стное пребывание с другим есть только первый шаг, но что касается
решающих вопросов, то и от того и от другого требуется все, вопроша­
ние требует дойти до самых корней. Только в коммуникации выкрис­
таллизовьшается и осуществляет себя вся другая истина, единственно в
ней я есмь я сам, я не просто живу, а осуществляю жизнь. Бог являет
себя лишь не прямо, и не без любви человека к человеку; принуждаю­
щая достоверность частична и относительна, подчинена целому; сто­
ицизм превращается в бессодержательную и закосневшую установку.
Основная философская установка, мыслительное содержание ко­
торой я до вас довожу, коренится в озабоченности по поводу отсут­
ствия коммуникации, в стремлении к подлинной коммуникации и в
возможности любяшей борьбы, которая объединяет глубинным обра­
зом одно самобытие с другим самобытием.
И это философствование сосредоточено одновременно в тех трех
видах философской озадаченности, которые все поставлены перед
условием: что они значат для коммуникации, идущей от человека к
человеку, помощники они ей или враги.
Итак, хотя исток философии и обретается в способности удивляться,
в сомнении, в опыте пограничных ситуаций, но в конечном счете, вклю­
чая все это в себя, он - в воле к подлинной коммуникации. Это с само­
го начала проявляется уже в том, что вся философия принуждает к обще­
нию, выражает себя, хотела бы быть услышанной, что ее сущность есть
сама сообщаемость, а эта последняя неотторжима от бытия истинного.
Лишь в коммуникации достигается цель философии, когда нахо­
дит окончательное обоснование смысл всех целей: постижение бы­
тия, раскрытие любви, осуществление спокойствия.
235
Мудрость сострадания, мудрость любвн
П.С. Гуревич
Философия в контексте человеческого существования
П.С. Гуревич. Философия в контексте человеческого существования
го, глубокого и одаренного из всех философов, о человеческой жизни ка­
жутся Попперу отталкивающими и поистине шокирующими. В той же
мере английский философ критически рассматривает и рационалистичес­
кую традицию, ее он пытается оградить от стихии страстей.
Понимание философии Ясперсом в той или иной степени освещалось
Ясперс, напротив, убежден в том, что специфическое объективное
в отечественной литературе различными исследователями, в том числе
знание о вещах и о себе как о существовании необходимо человеку для
п.п. Гайденко, М.А. Кисселем, З.И. Кодуа, ТА. Кузьминой, З.Ю. Со­
его деятельности во всех ситуациях и при любой профессии. Но объек­
ловьевым и др. Однако узловые моменты этой его концепции не полу­
тивного знания абсолютно недостаточно. Ибо оно становится осмыс­
чили достаточного истолкования. Между тем проблемы, поставленные
ленным лишь в том, кто им обладает. Лишь мое собственное воление
немецким мыслителем, -
практична ли философия? возможна ли фи­
определяет, как я это знание использую. Поэтому, согласно Ясперсу, то,
лософия без науки? как отличить философию от нефилософии? приобретают особую значимость в контексте современных дискуссий.
Философия, по мнению Ясперса, проявляется универсально и об­
что действительно происходит, может быть изменено не улучшением
наруживает себя в уникальных образах. Он вместе с тем отмечает, что
он осознает себя в своем мире, содержание того, что его удовлетворяет.
философская истина не может рассматриваться как единственная в
мире. Наука и религия также претендуют на раскрытие картины мира.
В анализе научного познания и религиозной веры как раз и проступает
философии. Он обращается к стоической традиции, предлагая нам ос­
объективного знания, но посредством бытия человека. Истоком того,
что он совершает, служит его внутреннее отношение, способ того, как
Вот почему Ясперс рассматривает еще одну, третью, версию генезиса
мыслить критически-тупиковые, Т.е. пограничные, ситуации. Речь идет
предназначение философии, ее специфичность. Прослеживая истоки
о таких положениях, выйти из которых мы не в состоянии. Осознание
философии, Ясперс обращается не только к этимологии слова. Он
этих пограничных ситуаций, после удивления и сомнения, -
подлин­
ищет зарождение философии в человеческой субъективности, в нео­
ный исток философии. В просто м тут-бытии мы часто отстраняемся от
бычных свойствах, присущих человеку как живому существу. Вывод
Ясперса окончателен: человек не может обойтись без философии.
Однако какие человеческие свойства позволяют вызвать к жизни
философию? Ответ на этот вопрос дает Ясперсу основание для опре­
них, закрывая глаза и организуя жизнь так, будто их нет.
деленной типологии, в рамках которой европейская философия де­
Согласно Ясперсу, человек отрезан от своих корней, он видит себя
лишь в исторической ситуации человеческого бытия и чувствует, что
не может сохранить бытия. Что я предпринимаю перед лицом абсо­
лютной неудачи? Совет стоика таков: положиться исключительно на
монстрирует различные версии генезиса философии. Платон и Ари­
собственную свободу. Но, по мнению Ясперса, стоик ошибался, ког­
стотель видели исток философии в человеческом удивлении перед
да он недостаточно радикально оценивал бессилие человека.
бытием. Именно это чувство позволило человеку войти в многомер­
По мнению Ясперса, философское сознание испокон веку способство­
ный мир метафизики, обрести любовь к мудрости.
вало проникновению сознания в глубочайшие основы человеческого бы­
Но удивление - не единственное человеческое свойство, которое
рождает философию. Другой трудноуголимый импульс, неотвратимо ве­
дущий к философствованию, - жажда познания. Результаты познания
тия. Оно секуляризировало религию и сделало действительностью незави­
хотя и накапливаются, но не дают никакой гарантии относительно ко­
действительность бытия индивида оставалась лишь потому, что этот свет
нечности полученных результатов. Сомнение, которое одушевляло ис­
мог угаснуть и опустеть в чистом сознании, лишенном экзистенции.
кания Декарта, -
типологически иной (по сравнению с удивлением)
симость свободного индивида. Человек не потерял основу, она лишь
глубже освещалась в своей абсолютной историчности. Сомнительной эта
С этой точки зрения следует остановиться на понятии «ситуация»,
путь прорыва к неизбывной потребности философствования.
как оно трактовано Ясперсом. Под ним подразумевается чувство того,
Если первая версия генезиса философии могла удовлетворить, скажем,
философского антрополога, а вторая - философа-рационалиста, то, само
что всякий вопрос ставится исходя из определенной экзистенциальной
собой понятно, экзистенциалист ищет другие истоки философии, кото­
ситуации. Познание в этом случае перестает быть созерцанием и ста­
новится завербованностью -
ведущим понятием экзистенциализма. У
рые он усматривает в самом человеческом существовании. Сравним раз­
Ясперса теория «предельной ситуации», Т.е. неоспоримых данностей
мышления Ясперса, допустим, с тем, как трактует проблему философии
существования, переводит философское мышление в иное русло, на­
К. Поппер. Последний, обращаясь к «Апологии» Платона, подчеркива­
ходящееся в стороне от классических тем.
ет, что в мужественном и гражданском поведении Сократа он усматривает
По мнению Ясперса, человеческая самость (экзистенция, необъек­
также и апологию философии. Представления Платона, самого велико-
тивируемая свободная воля человека) с неслыханной глубиной обна-
236
237
Мудрость сострадания, мудрость любви
П.С. Гуревич. Философия в контексте человеческого существования
руживается в пограничных ситуациях: смерти, страдания, вины и т.д,
стилище рассудка. Человек сопричастен всеобъемлющему, и это при­
Смерть, Страдание, Борьба, Ошибка -
косновение к таинству делает его самим собой. Выходя за собственные
Философствование, следовательно, -
это принципы философии.
основа подлинного бытия чело­
пределы, человек, по существу, возвращается к самому себе.
Вера не только противостоит философии, она является также ее
века. Человек, который никогда не может удовлетвориться самим со­
неотторжимым слагаемым. Но вместе с тем вера не отрекается от ра­
бой как бытием, все время стремится выйти за свои пределы.
Исследователи отмечали, что гегелевская система была торжеством
зума, который нередко сопутствует ей, дополняет ее. Так рождается
общего Разума, которому, казалось, ничто уже не могло быть противо­
особый тип постижения бытия, который Ясперс называет «философ­
поставлено: Разум был Бытием, Всеобщностью, Свободой. Между тем
ской верой». Не отвергая аналитического рассуждения, она демонст­
с точки зрения экзистенциализма, который бросил вызов гегелевско­
рирует удивление перед тайной, предполагает, что загадка остается
му панлогизму, бытие человека (его экзистенция) недоступно рацио­
нерасшифрованной, сохраняет статус сфинкса. Чтобы осмыслить
нальному познанию и открыто непосредственному переживанию. Ин­
проблему, надо мобилизовать не только разум, но и ресурсы веры.
Способна ли на это наука? По мнению Ясперса, не способна, по­
дивид знает, что у Разума есть ответ на все. Но в своей субъективности
тому что она не охватывает глубин экзистенции, не может судить о
человек отвергает холодные умозрительные абстракции.
Человек, который чувствует, верует, существует, не поддается ти­
предельном, бесконечном. Здесь научная истина наталкивается на
рании разума. В то же время и рациональная наука не способна по­
собственные пределы, ощущает свою невосполненность. Тогда, мо­
нять существование, которое является для нее крайней точкой позна­
жет быть, религия, будучи верой, соприкасается с тайнами бытия?
ния, на границе непознаваемого. Конкретного человека интересует
Религии откровения, несомненно, близки философской вере, но не
именно экзистенция. Он пытается понять, кто он такой, чем является
отождествляются с нею, так как отвергают показания разума. Нео­
внутри собственной субъективности, которая есть источник, напря­
спорим, однако, вклад мировых религий, сменивших мифологичес­
жение, замысел. Субъективность не самодовлеюща. Это -
порыв к
трансцендентному, личное влечение к другому, к ценностям, к Богу.
кое сознание, в обоснование философской веры. Последняя помеща­
ет себя между мировыми религиями и научным мышлением.
Следовательно, субъективная истина гораздо объемнее, глубже, чем
Философия Ясперса не противостоит христианским догматам.
рациональное доказательство, потому что она представляет собой
Правда, по мнению Г. Марселя, немецкого философа можно упрек­
опыт, прожитую жизнь, существование.
нуть в непозволительной профанации религиозных понятий. Важно,
Практична ли в этом смысле философия? С одной стороны, она
однако, подчеркнуть, что «гуманизм личности» невозможно полнос­
не приносит каких-либо результатов, одинаково годных для всех. Не­
тью отождествить с христианским гуманизмом. В то же время целе­
смотря на тысячелетние усилия, философия в отличие от науки не
сообразно отличать от хайдеггеровской и сартровской линии тенден­
указала на общезначимое и полезное. Напротив, она представляет
цию, которая окрашена в религиозные тона; понятие свободы
собой некий процесс, в ходе которого мыслители продвигаются к
опирается в ней на трансцендентность, и в этом плане человек по­
смыслу философии. Не более того. Тот вид определенности, к кото­
мнит о христианской душе.
рому стремятся философы, не связан с наукой, Т.е. он не равнозна­
чен для любого рассудка.
Ясперс задает вопрос: возможна ли вообще вера вне религии? По
его мнению, в постановке такого вопроса возникает философствова­
Свою философию Ясперс называет «философской верой». Она про­
ние. Смысл рефлексии состоит в том, чтобы увериться, исходя из
тивостоит традиционному мышлению Декарта, Фихте, Гегеля и других
собственной основы, в своей независимой вере. Там, где религия ут­
мыслителей, которые в своем философствовании исключали или пре­
рачена, а она, по словам немецкого мыслителя, может быть только
одолевали веру. Ясперс не отказывается от достижений разума, от ана­
церковной, существуют либо фантазия и фанатизм суеверия, либо
литического продвижения к истине. В этом смысле он остается в рус­
философствование. Но есть иная вера -
ле философии, как она складывалась на протяжении веков. Однако
понимания и благодаря ему. Мыслящая философия стремится систе­
при этом в позиции Ясперса возникает новый принципиальный мо­
мент
-
вера на основе лишь своего
матически доводить эту веру до ясности и связно говорить то, что
действительно может быть узнано лишь в экзистенции.
опора на веру.
Что же такое вера? Это то, что наполняет сокровенные глубины че­
Развернув критическое рассмотрение различных версий филосо­
ловека, что движет им, через что человек возвышается над самим со­
фии, как они сложились в европейском сознании, Ясперс отмечает
бой, соединяясь с истоками бытия. Человек не может жить без веры,
недостаточность охарактеризованных им трех действенных моти­
ибо он не просто существо, руководи мое инстинктом, не просто вме-
вов
238
-
удивления и постижения, сомнения и достоверности, потерян-
239
Мудрость сострадаиия, мудрость любви
ности И самостановления. По его мнению, лишь в коммуникации до­
стигается смысл философии, в котором наконец обоснован смысл
всех смыслов: постижение бытия, раскрытие любви, осуществление
СПокойствия.
С философствованием, по мнению Ясперса, человек обретает свои
истоки. С этим связано притязание фИЛОСОфии обрести смысл жиз­
Л.с. Гуревич. Философия в контексте человеческого существования
торой настаивал в свое время Ницше, а сегодня французские «новые
правые» , таит в себе опасность неверия. Она не опирается на идею
человека, следовательно, не оценивает веру как специфически чело­
веческое свойство. Древняя магия не персоналистична,
Ясперс предостерегает от возврата в мифическую эпоху, который,
по его мнению, возможен, ибо культурный слой гуманизма еще очень
ни поверх всех целей в мире. Ясперс Формулирует задачу: обосновать
непрочен. Если это произойдет, утратится самосознание человека. Да
ние -
ня выявилась отчетливо не только в богоискательском буме, в поис­
подлинный разум в своей экзистенции. Отсюда про истекает требова­
никогда не низводить человека до средства достижения тех или
иных целей. С тех пор как человек осознал себя философски, по мне­
нию Ясперса, в нем присутствует нечто вечное.
Однако становление философии будущего, как полагает Ясперс,
невозможно без преодоления неверия, нефилософских ухищрений
философии. Характеризуя те формы мышления, осознания реально­
сти, которые никогда не достигают бытия, Ясперс отмечает, что ви­
и сам он будет потерян. Тяга к архаическим формам сознания сегод­
ках утраченных корней западной цивилизации, в возрождении мифа,
но и в общем устремлении выявить архетипические основы бытия.
Когда человека заменяет демон, благожелательный или злой, созида­
тельный или разрушительный, растворяется, по мнению Ясперса, и
гуманизм. Демонология, по его словам, -
Обожествление человека -
это форма неверия.
второй вид неверия -
Ясперс рассмат­
Димость философствования проходит широким потоком через исто­
ривает, по существу, как форму демонологического воззрения. Как в
демонологию, обожествление человека и нигилизм. Характерно, что
трансценденцию, и в этом виде неверия происходит сотворение ку­
неверия. Мистагогия в демонологическом созерцании соединяется с
ет любое обожествление человека. Она ни на минуту не забывает о
рию. В качестве примеров философского неверия он рассматривает
Ясперс прослеживает внутреннюю зависимость между этими видами
сотворением кумиров в людях, которым подчиняются, и с нигилиз­
мом, позволяющим все это стереть. И вместе с тем немецкий фило­
соф ~peДOCTepeгaeT: в неверии все же скрыта не которая истина, о ко­
торои В конечном счете следует помнить.
В нашем сознании вера обычно соотносится с религией. Однако
само философское понимание веры гораздо шире. В философской
традиции от Августина до Владимира Соловьева это проявление че­
ловеческой субъективности оценивалось как вершинное, наиболее
значимое. В нашем столетии мыслители заговорили о типе «научной
веры» (Уайmхед) и «философской веры» (Ясперс).
Анализ демонологии у Ясперса интересен не только тем, что ха­
рактеризует тончайший слой культуры, который постоянно находит­
ся под угрозой воскрешения мифических образов мышления, возвра­
та к доосевому сознанию. Такого рода выводы, несомненно, могут
вызвать полемические страсти со стороны современных исследовате­
лей, видящих в Возрождении мифа кулыуросозидающий процесс.
Ясперс же, в противовес Ницше, который усматривал в разрушении
мифа фактор гибели КУльтуры, оценивает этот сдвиг в духовной жиз­
ни человечества позитивно.
Представляется весьма плодотворной мысль Ясперса о том, что
ситуация сегодняшнего дня требует возврата к тем более глубоким
истокам нашего бытия, к тому истоку, когда вера пришла к челове­
ку в особых исторических образах. Человек не может без веры. Но ее
исторические формы различны. Языческая вера, на воскрешении ко-
240
безбожии обращаются к демонам, которые воплощают мнимую
миров, фетишизация людей во плоти. Философская вера разоблача­
конечности и незавершенности человека.
Если демонология и обожествление человека дают суррогат веры,
то открытое неверие Ясперс называет нигилизмом. Этот тип нефило­
софии отвергает все содержание веры, всякое толкование мира и бы­
тия разоблачает как обман. Нигилизм в оценке Ясперса невыносим
как явление. Отвержение ценностей ищет выхода в демонологии и
обожествлении человека.
Как избежать архаических, языческих форм сознания, разрушаю­
щих идею личности? Ведь мы полагаем, что человечество проходит
через различные исторические формы сознания, навсегда изживая те,
которые остаются в прошлом. Между тем, как выясняется, ни миф,
ни архаика не исчезают. Они живут в глубинах обшественного созна­
ния, словно выжидая возможности ворваться в сферу актуального
бытия.
По-видимому, укорененность этих форм сознания определяется
историческими запросами, верой, принявшей извращенный облик.
Вот почему немецкий философ предлагает нам поразмышлять о бы­
тии человека. В действительности, не зная, что такое человек, как
можно трактовать любовь к нему, как осознать его значимость? Ис­
тинное философствование, по словам Ясперса, не покидает сферы
всеобъемлющего, не забывает о трансцендировании, остается откры­
тым бытию в пересечении со временем.
В работах Ясперса, как мы видим, освешен широкий круг вопро­
сов, непосредственно связанный с вопросом: что есть философия?
16-3436
241
Мудрость сострадания, мудрость любви
Он определяет отличие философии от науки и религии, рассматрива­
Габриэль Марсель
ет вопрос о сугубой индивидуальности философского творчества, о
В защиту трагической мудрости
массовом философствовании, 06 истоках философии как формы со­
знания, о философии как коммуникации, о философской вере и раз­
личных формах философского неверия.
Но главное -
Ясперс рассматривает философию в контексте че­
ловеческого существования. Он показывает, что человек не может
быть завершенным. Для того чтобы существовать, он должен ме­
няться во времени, подчиняясь все новой судьбе. В этой незакон­
ченности обнаруживает свою специфику и философия как размыш­
ление о человеке.
Глава 1
Чего можно ожидать от философии?
Примечание
Перевод главы из работы: Лазрепз К. Was ist Philosophie? Мцпспеп / Ziiricll, 1976.
Начну с замечания, которое мне кажется важным. Было бы ошибкой
полагать, что на вопрос: «Чего можно ожидать от философии?» может быть дан ответ, приемлемый для любого философа, как это
могло бы быть в случае с той или иной научной дисциплиной или,
тем более, с техникой. В действительности слова «любой философ»
имеют, по-видимому, не более смысла, чем слова «любой художник»
или «любой поэт». Иначе говоря, я думаю, необходимо самым реши­
тельным образом признать, что философия, так же как искусство или
поэзия, предполагает в своей основе то, что можно назвать личной
вовлеченностью, -
можно было бы даже сказать, в очень глубоком
смысле этого слова, -
призванием. Я беру слово «призваниея В его
этимологическом значении.
Само собой разумеется, что философия, как и любой вид челове­
ческой деятельности, может быть извращена, может деградировать до
более или менее карикатурной имитации самой себя. Такая опасность
особенно реальна ввиду того, что к философии принято подходить как
к экзаменационному материалу. Именно во Франции, где существуют
классы философии, экзамен на степень бакалавра философии, препо­
даватель, занятый подготовкой к этому экзамену, рискует действовать
по примеру своих коллег -
историков, специалистов в области есте­
ственных наук и Т.Д., видя свою задачу в том, чтобы ученики его по­
просту могли ответить на письменные либо устные вопросы, которые
им будут заданы в ходе испытаний. Ужасное слово «bachotage»1 очень
точно передает характер той галиматьи, о которой недостаточно ска­
зать, что она не имеет с философией ничего общего: следует как раз
подчеркнуть, что она является ее противоположностью.
Конечно, мо­
жет случиться, что те, кто сделал философию своим ремеслом, когда­
то в начале пути слышали
призыв, о котором я уже упоминал и при­
роду которого я попытаюсь раскрыть.
Может -
но это вовсе не
обязательно. И с другой стороны, не подлежит сомнению, что очень
242
16'
243
Мудрость сострадания, мудрость любви
часто это докучное занятие душит в преподавателе, гасит, словно за­
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
непривычки не способны были ее различить. ДЛя них мелодия означа­
сыпая пеплом, изначальную искру. Это, однако, отнюдь не является
ла мотив, который насвистывают, напевают вполголоса по выходе с
неизбежным. Я знавал преподавателей, которые сумели сохранить в
концерта или из театра. Но, разумеется, недостаточно, чтобы форма­
себе нетронутым это совершенно особое горение, без которого фило­
софия мелеет, теряет жизненные силы, развеивается в словах.
Данную проблему следовало бы рассмотреть и под другим углом
зрения, а именно -
с позиций ученика или слушателя. Подлинное
философское отношение лил
то, каким Платон его не только опреде­
но и наполнил жизнью на долгие века, -
это пламя, в свою оче­
редь пробуждающее пламя. И все же в сфере, подобной нашей, воз­
можно все. Может случиться, что, несмотря на весьма схоластическое
в нашем случае мелодия -
была воспринята в своей целостности; нуж­
но еще, чтобы ее признали значащей, несущей смысл, -
при том, что
это смысл имманентный, его не передать словами. Во всех случаях
лишь благодаря структуре между субъектами может установиться ком­
муникация, которая позволяет говорить о ценности. Факт, что я могу
общаться с другим с первых же тактов 14-го квартета Бетховена и что
это общение не будет исчерпываться единодушными констатациями
по '!аСТИ тональности произведения, способов вступления инструмен­
преподавание, молодой человек, в ком философское начало живет в
тов и Т.П., -
качестве возможности, вопреки всему открывает эту реальность, к
профессионал: достаточно было бы для этого просмотреть партитуру.
которой он тяготеет и к которой, добавил бы я, он уже каким-то об­
разом принадлежит, сам того не ведая.
По правде говоря, я рискую вызвать у моих читателей неизбежный
вопрос. Мне могут возразить: «Настаивая подобным образом на роли
личного участия в философии, не боитесь ли Вы лишить ее всякой
объективной значимости, свести к игре, полностью подверженной
индивидуальным прихотям?»
констатациями, которые способен сделать и глухой, не­
Если мы восприимчивы к этой музыке, мы признаем, при всей ущер­
бности слов, которыми обречены пользоваться, что благодаря этим
структурам перед нами предстает определенное качество: здесь и
грусть, и даль (что хорошо передает английский термин remoteness), и мы согласимся с тем, что, быть может, никогда еще чувство беско­
нечного не получало столь интимно-душевного выражения.
Я задержался на примерах подобного рода, чтобы показать, что в
Совершенно необходимо быть готовым к этому возражению, с тем
искусстве субъективность тяготеет к переходу винтерсубъективность,
чтобы сразу же устранить путаницу, которая способна привести к
совершенно отличную от объективности -
худшим недоразумениям.
и при этом абсолютно преступающую границы индивидуального со­
Смешение здесь касается самой идеи субъективности. Думается,
мы сможем сделать картину более четкой, сосредоточив наше внима­
ние на искусстве, которое в некоторых отношениях находится в си­
туации, схожей с философией.
Очевидно, что в основе произведения искусства мы находим -
полагаем -
как ее ПОНИl\шет наука -
знания, сосредоточенного на самом себе.
Сходные в некотором смысле соображения могут быть высказаны
по поводу того, что мы имеем основание называть философским
опытом. Я готов, не колеблясь, заявить, что нет и не может быть до­
или
существование личной реакции, самобытного способа от­
вечать на многообразные и в не котором роде невысказанные призывы,
которые та или иная данность адресует сознанию субъекта. Однако не
стойной этого названия философии без того специфического опыта,
природу которого мы должны попытаться определить: так же как не
может быть подлинной музыки там, где отсутствует слух для ее вос­
приятия ... Было бы трюизмом утверждать, что музыка так или иначе
менее ясно, что эта субъективная реакция сама по себе не представляет
предполагает наличие слухового органа: слово «слух»
никакой художественной ценности. Такая ценность проявляется лишь
плане означает нечто бесконечно более тонкое, определенную спо­
со структурами, конституирующимися в ходе того, что мы называем
собность оценить отношение, или еще, быть может: позицию созна­
творческим процессом, оценить их предстоит не только субъекту, Т.е.
в данном случае художнику, но и другим возможным зрителям либо
слушателям. Конечно, было бы неосторожно говорить здесь об уни­
В эстетическом
ния перед лицом того, что ему дано услышать.
Но позиция философа не может быть принципиально иной при­
роды, нежели трактуемый подобным образом слух.
версальности как о чем-то распространяющемся вширь: эти структу­
Только что я употребил слово «позиция», хотя при этом говорил
ры, безусловно, не могут быть оценены или даже признаны всеми.
об опыте. Но в действительности здесь нет противоречия. Ибо пози­
«Все» здесь -
понятие пустое, неприменимое. Я отлично помню, как
ция, о которой идет речь, может проявляться лишь в определенном
в пору, когда музыка Дебюсси еще не получила признания, многие
способе, каким сознание реагирует на то, что следует назвать его
находили, что она лишена мелодичности; сегодня это мнение мы счи­
фундаментальной ситуацией.
таем заблуждением. В такой вещи, как «Пелеас И Мелисанда», мелодия
Здесь надлежит точнее определить самое природу этой реакции.
как раз непрерывна, и именно потому, что она во всем, слушатели с
Мне кажется, ее возможно охарактеризовать как удивление на грани
244
245
Мудрость сострадяния, мудрость любви
беспокойства. Может быть, как это часто бывает. негативные опре­
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
деления помогли бы нам лучше представить себе это состояние.
я бы даже сказал, что философский опыт, не способный воспринять
иной опыт, несхожий с ним, с тем чтобы понять его и при необходи­
Прежде всего ему свойственно не принимать реальность как нечто
мости превзойти, -
безусловно данное. Но что именно здесь пони мать под реальностью?
должен рассматриваться как несостоятельный.
Итак, можно утверждать, что для философского опыта крайне важ­
Речь совершенно очевидно идет не о том или ином частном явлении,
но по мере его развития вступать в соприкосновение с другими
объяснение которого хотелось бы получить. Здесь имеется в виду ре­
же разработанными, чаще всего выстроенными в систему. Мало того:
альность в ее целостности; или, точнее, проблемой является именно
такое соприкосновение реально составляет часть данного опыта, спо­
-
так­
эта целостность, эта тотальность. И, возможно, следует особенно ак­
собствуя самопрояснению последнего, его кристаллизации в поняти­
центировать таинственную связь между мной, вопрошающим, и этим
ях. Это особенно четко выступает у такого мыслителя, как Хайдеггер;
миром, о котором я задаю себе вопрос. Кто я, вопрошающий, -
его мысль словно втянута в непрекращающийся диалог с философами­
в
этом мире либо вне его? И в этом смысле должно быть сказано, что
предшественниками,
философская мысль -
он ощущает как бы сродство: это великие досократики, Платон и Ари­
это та, которую перед лицом данного охваты­
вает своего рода нетерпение, способное перерасти в тревогу.
Обращусь к примеру, который мне кажется одним из наиболее
-
не всеми, разумеется, но с теми, с которыми
стотель, а из современных философов главным образом Кант, Гегель
доверие, ощущение, что у него нет почвы под ногами. Возможно, он
и Ницше. В этой связи сошлюсь на весьма красноречивый факт.
Хайдеггер впервые посетил Францию в 1955 г. и был принят в замке
Серизи-ля-Саль, где собралось множество философов и студентов, с тем
чтобы воспользоваться его пребыванием в стране. Все надеялись, что
Хайдеггер прокомментирует наиболее сложные пассажи из своих сочине­
ний и прояснит их. Каково же было разочарование присутствующих, ког­
станет спрашивать себя, не идет ли речь всего-навсего о видимости
да стало известно, что после вступительного слова, касающегося филосо­
вещи, которая в других условиях способна явить себя иначе; следую­
щим вопросом будет: может ли вообще вещь существовать в себе, Т.е.
фии вообще, он прокомментирует ряд текстов: не своих, а Канта и Гегеля.
Тем, кто робко выразил свое удивление, Хайдеггер ответил, что его метод
помимо любых способов проявления. Нетрудно показать, что эти
состоит именно в прояснении своей мысли путем рассмотрения учений
вопросы связаны с другими, касающимися этого «Я», коим Я явля­
великих философов, тех, кого он особо штудировал.
юсь, коему дан этот внешний облик. Поскольку я -
Важно заметить, что подобные комментарии у философа столь са­
мобытного всегда связаны с реинтерпретацией (можно сказать, твор­
ческой) философов, к которым он обращается. В данном случае это
убедительных. Философской мысли нелегко смириться с фактом, что
то, что мы зовем реальностью, предстает перед нами в определенной
смене явлений. Это означает, что данный порядок может казаться беспорядком -
который подчас
безусловно пробудит в философе не­
средоточие этих
видимостей, где гарантия, что сам я являюсь чем-то большим, чем
видимость? И так далее, и тому подобное.
Подобная нить размышлений может привести нас к философии типа
справедливо в особенности в отношении досократиков и Канта.
философии Брэдли. Я вовсе не хочу сказать, что всякий философ станет
Теперь, исходя из этого, можно сформулировать общие проблемы,
формулировать свои вопросы именно в этих выражениях. Вспомним о
которые очень волнуют многих философов, в частности во Франции;
том, что было сказано выше. Мы теперь уже не можем говорить о «лю­
бом» философе, «любом» художнике или поэте. Такие выражения при­
проблемы эти касаются самой сущности истории философии. Сегодня,
безусловно, более прозорливо, чем когда-либо прежде, признается необ­
годны лишь для сферы чистой объективности, той, с которой мы име­
ходимость и в то же время сложность философии истории философии.
ем дело в экспериментальном плане. Например, частицы такого-то и
Но, как бы то ни было, складывается впечатление, что философ­
такого-то химического тела (хлор, натрий и т.п.) неизменно дадут та­
ский опыт, начало которого неизбежно напоминает одиноко звуча­
кую-то или такую-то реакцию, которую зафиксирует любой наблюда­
щее инструментальное соло, стремится в своем развитии превратить­
тель. Безусловно, априорные условия, которые пытался определить
ся в концертирующее; он и является таковым в той мере, в какой
Кант, относятся к опыту именно этого рода. Опыт же, о котором идет
противостоит другим, так как это тоже -
речь в нашем случае, связан ли он с деятельностью философа или ху­
было, например, с взаимоотношением между Кантом и Юмом, бли­
форма опоры на них. Так
дожника, абсолютно отличен по своей сути. Можно также сказать, что
же к нашему времени -
он имеет место на совершенно ином уровне реальности.
дет позволено сослаться в этой связи на собственный опыт, то я могу
между Бергсоном и Спенсером; если мне бу­
И здесь происходит нечто весьма примечательное, на чем нам сле­
тоже сказать, что моя философия при своем формировании противо­
дует сосредоточить внимание, а именно: опыты философов (либо ху­
стояла современным неогегельянцам, и особенно Брэдли, как, впро­
дожников), самые различные, могут коммуницировать между собой;
чем, и французскому неокритицизму.
246
247
р
Мудрость сострадания, мудрость любви
«Но, - скажут, возможно, некоторые из моих читателей, - если
мы Вас верно поняли, то думается, что Вы даете довольно странный
и весьма обескураживающий ответ на вопрос, который был постав­
лен в начале Вашего исследования. Вы сказали, с одной стороны, что
философия существует лишь для того, у кого есть личный опыт в
этой области, кто, во всяком случае, наделен способностью воспри­
нимать такой способ мышления. Теперь Вы утверждаете, что фило­
софский опыт предполагает живую коммуникацию, диалог с рядом
других достигших зрелости философских опытов, -
т. е., в итоге, с
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
I
каждого человека в ее конкретное русло. Можно, я думаю, с уверенно­
стью сказать, что всякое волнение, пережитое человеком лично при
встрече с этими реальностями, представляет собой нечто вроде зароды­
ша философского опыта. Очевидно, что в огромном большинстве слу­
чаев этот зародыш не только не развивается в артикулированный опыт,
но, по-видимому, и не нуждается в подобном развитии; и тем не менее
верно и то, что почти каждый человек в какой-то высший миг испытал
эту потребность быть озаренным, получить ответ на свой вопрос.
Конечно, следует добавить, что развитие принимает именно такой
другими философами. Но не означает ли это, что в философии все
характер особенно по мере того, как религия в собственном смысле
происходит внутри своего рода магического круга, между привилеги­
этого слова хиреет, или хотя бы по мере того, как изменяется ее при­
рованными, или, иначе, в храме, куда непосвященные не могут иметь
рода и умы все менее довольствуются готовыми ответами, которые в
доступа? Но ведь нам, когда мы спрашивали о том, чего можно ждать
от философии, важно было знать, что последняя в состоянии дать
именно неспециалистам, профанам, если угодно; ведь мы -
непосвя­
прежние времена они, как кажется, принимал и без возражений.
Может быть, стоило бы еще добавить к этому нечто, представля­
ющееся мне очень важным, а именно, что сознание людей заполони­
щенные. Если же речь идет просто-напросто о своего рода игре меж­
ли отходы философской мысли -
ду компетентными лицами, то нас она оставляет безучастными ... Ведь
digest или попросту распространяемые в беседах, и что в большинстве
отходы, тиражируемые газетами,
тот, кто не играет в шахматы, равнодушен к партии, проводящейся на
случаев эти отходы могли бы быть сожжены с пользой, наподобие ку­
его глазах, поскольку он не знаком даже с правилами игры».
хонных отбросов. Приступить к такой процедуре, на мой взгляд, -
Это возражение обладает тем большим преимуществом, что оно
побуждает меня внести действительно необходимые уточнения.
Прежде всего я должен сказать следующее. Совершенно очевидно,
что было бы ошибкой воображать, будто между философом и не-фило­
одна из немаловажных функций философии.
Тем временем в умах моих читателей может созреть новый вопрос,
еще более нетерпеливый, чем предыдущие.
Мне скажут: «Вы допускаете, что между "не-философом" и фило­
софом существует что-либо похожее на водораздел. Такой преграды не
было и в другие эпохи: тем более ее нет сейчас, когда сама литература -
философе идет речь? Непосвященный испытывает чувство тревоги и
та, которую все читают, или подразумевается, что они ее прочли, -
беспокойства, оказавшись лицом к лицу со множеством философий,
на­
софом может и должна установиться определенная связь. Но о каком
столько пронизана философскими идеями, что в действительности ста­
которые по видимости исключают одна другую. Да и сам факт, что он
ло невозможно провести между ними какую бы то ни было демаркаци­
должен выбирать между ними (не очень ясно, как и следуя какому
онную линию. И это справедливо не только для эссе или романов, но и
критерию), -
для пьес, и для кинофильмов. Пример Сартра в этом смысле чрезвычай­
но показателен. Между романами и пьесами Сартра и его философски­
ми выражать истину или истины? И с другой стороны, если философ
ми произведениями невозможно провести подлинную границу. То же я
тие тогда в пустую игру? Вопрос можно сформулировать и иначе: ка­
как это совместимо с общими для них всех претензия­
когда-то отказывается от этой претензии, не вырождается ли его заня­
могу сказать и в отношении себя. В этой связи вспоминается и такой
ким образом перед лицом этого хаотического множества еще возмож­
писатель, как Поль Валери, который, хоть он и выставлял напоказ свое
презрение к философии, но в действительности тоже был внекотором
но говорить о философии в том смысле, в каком говорят о науке'»
роде философом, даже в области чистой поэзии; причем был им на­
и что ответ на него прямо влияет на ответ, который надлежит дать на воп­
столько, что очень точный комментарий к его замечательному поэти­
рос, поставленный вначале: «Чего следует ожидать от философии?»
Совершенно очевидно, что подобное возражение нельзя игнорировать
ческому сборнику «Чарования- «,Charmes») дал не кто иной, как фило­
Я полагаю прежде всего, что надо раз и навсегда покончить с пред­
соф-профессионал Алэн. Но, безусловно, нужно пойти еще дальше и
ставлением, которое так или иначе владеет теми, кто это возражение
сказать, что всякому мыслящему существу, в особенности в нашу эпо­
формулирует, -
ху, присуще, -
нечто вроде за­
ции, где соседствуют различные философии и посетителю остается
чаточного философского опыта. Я бы охотно уподобил этот опыт свое­
образному трепету перед лицом великих таинственных реальностей,
выбирать между ними. Одно из наиболее бесспорных преимуществ
как-то: любовь, смерть, рождение ребенка и т.п., которые вводят жизнь
нии абсурдности такого сравнения, поскольку подобное рядоположе-
248
249
конечно, не постоянно, но минутами, -
Т.е. с представление м о некой витрине или экспози­
мысли, основывающейся на истории, заключается именно в выявле­
Мудрость сострадания, мудрость любви
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
зание в рамках гораздо более широкой авантюры, каковой является
бы спросить себя, возможно ли для них полностью отвергнуть ее или
абстрагироваться от нее. Это значит, что ответ только и может, и должен
быть личным, но что в то же время он касается вопросов, трансценден­
тных по отношению к чистой субъективности, если последняя сведена
человеческая мысль в целом, или даже в лоне чего-то, что, быть может,
к простым способам чувствовать, желать или не желать.
ние годится лишь ДЛЯ объектов, вещей; философия же ни в каком слу­
чае не может рассматриваться под таким углом зрения, ибо она есть в
определенном смысле опыт, я бы сказал -
почти авантюра духа, дер­
трансцендентно по отношению к этой авантюре, в том случае, когда
это проявление Духа и Глагола, когда это теофания.
Но, с другой стороны, то, что было сказано в первой части насто­
ящего текста (при условии, что это верно понято), ведет к понима­
нию и того обстоятельства, что философия мыслима не иначе как в
зависимости от определенной потребности. История философских
доктрин -
это в значительной мере еще недостаточно изученная ис­
тория потребностей человеческого духа. Эти потребности должны
быть в действительности соотнесены с масштабными конкретными
ситуациями, которые способствовали их пробуждению. К тому же
здесь перед нами исключительно сложный тип взаимоотношений
который философская рефлексия должна осветить со всей точнос­
тью. Действительно, было бы бессмысленно утверждать, что та или
иная ситуация способна сама по себе породить потребность. Мы не
имеем здесь дела с причинным отношением (как, впрочем, и в куда
более простом случае, когда констатируется, например, что данная
почва благоприятствует произрастанию такого-то вида растительно­
сти больше, чем другого. Глагол «благоприятствовать» здесь прикры­
вает исключительно сложный узел отношений).
В этих условиях обманчивое представление о выборе, направлен­
ном на идеальные объекты, нужно заменить идеей совершенно другого
рода, а именно: представлением о различных уровнях, на которых реф­
лексия движется в зависимости от одушевляющей ее потребности. Так,
например, философия, сосредоточенная на потребностях человека,
личности как таковой, станет критиковать марксизм не обязательно в
качестве метода,
-
так как очевидно, что марксистский метод, прило­
женный к строго определенным сферам, может быть плодотворным, но в его претензии быть тотальным, конечным объяснением жизни и
истории, показывая, что он не способен даже в малейшей степени на
них ответить, что ему остается их только игнорировать.
В этой заключительной части я попытаюсь показать, какой мне ви­
дится та философская потребность, которая, по моему убеждению,
специфическим и настоятельным образом заявляет о себе в нашу эпо­
ху. При этом я отнюдь не скрываю, что говорю только от своего имени:
но я прошу вспомнить сказанное мной в начале о том, что нет и не мо­
жет быть философской рефлексии без личной позиции. Таким образом,
я адресую свое обращение тем, кто более или менее явно движим той же
потребностью, которую я сейчас хотел бы определить. Что же касается
остальных, надо будет, чтобы они достаточно разобрались в этом, что-
250
Итак, вначале следует отправляться от общего и углубленного описа­
ния той ситуации, в которой сегодня находится человечество, или по
меньшей мере западная часть его - предмет наших наблюдений. Я
воспроизведу здесь страницу одного из моих сочинений, датируемого
1933 г.', где, однако, мне сегодня нечего ни вычеркнуть, ни изменить:
«Современная эпоха характеризуется, на мой взгляд, тем, что по­
нятие функции вышло, если можно так выразиться, из своей орбиты:
слово "функция" я беру здесь в самом общем смысле, подразумевая
и жизненные, и социальные функции человека.
Индивид начинает казаться самому себе и другим простым конг­
ломератом функций. В силу исторически глубинных причин, которые
пока мы можем уловить лишь отчасти, индивид оказался вынужден­
ным относиться к себе как к совокупности функций, иерархия кото­
рых, однако, кажется ему сомнительной, поскольку ее обоснования
носят самый противоречивый характер.
Функции биологические, прежде всего: нет нужды подчеркивать
роль, которую в этой редукции могли сыграть, с одной стороны, ис­
торический материализм, с другой - фрейдизм. Затем - функции
социальные: функции потребителя, производителя, гражданина и т.д.
Теоретически между теми и другими, разумеется, есть место пси­
хологическим функциям. Но легко убедиться в существовании тен­
денции неизменно интерпретировать психологические функции либо
в связи с БИОЛОГИ'lескими, либо в связи с социальными функциями;
их автономия будет хрупкой, их специфичность станет оспариваться.
В этом смысле то, что Конт отказался отвести психологии место в
своей классификации наук, было своего рода пророчеством.
Мы здесь еще целиком в сфере абстракции; однако в этой области пе­
реход к самому конкретному совершается с исключительной легкостью.
Мне часто случается задаваться тревожным вопросом о том, чем
может быть жизнь или внутренний мир, например, служащего метро,
человека, который отворяет двери или компостирует билеты. Прихо­
дится признать, что одновременно и в нем самом, и вокруг него все
словно соревнуется в том, чтобы довершить отождествление этого че­
ловека с его функциями: я говорю не только о его функции служаще­
го, или члена профсоюза, или избирателя, я говорю также о его жиз­
ненных функциях. Страшное по существу выражение "использование
времени" здесь обретает реальные черты. Столько-то часов должно
быть отведено такой-ТО функции. Сон -
это тоже функция, которую
д6лжно отправлять, дабы иметь возможность отправлять другие фун-
251
Мудрость сострадания, мудрость любви
кции, То же и в отношении досуга, реабилитации. Врач-гигиенист­
и это вполне в порядке вешей -
говорит о пациенте, которому тре­
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
только что упоминал. Что это за силы? Им очень трудно дать название,
прежде всего потому, что здесь мы оказываемся в сфере, где слова
буется столько-то часов в неделю на развлечения. Дело касается пси­
слишком часто истерты, обезжизненны. В самых общих чертах могу
ре гать, как, например, половой функцией. Нет нужды продолжать;
как это было очевидно всем великим философам прошлого и как и се­
хоорганической функции, которой, я полагаю, так же нельзя пренеб­
сказать, что силы эти -
словно излучение бытия: и именно на бытие,
этих примеров вполне достаточно. Мы видим, как проступает во всем
годня утверждает Хайдеггер -
этом идея таблицы для жизни, детали которой, разумеется, варьиру­
кий философ Германии, а возможно, и Западной Европы, -
ются в зависимости от страны, климата, рода занятий людей и т.д. Но
главное -
сушествование такой таблицы.
Конечно, подчас дают о себе знать факторы нарушения порядка;
что-то отказывает; таковы несчастный случай в самых различных сво­
их формах, болезнь. Отсюда - явление, очень распространенное в
Америке и, думаю, в России: индивид, словно часовой механизм,
подвергается периодическому освидетельствованию. Клиника высту­
во многих отношениях наиболее глубо­
именно
на бытие, повторяю, должна быть направлена мысль философа.
Но, спросите вы не без беспокойства, когда вы говорите о бытии
как таковом, не находите ли вы себе тем самым прибежище в абст­
ракции, лишенной всякого конкретного смысла? Я полагаю, следует
ответить, что на самом деле бытие -
это именно противоположность
абстракции, и, однако, на уровне языка природа его почти неизбеж­
но бывает искажена и понятие сливается со своей противоположно­
пает одновремеuнно в качестве контрольного пункта и ателье по ре­
стью. В этом -
сущностные проблемы, как, например, проблема рождаемости.
центральное место среди моих сочинений, я настойчиво проводил
монту. Все с тои же функциональной точки зрения рассматриваются
Что же касается смерти, то, рассматриваемая с позиций объектив­
ности и функциональности, она выступает как выход из употребле­
ния, провал в непригодностъ, как абсолютный дефект, брак».
Мне кажется, трудно отрицать, что этот мрачный диагноз с каждым
днем оказывается все более точным и, как я писал тогда в продолжение
его, «помимо печали, Вызываемой этим зрелишем у того, кто его наблю­
главная трудность, и здесь -
причина того, почему в
работе, из которой я заимствовал свои цитаты и которая занимает
идею того, что я называю «конкретным приближением». Это означа­
ет, что мы не можем, как я полагаю, в некотором роде «утвердиться»
В бытии, обладать им, как не можем и видеть источник излучения
света. Все, что мы можем видеть, -
это зоны, озаренные этим светом.
Это сопоставление бытия и света, на мой взгляд, крайне существен­
но, и вряд ли есть необходимость обрашать ваше внимание на то, что
дает, есть еше глухая, невыносимая тоска, ошущаемая тем, кто обречен
жить так, словно его жизнь действительно растворилась в его функциях ...
оно созвучно здесь евангельскому тексту от Иоанна: «Свет, который
она п:реходит в отчаяние, потому что на самом деле этот мир пуст, он­
ческое существо в качестве такового причастно, без чего оно опусти­
ЖИЗНЬ в мире, сосредоточенном на идее функции, подвержена отчаянию,
поль~~ внутри; ес~и она противостоит отчаянию, это лишь в той мере, в
какои в лоне этои экзистенции и во благо ее действуют некие скрытые
силы, которые она не в состоянии помыслить либо распознать».
В перспективе, в которой я хотел бы развернуть свое исследование
сегодня, особенно важна последняя фраза: развивая эту мысль, мож­
озаряет всякого являюшегося в этот мир». В другой своей книге я го­
ворил о свете, который есть Радость быть светом и которому челове­
лось бы на уровень животного или ниже его.
Здесь я предвижу последнее возражение, на которое хотел бы сра­
зу же ответить.
«Не совпадает ли этот философский ответ, кого сомнения, -
скажут мне, вне вся­
с ответом религии? Здесь не очень-то видна грань,
но дать определенный ответ на поставленный в начале вопрос.
которую Вы можете провести между философией и религией».
ваемыи нами момент истории? Прежде всего, вынести диагноз, один
Я глубоко верю, что существует и должно существовать неявное со­
Чт~. может философия, чего мы можем ожидать от нее в пережи­
Вопрос очень важен, и я бы на него ответил следующим образом.
из элементов которого, на мой взгляд, очень существенный, я вам
впадение философии и религии, но я полагаю также, что инструмен­
представил: речь должна прежде всего идти об опасности детумани­
ты, которыми пользуются в том и в другом случаях, совершенно раз­
зации, заключенной в интенсивном развитии техники в нашем сегод­
личны. Религия действительно не может опираться ни на что иное,
няшнем мире. Далее: со всей возможной отчетливостью осознать глу­
кроме Веры. И напротив, я считаю, что инструмент философии -
бокое, чаше всего не находящее себе выражения смятение, которое
рефлексия, и должен признаться, что философские учения, претен­
испытывает человек в этой технической либо бюрократической сре­
дующие на то, что они строятся на интуиции, всегда вызывают во мне
де, где наиболее глубокое в нем не только игнорируется, но постоян­
но попирается; помимо того, на путях исключительно бережного,
это
недоверие. Но я стремился показать, что рефлексия может предста­
вать в двух различных, взаимодополняющих формах; одна из них -
трудного поиска стремиться определить те скрытые силы, о которых я
чисто аналитическая, редуцирующая: это рефлексия первой ступени;
252
253
Мудрость сострадания, мудрость любви
другая же, напротив, имеет тенденuию ее восполнить или, иначе го­
воря, быть синтезирующей мыслью: именно эта рефлексия имеет
опору в бытии - не в интуиции, а в уверенности, полностью слива­
ющейся с тем, что мы зовем нашей душой.
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
аналитической, пользованию которой должно было способствовать
обучение, -
и жизнью, проблемами, которые жизнь ставит перед
каждым из нас и которые, видимо, в их глазах относились к сфере
произвольного выбора, никак не соотносимого с философией.
Конечно, и этому можно найти прецеденты. Но что придает совре­
Глава П
Ответственность философа в современном мире
менной ситуации ее собственный, особый характер, так это, кроме
всего прочего, тот факт, что отрасли знания, которые вплоть до нача­
ла века рассматривались как составная часть философии и психология, разумеется, но также и логика,
-
социология
в настоящем претен­
Дебаты, которые велись с конца Второй мировой войны, зачастую в
дуют не просто на автономию, но на радикальную независимость.
фии, еще нельзя считать завеРШИВШИi\lИСЯ. Возможно даже, что се­
глядеть остатком; ее не сбрасывают со счетов, но всего лишь терпят
противоречивых условиях, вокруг понятия ангажированной филосо­
годня они серьезнее, чем когда-либо, особенно во Франции, когда
уже поневоле задаешься вопросом, не идет ли речь о самом существо­
вании философии. Что я имею в виду? Что существование филосо­
фии, - я надеюсь суметь это показать, - может быть признано лишь
в том случае, если будет установлено, что она налагает действенную
ответственность в ситуации беспрецедентного кризиса, свидетелями
которого мы являемся вот уже четверть века.
Проблема, на которой я собираюсь сосредоточить внимание, об­
наруживается с того самого момента, как мне приходится задать себе
вопрос: могу ли я быть уверен, что мои читатели или слушатели вкла­
дывают в слово «философь тот же смысл, 'по и я? Или, глубже: что в
моем сознании, для меня самого это слово совершенно свободно от
двойственности?
Остановимся сначала на первом из этих вопросов. Опыт нам неопро­
вержимо показывает, что слово «Философ» берется в совершенно различ­
ных значениях в большей части англосаксонского мира и там, где после
Гуссерля и Шелера стала быстро распространяться феноменология.
Очевидно, будет нетрудно показать, что в прошлом мы найдем в
HeKOT~POM~ отношении схожие оппозиции. В конце прошлого века
англиискии неогегельянец, например, говорил не на том языке, ка­
ким пользовался его коллега, эмпирик, сформировавшийся в школе
ассоцианистов и Спенсера. Это неоспоримо, хотя бы даже по этому
поводу можно было заметить, что элемент истины наличествовав­
ший в ассоцианизме, затем вполне мог быть использован в синтезе
какой мы видим у Брэдли, И тем не менее я мог убедиться, например:
на Конгрессе в Лиме в 1951 г. в беседе с Альфредом Айером, делега­
том от Британии, что когда я говорил о философии рефлексии, эти
термины, имеющие во Франции, безусловно, почтенную традицию,
для него ровным счетом ничего не значили. Позже, общаясь со сту­
дентами Гарварда, я вынужден был констатировать, что их препода­
ватели философии, во всяком случае большинство из них, отговари­
В этих условиях собственно философия, к несчастью, рискует вы­
в силу традиций, к которым к тому же все меньше и меньше почте­
ния. У людей, солидно устроенных в жизни, но которые при этом не
без умиления взирают на далекие годы своей учебы, часто можно
встретить идею о том, что философия -
это своего рода интеллекту­
альная игра, гимнастика, делающая мысль гибкой, что хорошо иметь
за плечами некоторый опыт подобных упражнений, не питая при
этом иллюзий по поводу ее подлинного значения.
Что до меня, то я бы сказал, что если философию ждет такая участь,
то лучше желать ее исчезновения. Если она всего лишь игра, то недоста­
точно сказать, что она -
вне жизни, реально и всерьез прожитой; она,
кроме того, рискует казаться обманом, ибо всегда выступает с претензи­
ями, которые могут вводить в заблуждение юные умы и которые в при­
нятом нами случае должны были бы быть рассматриваемы как лживые.
Со своей стороны, скажу без колебаний, что философия, если она не име­
ет резонанса в нашей жизни, сегодня оказавшейся под угрозой во всех
отношениях, лишена значения и не представляет ни малейшего интере­
са. Однако надо пойти дальше и сказать, что сам этот резонанс зависит от
позиции, которую философия занимает относительно истины.
В самом деле, не декларировал ли несколько лет тому назад патен­
тованный философ Сорбонны, пользующийся непререкаемым авто­
ритетом, в предназначенной для начинающих студентов телевизион­
ной беседе, что понятие истины обретает вполне определенный
смысл только в науках? Высказаться подобным образом -
значит по­
просту провозгласить отставку философии. Обращаясь сегодня к про­
шлому, мы можем заметить, что среди великих философов нет, по­
видимому, ни одного, кто в своем учении отказал бы истине вправе
гражданства. Даже такой иррационалист, как Шопенгауэр, вне вся­
кого сомнения, полагал, что в глубине вещей он открыл истину.
Единственное исключение, вероятно, скорее, внешнее, чем действи­
тельное, составляет Ницше, в той мере, в какой его философия может
по казаться определенным образом обретающейся не только по ту сто­
вали их искать связь между философией, почти исключительно
рону добра и зла, но и по ту сторону истинного и ложного. Однако та-
254
255
Мудрость сострадания, мудрость любви
г.Марсель. В защиту трагической мудрости
кая философия может считаться состоятельной лишь в том случае, если
тели кафедры математики или истории может единодушно рассматри­
она несмотря ни на что, признает, что определенный тип истины, ска­
ваться как выдержавший испытания, установленные математиками
жем, к примеру, научная истина, должен быть превзойден; но разв~ это
или историками, и таким образом полномочные лица могут на закон­
траисцендирование не ведет неизбежно к восстановлению высшеи ис­
ной основе признать и затем объявить, что данный кандидат действи­
тины, несводимой вдобавок к тому, что мы обычно обозначаем этим
тельно способен передавать другим знания, которыми он обладает.
словом? Вообразить, что можно уйти от этой необходимости, - значит
вступить на путь, где человек оказывается во власти бреда. Есть основа­
Однако нетрудно заметить, что там, где речь идет о философии,
ситуация совершенно иная.
ния думать, что в этом свете безумие Ницше - это не просто событие,
относящееся к компетенции медицины, но что оно несет в себе смысл,
софом в собственном смысле, т.е. философом-исследователем, и пре­
что оно в действительности связано с нарушением запретного.
подающим философию и сказать, что испытания, итог которым под­
Однако здесь следует предусмотреть законный вопрос. «Когда Вы
говорите о философе, - скажут мне, - имеете ли Вы в виду филосо­
фа вообще или, скорее, кого-то определенного, с кем Вы ощущаете
Конечно, можно попытаться ввести здесь различие между фило­
водит отмеченная мной процедура «штемпелевания», должны лишь
определить, обладает ли кандидат достаточным багажом знаний и спо­
собен ли он передать их другим. С этим можно согласиться, только
внутреннюю близость? И если верно именно последнее,:о каким об­
разом Вы могли бы избежать субъективизма? С другои стороны -
двусмысленно и что преподавание философии, сводяшееся к подоб­
есть ли смысл говорить о "философе вообще?»?
ной передаче, на самом деле ни в какой мере не отвечает требованию,
Надо признать, что это вопрос существенный и нельзя его оста­
если сразу же оговорить, что понятие багажа в данном случае весьма
которому оно должно было бы удовлетворять. В философии гораздо
вить без ответа. Я должен прежде всего особо подчеркнуть, что речь
менее важно преподавать, нежели пробуждать, -
идет о философе в сегодняшнем мире, т.е. в определенном контексте,
но говорит о том, что официально установленные экзамены лишь
от которого невозможно абстрагироваться. Но совершенно очевидно,
что этого замечания еще недостаточно. Следующий важный вопрос:
имею ли я в виду, говоря о философе, того, кого можно назвать nро­
фессиональным философом, -
но опыт безуслов­
редко и самым приблизительным образом позволяют выявить, обла­
дает ли кандидат этим важнейшим качеством.
Итак, мы должны признать, что в самом понятии преподавателя
и вот мы снова в затруднении, посколь­
философии есть нечто амбивалентное по сути, настолько, что можно
ку проблематична сама эта профессионализация: возможна ли она
всерьез задаться вопросом, не является ли акт, выражаемый словами
без внутреннего противоречия?
Когда мы говорим о профессиональном философе, перед нами
сделать своей профессией .., в каком-то роде несовместимым с тем наи­
встает образ философа дипломированного, которому тем самым дано
право преподавать в официальных или приравненных к ним заведени­
лософе, мы должны сделать акцент именно на понятии призвания; при
ях; однако, если подумать, трудно отделаться от какого-то чувства не­
легко определить, если мы, как подобает, станем про водить различие
ловкости, вызываемого мыслью о «дипломе по философию> И об усло­
более интимным, что есть в этом призвании. Когда мы говорим о фи­
этом приходится согласиться, что точный смысл этого призвания не­
между ним и призванием преподавателя вообще; при этом я оставляю
виях, при которых такой диплом может быть выдан. Эта неловкость
в стороне трудный вопрос о том, достойно ли призвание собственно
связана с ощущением -
преподавателя этого наименования и так же ли оно определенно, как,
не скрою, вначале смутным -
противоречи­
вости которое надлежит проанализировать и прояснить. Итак: разве,
например, призвание врача, священника или даже инженера.
поиск, которому отдается тот, кто его задумал? Нет ли противоречия
ние не есть нечто предпринимаемое исключительно для себя, имен­
произнося слово «философ», не имеем мы в ВИДУ свободный по сути
в том, что при этом должен мыслиться некий штемпель, которым удо­
Что здесь важно видеть, на мой взгляд, но -
это что философствова­
с целью выйти из состояния неопределенности или смятения
стоверяется извне, допустим, не поиск, но лицо, которое собирается
путем достижения некоторого внутреннего равновесия, которым сам
посвятить себя этому, - штемпель, долженствующий подтвердить eг~
правомочность? Но применимо ли здесь понятие правомочности;
Объявить правомочным, законным, - но во имя чего и исходя из чего.
так, словно философ разделяет, берет на себя беспокойство или тре­
И пойдем дальше: какого рода может быть авторитет тех, кто выдает
щает себя связанным узами братства.
субъект мог бы удовлетвориться. Напротив, скорее, все происходит
вогу других людей, которых он не знает лично, но с которыми ощу­
подобные удостоверения? Ведь философия совершенно очевидным
<...> Можно без колебаний утверждать, что У истоков философско­
образом отличается от специализированных отраслей знания, для ко­
торых не существует вопросов подобного рода. Кандидат в преподава-
го поиска всегда было удивление, определенный способ не принимать
256
за «само собой разумеющееся», не признавать «совершенно естествен-
17 - 34Зб
257
Мудрость сострадания, мудрость любви
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
ным» данное, с которым будущий философ имеет дело. Думаю, это
Очевидно, ввиду того, о чем речь пойдет в дальнейшем, здесь я дол­
слишком очевидно, чтобы на этом настаивать. Но вот что менее ясно, -
жен добавить, что, по-видимому, я принципиально не способен про­
это то, что по­
вести жесткую грань между тем, что я мыслю как философ, и тем, что
добное сомнение неизменно выступало как направленное на некую ис­
и я, таким образом, возвращаюсь к сказанному выше, -
я говорю как не-философ, хотя, конечно, я обязан делать все возмож­
тину, которую предстоит открыть. Правда, слова «некая истина» здесь
ное, чтобы достичь здесь большей ясности, более строгого различения.
не вполне уместны: фрагментарные истины, которые возможно обосо­
Эта долгая преамбула была необходима, как мне кажется, дабы
бить одну от другой, относятся к науке, а не к философии; скорее, речь
очертить условия, в которых ставится проблема ответственности фило­
всегда идет об истине, но с момента, когда рефлексия достигла опреде­
софа; проблема сложная, разумеется, однако надо признаться, что эти
ленного уровня, вопрос относится уже к самой истине: этим я хочу ска­
посылки были словно запутаны в угоду определенного типа экзистен­
зать, что с данного момента мы задаемся вопросом о значении самого
циализму; ниже мы будем иметь возможность убедиться в этом.
Первый вопрос, неизбежно возникающий, -
этого слова одновременно с вопросом об условиях и пределах, в кото­
в том, чтобы спро­
сить себя, перед кем ответствен философ; и если предположить, что
рых может быть удовлетворено стремление к истине.
Я хотел бы со всей ВОЗМОЖНОй точностью ответить на следующий
затруднительный вопрос. Когда я, философ, говорю о философе -
на этот вопрос невозможно ответить, то в этом случае сохраняет ли
слово «огвегсгвенность» значение, сколько-нибудь поддающееся оп­
говорю ли я о самом себе? По-видимому, одно из двух: либо я дей­
ределению? Возьмем здесь крайний случай, каковым является тота­
ствительно имею в виду себя -
литарное государство, будь то нацистская Германия или Россия Со­
и в этом случае смешон невольный
маскарад; или же я исхожу, напротив, из констатации различия, но в
ветов. Здесь попрос об ответственности на самом деле совершенно
таком случае трудно понять, каким образом я соотношу себя с этим
ясен: философ ответствен перед обществом и, точнее, в двух рассмат­
философом, которым, согласно моему утверждению, я не являюсь,
Здесь явно есть дилемма, от которой не уйти. Я полагаю, что, невзи­
риваемых случаях, перед единственной партией и теми, кто являет­
ся ее детищем, кто кичится, что является единственным хранителем
рая ни на что, мне следует принять вторую позицию. Итак, я говорю
истины, как бы ни назывался новый Коран, в котором она сформу­
не о себе. Но в этом случае я должен признать, что от меня требует­
лирована: «Капитал» или «Мегп Kampf».
мыслью превзойти то, что я
Однако мы не можем не заметить тут же, что философ, который
мог, или мог бы еще сейчас, осуществить. В общем и целом я должен
таким образом подчиняется порядку, исходящему от «высшей влас­
ся -
а также, если угодно, мне дано -
актуализировать в уме учения столь различных философов, в среде
ТИ», преступает тем самым условие философского поиска, которое
которых я мыслю себя, однако без претензий сравняться с ними.
должно считаться нерушимым: это условие -
Одна из трудностей, с которыми я сталкиваюсь, -
в том, что
независимость. Следу­
ет, не колеблясь, обвинить в отступничестве философа, который ста­
тщетно пытаться найти для этих мыслителей общий знаменатель,
вит себя на службу псевдоистине, объявленной абсолютной. Здесь мы
пусть даже чисто формальный (это разве что -
сталкиваемся с определенной «транспозицией» того, чем мог быть
позиция личной ан­
гажированности в отношении истины или, точнее, в отношении ори­
несколько веков назад теологический догматизм, однако эта транспо­
ентированного на истину поиска).
зиция происходит в условиях, значительно ее отягчающих, посколь­
Но теперь мне следует приложить это к предмету нашей беседы,
а именно: когда я говорю об ответственности философа, мыслю ли я
ку этот новый догматизм не может претендовать на то, что он осно­
вывается на чем-либо, напоминающем Откровение.
себя, свою ответственность? Боюсь, что здесь придется ответить од­
Однако, сделав акцент на независимости как отличительном свой­
новременно и «да», И «нет». Поскольку Я помещаю себя в круг фило­
стве философского исследования, не избавляем ли мы тем самым
софов, я никоим образом не могу «устраниться» из того, что собира­
философа от всего, что может быть рассматриваемо как ответствен­
юсь сказать. Но в то же время, поскольку я осознаю собственную
ность? Нет ли здесь тенденции к опасному сближению ситуаций фи­
недостаточность и своего рода не верность, по-видимому, неизбеж­
лософа и художника? Ведь в конечном счете трудно согласиться с
ную, призванию. которое превосходит мои личные возможности, я,
тем, что на живописца или композитора как таковых возлагается от­
быть может, должен буду утверждать то, что, как я, к несчастью,
ветственностъ: какого рода она могла бы быть?.
Здесь естественным образом напрашивается возражение: «обще­
знаю, сам я полностью выполнить не могу. Итак, здесь остается не­
кая область невосполнимого: признать это -
значит в то же самое
ство» не обязательно означает «тоталитарное государство». Нельзя ли
время решительно признать, до какой степени всякая гордость или
мыслить ответственность философа перед лицом такого сообщества
высокомерие мне воспрещены уже по определению.
людей, взятого в более широком смысле, тем самым -
258
17'
259
более совме-
Мудрость сострадания, мудрость любви
стимого со свободой. которая должна быть у истоков всякой рефлек­
сии, достойной этого названия?
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
Несколько лет тому назад я попытался показать, что между исти­
ной и справедливостью сушествует неразрывное единство, что погре­
Однако надо ответить на это, что слово «общество. само по себе чрез­
шить против истины
-
значит погрешить против справедливости, и
вычайно расплывчато. Общества «вообще» не существует. Какое обще­
наоборот. В этом отношении нет более разительного при мера, чем
ство имеется в виду? Речь может идти лишь об определенном обществе,
к которому философ принадлежит, в частности, как гражданин, как при­
при мер людей, которые в 1898 г., в условиях риска, заняли позицию
верженец той или иной конфессии и т.п. Рассмотрим конкретный случай:
ку оказалась ложью.
в защиту Дрейфуса против официальной истины, которая на повер­
ответствен ли философ перед страной, государством? Попытаемся по­
Мне скажут, что эти люди не были философами. Но здесь важна по­
нять, что кроется под этими, казалось бы, ясными словами. Мы не замед­
зиция, какая подобает философу, конкретно, перед лицом того, что со­
лим обнаружить здесь узел противоречий. Возьму для примера конкрет­
ный случай, представший перед нами недавно при очень горестных
обстоятельствах. Должен ли был философ воздержаться от разоблачения
ставляло сущность ситуации, сложившейся вокруг Дрейфуса. Скажу, не
массового применения французской армией пыток в ходе войны в Алжи­
тив настоящего очерка, -
ре? Я считаю, что с этим невозможно согласиться. Допустим -
ным признаком философской мысли, заслуживающей этого назва­
нечно, просто-напросто неверно, -
что, ко­
колеблясь, что только софисты могли тогда выступить с осуждением.
Мне кажется совершенно ясным, -
и в этом вновь звучит лейтмо­
что великодушие должно быть отличитель­
что руководители французской ар­
ния. Вуалированию этой истины способствует то, что в великодушии
мии считали эти методы необходимыми для победы в войне: следовало ли
мы склонны видеть род словесного и, разумеется, эмоционального
в таком случае видеть в этих военачальниках уполномоченных представи­
кипения, столь свойственного идеологам. Речи нет, дистанция меж­
телей своей страны? Согласиться с этим очень рискованно. Но, с другой
стороны, публично дисквалифицировать этих руководителей - не озна­
ду философом и идеологом должна быть сохранена любой ценой.
чало ли бы это сыграть на руку неприятелю, оказаться некоторым обра­
прежде всего к области упорядочивающей и критической мысли; од­
Столь часто бросающийся в глаза недостаток идеологов относится
зом повинным в измене? Проблема действительно серьезна и вызывает
нако философ должен неукоснительно соблюдать ее предписания.
тревогу. Но, мне кажется, нужно без колебаний признать, что философ,
Это означает, что великодушие должно оставаться сопряженным с
достойный этого имени, должен был прийти к выводу, что Франция, при­
определенным благоразумием, тем благоразумием, которое, как учит
бегающая к таким средствам, в каком-то смысле перестает быть Франци­
моральная теология, является такой же добродетелью, как и смелость.
ей, иными словами, перестает демонстрировать верность определенному
Однако может возникнуть вопрос: характерна ли описанная выше
призванию, которое лучшие умы всегда считали уделом ее народа. Так не
ситуация хоть в какой-то мере для того, что я назвал современным ми­
следует ли сказать в таком случае, что ответственность должна была быть
ром? На этот вопрос, по-моему, нельзя ответить односложно. Условия,
проявлена по отношению к этой Идее, а не по отношению к некой фак­
в которых развернулось «дело Дрейфуса», могут показаться преодолен­
тической власти, о которой мы вправе сказать, что она предала Идею?
Однако не следует игнорировать трудности, связанные с таким
ными или сильно изменившимися, по крайней мере в странах западной
демократии. В самом деле, ведь они предполагают существование дис­
подходом: что касается меня, то, публично высказавшись против
кредитированной ныне милитаристской касты. И все же меня смущает
применения пыток, я в ту пору возражал против манифеста, подпи­
довольно поверхностный характер такого заключения. Во-первых, то,
санного широкими кругами интеллигенции, который мне казался
что мы наблюдаем во многих странах, показывает, что эта каста может
равносильным призыву к дезертирству. Надо сознаться, что здесь
возродиться перед лицом не только конфликта, но даже угрозы его. Но,
мы -
на острие ножа, и очень трудно определить, в какой момент
долг изменяет свою природу и признаки.
главное, было бы очень большой ошибкой думать, что такая каста­
единственное, что может угрожать справедливости и истине, этим цен­
Во всяком случае, мне кажется, что нужно отбросить возражение,
ностям, которым философ должен оставаться глубоко приверженным.
заключающееся в тезисе, согласно которому тот, кто понимает ответ­
Достаточно вспомнить о том, что происходило в восточных странах в
ственность так, как я ее определил, позволяет совершенно субъектив­
сталинскую эпоху и даже, в меньшей степени, после, чтобы понять, ка­
ному мнению, простому личному предпочтению взять верх над не­
кую опасность представляет победа одной партии, какой бы она ни
зыблемым долгом, а именно -
была, если эта партия приходит к абсолютной гегемонии.
уважать законы страны.
В действительности здесь заново встает главная проблема платонов­
Недавно я в другой связи писал, что демократию сегодня, без сомне­
ской этики, и здесь мы вновь сталкиваемся с дилеммой, которая в
ния, следует рассматривать как единственно возможный способ суще­
«ГОРГИИ», например, приводит к спору между философом и софистом.
ствования общества, невзирая на аберрации, всякий раз принимающие
260
261
Мудрость сострадания, мудрость любви
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
плохой оборот, и что здесь мы имеем дело с необратимым процессом, как
беспрецедентна, ибо она предоставляет человеку возможность, опира­
и в случае с контролем, осуществляемым наукой и базируютпейся на ней
ясь на технику, которую ему удалось в совершенстве разработать, по­
техникой над человеческой жизнью. Это всего лишь констатация, не пре­
средством ее разрушить свое земное обиталище; короче, совершить са­
тендующая на то, чтобы быть ценностным суждением, поскольку весь
моубийство в масштабе рода человеческого. Да, я уверен, что ужасные
наш жизненный опыт и все, что нам еще, без сомнения, предстоит пере­
возможности, которые стали реальностью на наших глазах начиная с
жить в различных наших странах, свидетельствует о том, сколь хрупко
1945 г., следует интерпретировать именно в свете идеи самоубийства.
при демократическом режиме равновесие; многочисленных причин этого
Однако было бы серьезной ошибкой рассматривать данную ситу­
я здесь не стану перечислять, ограничусь лишь указанием, -
поскольку
ацию исключительно с точки зрения встепсе-Пспоп. Само это разви­
в моих глазах это один из наиболее угрожающих факторов, -
на развра­
тие, -
как это, на мой взгляд, очень ясно увидел Хайдеггер, -
нуж­
шаюшую роль денег, которую Пеги (все он же) изобличал с такой страс­
но связать с носящей гораздо более обширный характер эволюцией,
тью. Но плутократия сегодня не откровенна на собственный счет; она
прибегает к алиби, которое не всегда раскрывается должным образом.
Единственная цель Этих кратких замечаний - показать, насколько бди­
затрагивающей сознание и самое субъективность людей: она кульми­
телен должен быть философ, хотя при этом он, разумеется, ни в каком
которую вложил в уста одного из своих персонажей Достоевский:
нировала в утверждении Ницше «Бог умер». Добавлю, что, со своей
стороны, я бы сделал здесь и другую отсылку -
к знаменитой фразе,
случае не должен вступать на легкий путь, поддаваясь соблазну предвзя­
«Если Бога нет, то все дозволено». Тот, кто развязал бы атомную вой­
тости. Достаточно сказать, что ему приходится идти по гребню, что он в
ну, каковы бы ни были мотивы, которыми он попытался бы оправ­
определенном смысле обречен на одиночество. Думаю, что этим одино­
дать инициативу подобного рода, был бы повинен в покушении, с ко­
чеством ему не следует гордиться. Более того, в одиночестве заключено
торым не может сравниться ни одно преступление в истории. Это
другое искушение, которому он должен противостоять.
Однако этих замечаний, на мой взгляд, недостаточно, чтобы отве­
тить на главный вопрос, который я ставил, говоря об ответственнос­
ти философа в современном мире.
Мне кажется, я вижу, с одной стороны, ле, -
было бы деяние человека, который ipso facto продемонстрировал, что
больше не испытывает уважения ни к чему из того, что вплоть до на­
ших дней рассматривалось людьми как достойное почитания.
Но можем ли мы поставить точку на этом утверждении? Или сле­
как уже говорил внача­
дует задаться вопросом: не способствуют ли все, каждый, соответ­
что этот мир все менее расположен принимать, хотя бы теорети­
ственно, на своем уровне, тому, чтобы подобное деяние стало воз­
чески, предупреждения и рекомендации философа, а с другой -
что это
можным? Не становятся ли они действительно заранее причастными
недоверчивое и даже презрительное отношение таит в себе глубокое заб­
этому -
луждение, которое именно философ, и только он, может вскрыть. Воз­
нуть, дабы оправдать себя? И не приходим ли мы отсюда к выводу,
можно, в этой обязанности и заключена его главная ответственность.
что находимся в ситуации, где, с этической точки зрения, единствен­
В чем состоит это заблуждение? Оно - в представлении, что наш
мир несет в самом себе свое оправдание.
каковы бы ни были аргументы, к которым они могут прибег­
но приемлемым является абсолютный отказ?
Во всех случаях я бы склонялся К мысли, что перед лицом столь
Идея и понятие ситуации уже встречались на этих страницах, но
сейчас следует вернуться к этому в гораздо более широком плане, что­
бы попытаться решить занимающую нас проблему. Я не думаю, что­
бы имело смысл говорить об ответственности философа игЫ et оп», Т.е.
трагической ситуации, определяющей участь всего человечества, соб­
ственная миссия философа могла бы состоять именно в вынесении
подобного безапелляционного осуждения и что с этой точки зрения
объемистый труд Ясперса, посвященный этой грозной проблеме,
во вневременной или вообще чуждой измерению времени перспекти­
полностью отвечает такому требованию. Соучастник или не соучас­
ве. Анализ ответственности как таковой позволил бы по казать, что она
тник? Я спрашиваю себя не без тревоги: не здесь ли дилемма, с ко­
может реализоваться лишь в измерении длительности, точнее, во вре­
торой столкнулся философ, и не уклоняется ли он от своей миссии,
менном контексте. Таким образом -
храня молчание или поддаваясь искушению того, что следует назвать
и это необходимо повторить, -
ответственность философа должна быть рассматриваема перед лицом
конкретной современной ситуации. Что это за ситуация?
определенного рода приспособленчесгвом?
Мне кажется, надо сказать, что она является следствием определен­
ного способа захвата власти человеком. Скажем точнее: речь идет о кон­
нее, поставить знак вопроса. Не значит ли это избрать легкий путь и
Но, откровенно говоря, здесь я должен сделать оговорку или, точ­
предоставить самому себе, недорогой ценой, сертификат чистоты,
истории, начавшей­
произнося такое осуждение? Не значит ли это с легкостью абстраги­
ся с первых завоеваний техники. Ситуация, сложившаяся сегодня, явно
роваться от реальных исторических условий, в которых сегодня нахо-
262
263
кретном кризисе в истории этого захвата власти -
Мудрость сострадания, мудрость любви
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
дится то, что мы зовем свободным миром? Забыть непростительным
ный поворот глубоко подозрителен и опасен. Философ, помнящий о
войны ядерным оружием, Западная Европа, возможно, была бы пол­
жизни, к тому же с постоянным ощущением своей недостаточности,
образом, что, если бы Америка не обладала с конца Второй мировой
ностью захлестнута волной экспансии Советов?
Вывод, который, как мне кажется, отсюда надо сделать: в подоб­
ном случае ответственность философа предстает в двух трудно при­
миримых аспектах.
С одной стороны, нужно, разумеется, чтобы философ неустанно
напоминал об определенных принципах, которые нельзя преступать
и которые он должен строго соблюдать, никогда не поддаваясь иску­
шению судить различно в зависимости от того, идет ли речь об одном
или о другом лагере; он должен, например, на какой бы стороне он
ни находился, заявить, что бомбардировка Дрездена была военным
преступлением, непростительным коллективным злодеянием.
Но, с другой стороны, философ должен понимать, что, дабы его утвер­
ждения могли быть приняты во внимание, они должны быть историчес­
ки весомы; это означает, что они должны учитывать исторический кон­
текст, так как если они с ним не соотносятся, они падают в пустоту.
своей ответственности, должен сотрудничать с глубинными силами
слабости. Никогда он не должен позволять себе слыть оракулом: в
подобной области пророческое неизбежно оборачивается шарлатан­
ством, а что может быть презреннее и смешнее шарлатана, который
сам о том не подозревает?
Но, разумеется, нужно идти гораздо дальше; это неизбежно с момен­
та, когда мы осознали ставку, которая есть не более и не менее как
жизнь или выживание человечества. Но только уточним, речь здесь идет
не исключительно лишь о его физическом выживании. ДЛя человека
существует много способов саморазрушения или, точнее, дегуманиза­
ции. И здесь вновь долгом философа оказывается безусловная бдитель­
ность. Однако совершенно очевидно, что для него дело не сводится к
несению караула (как это сейчас делается вокруг общественных зданий).
То, что важно прежде всего и что приходится на его (и только на его)
долю, -
это осознание того, '11'6 есть человек как таковой, и здесь я об­
ращаюсь к философской антропологии, той, какую мы находим, в час­
Здесь для философа, как я уже говорил в докладе о мире во Франк­
фурте-на-Майне в 1964 г., содержится убийственное и, я бы сказал,
тности, у Мартина Бубера, хотя на этом пути ему, разумеется, предше­
унизительное противоречие. Но, может быть, в конечном счете есть
поразительной очевидностью, так это то, что человек должен рассмат­
необходимость в том, чтобы философу было знакомо это чувство
унижения, так как, без сомнения, для него это единственный способ
быть застрахованным от греха гордыни.
Это общее соображение мне кажется верным, но нельзя, чтобы
оно служило отговоркой. Не будем забывать, что всякая подлинная
ответственность должна претворяться в действие. Однако какую фор­
му может принять действие в нашем особом и столь тревожном слу­
чае? Я не верю, что это долг философа - или хотя бы даже право _
участвовать в шумливых демонстрациях вроде тех, в которых прини­
мал участие Рассел в Англии. Я полагаю, не столь важно было ему и
ставить свою подпись под призывами, публиковавшимися в газетах.
И напротив, мне кажется, что философ, каким я его себе представ­
ляю, должен поддерживать контакт с учеными, -
в данном случае с
физиками и биологами, - и, с другой стороны, он должен стремиться
(безусловно, это значительное труднее) быть услышанным людьми,
обремененными опасной миссией руководить делами общества.
Только на этом уровне, на этой ступени и с этой серединной позиции
он может, мне кажется, выступать с пользой, к тому же всегда в ог­
раниченной аудитории, а не перед толпами, собранными в огромных
залах, где страсти разряжаются наподобие электричества.
Как я уже говорил в своем докладе во Франкфурте, надо рассчи­
тьшать на время, на эволюцию, которая определенно совершается в
странах Восточной Европы>. Не будем забывать, что любой внезап-
264
ствовали многие мыслители.
Но что сегодня бросается в глаза с
риваться как призвание, а отнюдь не как природа, что имело место еще
до сравнительно недавнего времени. В общих чертах можно сказать, что
заслугой экзистенциалистской философии было то, что она вывела это
на свет. К сожалению, в некоторых конкретных случаях, получивших
широкую огласку, мало сообразующуюся со статусом достойной этого
имени философии, это учение привело к самой роковой путанице, ша­
рахаясь от радикального
анархизма
быть может, без основания, -
к догматизму,
ссылающемуся,
-
на марксизм. Вот два рифа, между кото­
рыми экзистенциальной мысли приходится прокладывать себе путь в
неустойчивых и даже опасных условиях. Задача философа действитель­
но, на мой взгляд, сегодня гораздо сложнее, чем когда бы то ни было
прежде,
-
и здесь я возвращаюсь к сказанному в начале этого очерка.
По крайней мере частично эти трудности могут быть проиллюст­
рированы возражением, которое не замедлят вызвать представленные
мной данные. Мне скажут: «Когда Вы изобличаете процесс дегумани­
зации, совершающийся, по Вашему мнению, в современном мире,
Вы руководствуетесь при этом определенной идеей о человеке, Ва­
шей идеей (которая, кстати, еще требует разъяснения); но на каком
основании Вы претендуете на то, что философ (вообще) должен раз­
делять эту идею и критиковать, исходя из этой предпосылки, новые
ценности, которые открыты или будут открыты новыми поколения­
ми, -
теми, что как раз отворачиваются от классической концепции,
приверженцем которой Вы являетесь?»
265
Мудрость сострадания. мудрость любви
Вопрос это чрезвычайно важный, его нельзя оставить без внимания.
Добавлю даже, что, на мой взгляд, философ должен хотя бы на время
принять это возражение; я хочу сказать, что его мысль может оставать­
ся живой. только если она принимает и даже поддерживает эвристику,
Г. Марсель. В защиту трагической мудрости
нем никак не отразится безусловная новизна теорий, которые приве­
ли к хорошо известным последствиям.
Мне кажется, можно было бы сказать, -
здесь я подхожу к выводу,
вытекающему из этого изложения, бесспорно, часто следующего
дух которой здесь выражен. И я объясню вновь, в самых общих чертах,
окольными путями, -
позицию, занимаемую мной по проблеме атомного оружия.
лософа состоит в поддержании в душе парадоксального равновесия
Конечно, философ всегда должен стремиться побороть в себе
о том, что долг или собственное призвание фи­
между духом универсальности, поскольку он воплощен в ценностях,
склонность облегчить себе задачу. Он должен поставить перед собой
которые должны быть признаны непреложными, -
вопрос, не является ли идея человека и человеческих ценностей, ко­
от которого философ не имеет ни возможности, ни даже права абстра­
торые он поддерживает, плодом чистой субъективности. Но он дол­
гироваться, так как именно этим опытом обусловлен его индивидуаль­
жен будет также ответить -
ответить самому себе, что то, что важно
ный вклад. Конечно, природу этого вклада трудно определить, но,
здесь, что, единственное, может оправдать данное утверждение или
прежде чем попытаться это сделать, я должен отметить, что он как раз
выбор, это свидетельства, примеры, сохраненные историей; такими
неотделим от ложащейся на философа ответственности. Слово «вклад»
свидетельствами являются, конечно, не только письменные источни­
не слишком удовлетворительно, поскольку оно как бы указывает на
и личным опытом,
жизни: эти свиде­
вещь, тогда как речь, скорее, идет о том, чтобы вывести на свет: фи­
тельства все тяготеют к универсализму, который может рассматри­
лософу гораздо важнее вскрыть, нежели показать; и вновь следует ос­
ваться как под углом зрения рациональности, так и под углом зрения
теречься, поскольку мы здесь не в системе вещей, где по казать -
христианства. часто -
чит указать на то, что уже есть в наличии. Здесь, а именно в том, что
ки, но еще -
и, быть может, в первую очередь -
под тем и другим одновременно. Конечно,
слово «универсализм» слишком абстрактно, но речь идет о духе. ко­
мы можем в целом назвать областью духовного, показать -
торый способен вызвать у людей взаимопонимание и уважение одних
вызреть, иными словами, содействовать росту и преображению.
-
зна­
значит дать
разумеется. не навязывая при этом эгалитаризма. относи­
Недавно, в совершенно ином контексте, я попытался уточнить,
тельно которого критическая мысль, главным образом со времен
<по я подразумеваю под словами «экзистенциальная зрелость». Ос­
другими,
Ницше и Шелера, показала, что он лежит в основе хаоса и озлобле­
новная цель философа, на мой взгляд, состоит в том, чтобы не толь­
ния. Так стоит ли в самом деле говорить, что дух этот отражает лишь
ко способствовать этому созреванию. но прежде определить его усло­
субъективное требование? Подобное утверждение может строиться
вия. Поэтому он должен очень тщательно различать, что является
только на злоупотреблении словами. Кроме того, история понятия
зрелым и что находится уже в процессе разложения. Не преминем за­
«субъективность» показывает, с какой осмотрительностью должно
метить, что таким образом мы вновь отводим место традиционной
использоваться это понятие.
идее совершенства, однако подходим к ней с позиций и в перспекти­
К тому же право философа -
очертить те пределы, в которых он
считает обновление возможным, а стремление к обновлению -
оп­
ве жизни. Совершенство. отделенное от жизни, -
это всего лишь
ешоюп, философ не должен ему доверяться.
Возвращаясь еще раз к идее ответственности, я хотел бы сказать.
равданным.
Я уже пытался показать (это было давно), что жажда обновления,
что, быть может, именно в свете этой идеи экзистенциальной зрело­
например, в искусстве всегда сомнительна и безусловно заслуживает
сти можно наилучшим образом постичь ее природу. В самом деле, мы
порицания. Новшество в искусстве -
видим, что ответственность философа в отношении самого себя лишь
это то, что можно встретить
и чего, очевидно, не следует искать; иначе обстоит дело в технике,
ценой абстракции может быть обособлена от его ответственности в
где целью инноваций является повышение эффективности. Но в об­
отношении других людей: никогда и ни в каком случае ему не дозво­
ласти этики инновациям, разумеется, нет места. Приведу пример, ко­
лено отмежевываться от них, предоставляя себе какой-либо привиле­
торый мне кажется характерным.
гированный статус. На мой взгляд, философ, достойный этого име­
Вероятно, в истории науки не было большего новатора, чем Эй­
нштейн. Но когда перед ним с особой, как мы знаем, остротой вста­
ни, может быть способен к творческому развитию и даже просто к
самоопределению лишь под знаком этого братства.
ла проблема совести: осознать, не был ли он виновен, дав людям в
руки средство. оружие, которому они могли найти преступное при­
менение, -
эта проблема встала перед ним в понятиях, можно ска­
зать, вечных. Если решение этой проблемы окажется возможным, на
266
267
Мудрость сострадання, мудрость любви
Г.М. Тавризян
Габриэль Марсель
Г.М. Таврнзян. Габриэль Марсель
ветов была в высшей степени характерна для философа, о чем мож­
но судить уже по ПрИ130ДИМЫМ в настоящем издании фрагментам из
его книги.
И все же на последнем этапе творчества Марселя возобладали то
Творчество видного французского философа, драматурга, литера­
пронизанное любовью к античности, ее духом мистико-пантеисти­
турного и музыкального критика Габриэля Марселя (1889-1973) ох­
чес кое отношение к миру, тот специфический поиск бытия (сбли­
ватывает более шести десятилетий, неся на себе печать многих со­
жавшие его с «поздним» Хайдеггером), которые давали основание
бытий, в первую очередь -
двух мировых войн, преломив в себе
целую эпоху. Сложившаяся в новейшей истории философии крити­
назвать учение Марселя «новым орфизмом»; здесь следует учесть глу­
бокое воздействие на Марселя поэзии Р.М. Рильке.
ческая традиция относит его к яркой экзистенциалистской плеяде.
В целом это самобытное учение постоянно находилось в развитии;
Для этого есть много оснований: имя Г. Марселя неотъемлемо от
в то же время неизменно складывается впечатление, что на этом пути
мощного экзистенциалистского движения, всколыхнувшего начи­
философ одинок. Этьен Жильсон писал о Марселе: «В философии, как
ная с 20-х годов интеллектуальную жизнь Западной Европы. Более
положений экзистенциальной философии ХХ в., по-новому сфор­
и во всем остальном, долговечно лишь подлинное; вот почему Габри­
эля Марселя всегда будут читать - как Монтеня, Паскаля, Мен де Би­
рана. В его книгах человек непосредственно обращается к человеку ...»4.
Действительно, Марсель - пожалуй, единственный среди фи­
мулировав проблемы истории, индивида, взаимоотношений челове­
лософов в этот период, -
ка с окружающим миром. Опыт этот нашел свое отражение на стра­
дицию философской культуры: философию «от первого лица», с
того, именно Марсель был первым, кто, переживая и осмысливая
беспрецедентный исторический опыт, выдвинул ряд важнейших
продолжает истинно французскую тра­
ницах «Метафизического дневника», который Марсель вел начиная
ярко выраженным индивидуальным началом, приобщение читате­
с 1913 г.; здесь запечатлелась эволюция его взглядов, от неогегель­
ля-собеседника к драматическим перипетиям рефлексии, пережи­
янства к философии живого, чувствующего, «инкарнированного»
того духовного опыта. Не случайно Марселя в современной ситу­
ации тревожит то, что сциентификация философии лишила ее
индивида; эта точка зрения кульминировала в статье «Экзистенция
И объективность» (опубликованной в заключение «Дневника» В 1927
извечно бывших ей свойственными человеческих черт заботы, муд­
г. в качестве приложения к нему), название которой явственно го­
рости, лишила качества индивидуального размышления, с кото­
ворит о ее программном характере.
рым неразрывным образом связана личная ответственность мысли­
Особенность судьбы учения
r. Марселя в том, что, стоя у истоков
теля. Именно в этом свете следует понимать слова Марселя о том,
экзистенциализма, философ в самый пик его популярности во Фран­
что опора на искусство, осознание близости с искусством стано­
ции, в середине 40-х годов, отмежевался от него: ему был абсолютно
вится для философии на современном этапе необходимостью, это
чужд политический радикализм «левого крыла» французских экзис­
вызвано потребностью самой философии, У которой как бы пере­
тенциалистов, как и многое из теоретического содержания филосо­
крыто жизненное русло.
фии Ж.-П. Сартра и его приверженцев.
Как мыслитель, не столько приверженный доктрине, сколько со­
Термин «христианский экзистенциализм», с которым имя Марсе­
средоточенный на осмыслении человеческой ситуации, Марсель отка­
ля, казалось, было связано особенно прочно, сам он считал мало со­
зывает в статусе философии схоластике официальных курсов, читаю­
ответствующим своей философии. Будучи глубоко религиозным фи­
щихся в университетах, уничижительно отзывается о философском
лософом, католиком, Марсель постоянно ощущал значительную
отчужденность в отношении томизма; мысль его привлекали Платон,
багаже, - достоянии широкой печати, - ставшем модной тематикой
разговоров. И это отнюдь не потому, что именитый философ, полу­
Августин. Он признается, что Григорий Нисский, греческие отцы
чающий приглашения выступать с лекциями в прославленных уни­
церкви ему ближе, чем св. Фома; современный томизм он критику­
верситетах мира, в Канаде и Японии, США и Латинской Америке,
ет за архаичность.
считает это делом избранных. Напротив, он глубоко убежден, что в
С 50-х годов за философией Марселя закрепилось название «нео­
философском постижении мира, человеческого существования ог­
сократизм»: оно было дано теми, кто главным в его учении считал
ромное значение имеет душевный опыт, знакомый почти каждому,
при отсутствии
пережитый любым из нас хоть раз в жизни. Это рефлексия, пробуж­
системы как таковой, жесткой последовательности концепций, обус­
дающаяся при тех или иных событиях экзистенциального характера,
ловливающих одна другую. Конечно, форма беседы, вопросов и от-
способных глубоко потрясти, заставить взглянуть на мир новыми гла-
268
269
способ постановки вопроса, своего рода майевтику, -
Мудрость сострадания, мудрость любви
Г.М. Тавризян. Габриэль Марсель
вот, по Марселю,
в мире функциональности и фактов, прагматических целелолага­
подлинные таинства (слово подчеркивает их отличие, их необъясни­
ний и некритического упования на автоматизм прогресса, касается
зами. Так, рождение ребенка, любовь, смерть -
мый и всепоглощающий характер) в противоположность проблемам,
составляющим предмет размышлений в науке. Это потрясение, вне­
запное преображение окружающего, стремление человека понять
мир -
исток всякого философствования, «философский опыт В заро­
дыше», хотя он редко ложится в основу дальнейшего систематичес­
кого философского исследования, поиска.
Однако подобная экзистенциальная направленность философ­
ских размышлений вовсе не означает недооценки Марселем про­
шлого философии, отрыва от ее истории. Напротив, связь с мыс­
лителями самых разных эпох жива, она не хрестоматийна. Так,
неустанный диалог Хайдеггера с близкими ему мыслителями -
в
глазах Марселя яркий пример этого жизненно необходимого для
философии подхода, постоянного «обращения» вечных проблем
философии. Для самого Марселя непревзойденным остается Пла­
тон. Характерно, что Марсель особенно подчеркивает значение в
нашу эпоху истории философии.
Опасность, создаваемая функциональным регулированием жизни
ли то социального или научно-технического развития, глубокий ме­
тафизический кризис поражает отношение человека к себе, к соб­
ственному существованию, к ближним. В этих условиях проблемы
межличностного общения, взаимопонимания, коммуникаций, дей­
ствительно становящиеся к середине века чрезвычайно актуальными
в философской культуре Запада, поглошают внимание Марселя -
философа и драматурга. Здесь он со всей убежденностью отдает пред­
почтение искусству. Сложное сплетение человеческих отношений,
выражение их в диалоге, в прямой речи (что, согласно экзистенциа­
листской концепции, особенно существенно), где каждый является
субъектом, говорит от своего имени, - вот чем для Марселя важна
драма, в чем ее преимущество перед философскими концепциями. В
этой связи он часто напоминает об отношении к театру С. Кьеркего­
ра. Субъект, подчеркивает Марсель, может быть полноценно мыслим
лишь там, где ему предоставляют слово. Всякая теория в той или
иной мере угрожает интерсубъективности. И лишь специфика теат­
ра позволяет наметить то, чего, по мнению Марселя, сейчас не может
и всемерным распространением научно-технического прогресса, но­
сделать философия: так, театр позволяет «инсценировать мир, проек­
сит специфический характер: наряду с другими отрицательными яв­
тировать ситуации, в которых каждому находилось бы место, где каж­
лениями она заключает в себе искушение скуки, истощение смысло­
дый был бы поняг»".
Этот особый мир философии Марселя, в те дни казавшийся мар­
гинальным (особенно с появлением таких течений, как структура­
вых ресурсов существования. Поэтому, по убеждению Марселя, в
философии следует выдвинуть на первый план все то, что неопровер­
жимо свидетельствует в пользу бытия: проблемы осязательности,
«вещности» мира, в котором человек существует, тему «инкарниро­
ванности» самого человека, его телесности, равно как и человеческой
открытости, способности к универсальному обшению. В передаче
лизм, пришедших на смену философии экзистенции) в отношении
к «магистрали» сциентифицированной философской проблематики
(в том числе и философской антропологии, философии человека),
где-то на рубеже поэзии, растворенности в «бытию}, либо, напро­
опыта вещности, предметности приоритет должен быть признан за
тив, в психологических рамках марселевских драм, с их специфи­
искусством (Клодель, Сезанн), тогда как открытость человека была
ческими нравственными коллизиями, -
непревзойденным образом выражена Бетховеном в Девятой симфо­
нии, в заключительной оде «К радости».
Тем самым Марсель как бы делает попытку вернуть философию в
русло жизни и метафизики, того измерения, которое, в соответствии
отнюдь не должен, однако,
наводить на мысль об отстраненности философа от происходящего
в современной ему действительности. Книга, главы из которой
представлены здесь, написана философом уже в преклонном возра­
сте. Тем не менее поражает внимательность его взгляда. ЭТО отно­
том. Он признается, что после переворота, совершенного экзистен­
сится не только к событиям в странах Запада, но и к происходяще­
му в государствах Восточной Европы. Он отмечает назревающие
циализмом во второй четверти ХХ в. и направленного против опре­
перемены, как символ глубинного обновления воспринимает весну
с христианской концепцией мыслителя, стоит за человеческим опы­
деленного рода рационализма,
следует вновь призвать «к ясному
осознанию безусловных ценностей, создававшихся в великие перио­
ды цивилизации, их инвариантного характера», и что нигилизм, тен­
1968 г. в Чехословакии. И хотя Марселю были чужды политические
демарши, которыми была насыщена общественная жизнь Западной
Европы тех лет, и, по собственному признанию, ему случалось оши­
очевидно, самая реальная из
баться, однако он всегда предельно внимательно всматривался в
грозящих нам опасностей. Нигилизм этот обрел особенно тревожа­
происходящее, никогда ничего не писал и не говорил в угоду гос­
денция к разрушению цивилизации
щие черты весной
-
1968 г., в период завершения философом работы
над книгой «В защиту трагической мудрости».
270
подствовавшим умонастроениям, рискуя прослыть консерватором,
а то и просто «несовременным,}. Для него, как об этом можно судить
271
Мудрость сострадания, мудрость любви
уже по приводимым текстам, всегда характерны были живая мысль
и чувство ответственности:
Жак Маритен
ответственности не перед «сиюминут­
Философ во граде
ным», но перед будущим.
Примечания
Перевод с издания: Максе! G. Ропг цпе sagesse tragiqlle е! воп ац-сега, Paris, 1968.
Перевод первой и второй глав осуществлен с незначительными сокращениями.
I
Васпогаце (франц.) -
поспешная зубрежка к экзамену на степень бакалавра. -
Прим. пер.
2 Речь идет о лекции «Розпюп е! арргоспез сопсгётев dll птувгеге oHtologiqLle», про­
читанной 21 января
1933 г. в Философском обществе в г. Марселе. Эта лекция
была издана в том же году как приложение к пьесе Г. Марселя «Разбитый Ш1р»
(<Le гпопсе саззе». Р., Desclee de Вгопмег). Впоследствии много раз переиздава­
лась. -
Прим. пер.
3 С одной стороны, события,
развернувшиеся весной в Чехословакии, как кажет­
ся, являются ценным подтверждением сказанному выше; но, с другой -
ская интервенция, совершенная этим летом, показывает -
по сушеству ничего не измеНИ.10СЬ. -
увы! -
совет­
что в Москве
Прим. авт,
4 Цит.
по кн.: ВоигЬоп Визхе! J. de. Ргегасе / / Мап:е! О. Еп спеппп, vers ЧLlе! cveil?
Рапз,
1971. Р. 9.
5 Етпгепепв Раш
Кгсоецг -
Gabriel Marcel. Paris, 1968. Р. 56.
1. Власть философа
1. Философ -
человек, ищущий мудрость. Мудрость на самом деле не
является чрезмерно ходовым товаром -
в этой сфере никогда не было
перепроизводства. Чем более редким оказывается то, что предположи­
тельно интересует философа, тем более обнаруживается склонность
думать, что общество чрезвычайно нуждается в философе.
К сожалению, трудно сказать, кто он такой, собственно философ:
это достойная уважения абстракция существует лишь в наших умах.
Философов множество, но, как только они начинают философство­
вать, выясняется, что они не согласны или делают вид, что не соглас­
ны по поводу всех вещей, в том числе и по поводу первопринципов
философии. Каждый идет своею собственной дорогой. Философы
ставят под вопрос все объекты, относительно которых существует об­
щее согласие, и их ответы противоречат друг другу. Чего же ожидать
от них, имея в виду благо общества?
Более того, великие философы и истинность философии -
неза­
висимые друг от друга ценности. Может оказаться, что и великие фи­
лософы заблуждаются. Историки почитают в качестве «отцов совре­
менного мира» двух людей, из которых один, Жан-Жак Руссо, был
великим мечтателем и слабым философом, а другой, Гегель, -
неуме­
лым мечтателем и великим философом. Но именно Гегель втянул со­
временный мир в ошибки, гораздо более значимые и более злополуч­
ные, нежели те, что принадлежат Руссо.
Это обстоятельство по крайней мере обнаруживает влиятель­
ность и значение философов там, где речь идет о добре и зле.
(Эзоп, если мне не изменяет память, то же самое говорил о заме­
чательном органе, каковым является язык.) Если плохой фило­
соф -
язва для общества, то каким благословением может быть для
него хорошая философия! Не забудем, кроме того, что, если Ге­
гель, отрицая превосходство человеческой личности и трансцен­
дентность Бога, дабы преклонить колени перед историей, был от­
цом современного мира, то св. Августин был отцом западной
272
18 - 3436
273
Мудрость сострадання, мудрость любвн
христианской цивилизации, в которой современный мир, несмот­
ря на все свои опасения и просчеты
, продолжает соучаствовать.
2. Чтобы обсуждать вещи более точно, скажем, что в своем реаль­
ном существовании град не может обойтись без философов. Даже
Ж. Мариген. Философ во граде
философы ссорятся так оживленно лишь потому, что каждый из них
увидел истину, которая в большинстве случаев ослепила его взор и ко­
торую он концептуализировал ложным образом, другие же философы
должны осознавать ее каждый в своей собственной перспективе.
когда философы ошибаются, они подобны зеркалу в высотах духа,
глубинным потокам, что скрыто работают в человеческом уме в
2. Чему служит философия?
каждую историческую эпоху (и чем более они велики, тем более ак­
тивным и мощным будет сияние этого зеркала). Итак, поскольку мы
3. Таким образом, мы приходим к существенному вопросу: чему слу­
являемся мыслящими существами, такие зеркала нам необходимы.
Учитывая это, человеческому обществу лучше разбираться с ошиб­
жит философия? Философия сама по себе выше утилитарной сферы.
ками гегельянства с помощью Гегеля, нежели без него, в противном
случае они будут распространяться в обществе как ошибки неявные,
людям. Она заставляет их вспомнить о высшей пользе тех вещей, ко­
размытые, и хотя они относятся к гегелевскому типу, но предстанут
торые имеют отношение не к средствам, а к цели. Ведь люди не жи­
анонимными и нераспознаваемыми. Великий заблуждающийся фи­
вут лишь хлебом, витаминами и техническими открытиями. Они жи­
И по этой самой причине философия в высшей степени необходима
лософ подобен маяку на рифах; он говорит морякам: плывите по­
вут ценностями и реалиями, которые возвышаются над временем и
дальше от меня; он позволяет людям (по крайней мере тем, которые
достойны познания сами по себе; они питаются той невидимой пи­
не были им обольщены) выявлять ошибки, от которых они страда­
щей, что поддерживает жизнь духа и заставляет их задуматься не
ют, полно осознать их и бороться против них. И в этом состоит су­
только о тех или иных средствах, служащих их жизни, но и о самом
щественная потребность общества, поскольку оно не просто чисто
смысле существования, страдания и надежды.
Философ во граде свидетельствует о высшем достоинстве мышле­
животное сообщество, но общество личностей, наделенных интел­
лектом и свободой.
ния; он демонстрирует то, что в человеке является вечным, он стиму­
И хотя философы безнадежно разделены между собой в своем по­
иске высшей и направляющей все вещи истины, они, по крайней
лирует нашу жажду чистого, незаинтересованного познания, пости­
мере, ищут эту истину; и сами их несогласия, постоянно возрождаю­
вещей, природу духа, самого человека, Бога, -
щиеся, свидетельствуют о необходимости такого поиска. Противоре­
мо от всего, что мы можем сделать, про извести или сотворить и от
чия не являются доказательством иллюзорности или недоступности
чего зависит вся наша практическая активность,
того, что ищут философы. Они суть доказательства того, что этот
прежде чем действовать, мыслим, и ничто не может ограничить поле
жения тех фундаментальных реалий -
затрагивающих природу
что выше и независи­
поскольку мы,
объект труден, поскольку обладает решающей значимостью: то, что
нашего мышления; наши практические решения зависят от позиции,
наделено решающей значимостью, не является ли единственно труд­
занимаемой нами относительно предельных вопросов, которые чело­
ным? Платон сказал нам, что прекрасные вещи трудны и что нам не
веческая мысль способна поставить. Вот почему философские систе­
следует избегать прекрасных опасностей. Род человеческий оказался
мы, которые не предназначены для практического использования и
бы в опасности и был бы повергнут вскоре в отчаяние, если бы укло­
нился от прекрасных опасностей интеллекта и разума. Кроме того,
многие вещи являются спорными и чрезмерно упрощенными в об­
человеческую историю.
щих надоевших всем положениях относительно непреодолимых про­
философии -
тиворечий, что разделяют философов. Эти противоречия действи­
по существу, становится праксисом, инструментом действия, властью
тельно существуют. Но и в определенном смысле в философии
над вещами. Здесь мы имеем дело лишь с возвращением старого ма­
применения, обладают, как я отметил вначале, таким влиянием на
Сторонники диалектического материализма заявляют, что задача
не в созерцании мира, а в его изменении: философия,
существует большая преемственность, нежели в науке, поскольку но­
гического смешения познания и власти и с полным непониманием
вая научная теория полностью меняет сам способ постановки вопро­
функции мышления. Философия, по существу, -
са. Философские же проблемы остаются, напротив, в той или иной
форме всегда теми же; более того, однажды открытые фундаменталь­
ная деятельность, ориентированная на истину, притягательную саму
ные философские идеи становятся постоянными приобретениями
щами. И именно поэтому мы нуждаемся в ней. Если философия и
философского наследия. Они используются различным, подчас про­
есть одна из сил, которая способствует движению истории и измене­
тивоположным, образом, но они продолжают оставаться. И наконец,
ниям, про исходящим в мире, это происходит потому, что философия
274
незаинтересован­
по себе, а не утилитарная активность, направленная на овладение ве­
18'
275
Мудрость сострадання, мудрость любви
Ж. Мариген. Философ во граде
в своем предназначении, состоящем в метафизическом проникноне­
средства могут быть использованы и во благо, и во зло. Это зависит
нии в бытие, как ничто иное внимательна к выявлению и созерцанию
от целей, во имя которых их употребляют. А установление истинных
того, что есть истина в определенных сферах, обладающих самостоя­
и подлинных целей человеческой жизни не относится к области на­
тельной значимостью вне зависимости от происходящего в мире, и как
уки. Оно принадлежит мудрости. Другими словами, оно относится к
раз по этой причине она оказывала существенное влияние на мир.
области философии, и, дабы сказать всю правду, не только лишь к
4. Два аспекта деятельности философа во граде обладают, как мне
философской мудрости, но также к мудрости, что исходит от дара
кажется, особой значимостью сегодня. Они затрагивают Истину и
Божьего. С этой точки зрения град испытывает потребность в фило­
Свободу.
софах. В еще большей степени ему нужны святые.
Чрезвычайной опасностью, которая угрожает современным об­
ществам, является ослабление чувства Истины. С одной стороны,
С другой стороны, науки о человеке нология -
психология, социология, эт­
дают нам неисчислимый и все возрастающий материал от­
люди весьма привыкли мыслить в плане вопросов и ответов и при­
носительно поведения отдельных людей и коллективов, а также о фун­
способления к окружающим условиям; с другой стороны, они столь
даментальных компонентах жизни и человеческой цивилизации. Это
дезориентированы политической рекламой и пропагандой, искусно
очень помогает нам в нашем усилии по проникновению в мир челове­
использующими язык, что испытывают соблазн оставить всякий
ка. Но весь этот материал, все эти огромные фактические данные не
интерес к истине: для них имеют значение лишь практические ре­
представляли бы никакой пользы, если бы они не были интерпретиро­
зультаты или чисто материальное подтверждение фактов и цифр без
ваны способом, позволяющим нам раскрыть, что есть человек. И
внутренней связи с какой-либо реально постигаемой истиной. Фи­
именно на долю философа выпадает эта работа по интерпретации.
лософ, посвящая себя собственно умозрительной задаче, оставляет
Я утверждаю, что обществу настоятельно необходима такая рабо­
вне своего внимания интересы людей, или социальной группы, или
та. Ведь чистая материальная информация и все возможные жанры
государства, и напоминает обществу об абсолютном и неколебимом
отчетов Кинси относительно человеческих нравов могут, скорее, рас­
характере Истины.
шатать фундаментальные верования любого общества, если они не
Говоря о Свободе, он напоминает обществу, что свобода есть само
сопровождаются правильным пониманием человека, которое зависит
требование самого обще­
в конечном счете от мудрости и от философии. Лишь философское
го блага общества, которое распадается, как только страх, превращаясь
познание человека позволяет нам, например, различать то, что соот­
условие мыслительной деятельности. И это -
во внутреннее убеждение, становится своего рода показателем челове­
ветствует природе и разуму человека, и то, каким образом люди себя
ческого ума. Итак, философ, даже если он заблуждается, по крайней
фактически ведут в большинстве случаев; другими словами, разли­
мере свободно критикует то, к чему привязаны его современники. Со­
чать способы поведения, которые действительно нормальны, и спо­
крат дал образец такой критической деятельности, которая внутренне
собы поведения, которые статистически превалируют.
присуща философии. Даже если град высказал ему свою признатель­
6. Наконец, когда осуществляется переход к ценностям и нормам
ность в весьма специфической форме, он остается великим примером
морали, анализ нашего современного мира заставляет нас сформули­
философа во граде. Наполеон не без основания ненавидел идеологов, и
ровать следующее замечание: действительное несчастье состоит в
диктаторы, повинуясь общему правилу, ненавидят философов.
том, что цивилизация страдает от пропасти между идеалом, который
задает основания присущих ей способов жизни и действия и за кото­
3. Философия морали
рый она продолжает сражаться, и внутренним расположением духа,
его наличным состоянием, ей присущим, вносящим в жизнь неуве­
ренность относительно этого самого идеала. В действительности пси­
5. Я говорил прежде всего о спекулятивной, или теоретической, фи­
хология общества или цивилизации, память об опыте прошлого, тра­
лософии, основной ветвью которой является метафизика. Имя Со­
диции
крата приводит нас к другому типу философии, а именно к мораль­
вегетативных структур чувственности могут поддержать в практичес­
ной, или практической, философии.
ком поведении людей уважение и преклонение перед правилами и
семьи
и
среды,
тип
эмоционального темперамента
или
Здесь потребность общества в философии, в здравой философии,
ценностями, которые утратили доверие их интеллекта. В подобном
обнаруживается самым непосредственным и настоятельным образом.
состоянии они, если нужно, готовы умереть, лишь бы отказаться от
Довольно часто приходится констатировать, что наука снабжает
совершения какого-либо аморального действия, или защитить спра­
нас средствами все более могучими, все более удивительными, но эти
ведливость или свободу, но они ощущают затруднения в обретении
276
277
Мудрость сострадання, мудрость любви
Ж. Мариген. Философ во граде
рационального обоснования понятий справедливости, свободы, нрав­
я знаю, что понятие христианской веры противоречиво и в высшей
ственного поведения; эти вещи не имеют более для их умов объектив­
мере сложно. У меня нет намерения обсуждать здесь эту проблему. Я
ной и безусловной ценности и, вероятно, даже значимости. Подобная
лишь хотел бы просто отметить, что ее нельзя обойти молчанием. Что
ситуация возможна, но она не вечна. Придет время, когда люди от­
касается меня лично, то, чем более я размышляю об отношениях между
вергнут фактически и на практике эти ценности, относительно кото­
философией и теологией в исторической перспективе, тем более убеж­
рых они не обладают более интеллектуальными убеждениями, С этой
даюсь, что в конкретном существовании
точки зрения мы понимаем, насколько необходима здравая филосо­
решается в понятиях христианской философии.
фия морали во граде человеческом. Она должна дать или вернуть об­
ществу интеллектуальное доверие к ценности своих идеалов.
Эти замечания относятся к демократическому обществу в высшей
мере, поскольку основы общества свободных людей тесно связаны с
моральным порядком. Имеется определенное число моральных прин­
ципов, касающихся достоинства человеческой личности, прав челове­
ка, равенства людей, свободы, законности, взаимного уважения и тер­
эта проблема благоприятно
8. Наконец, последний момент, относительно которого я попы­
таюсь дать некоторые пояснения. Речь идет об отношении филосо­
фии к человеческим, социальным, политическим делам.
Разумеется, философ может отложить свои философские исследо­
вания, чтобы стать человеком политики.
Но что сказать о философе, который остается просто философом
и действует лишь в качестве философа?
пимости, единства человеческого рода и идеала мира между людьми,
С одной стороны, мы можем предположить без страха обмануться,
с которыми согласна любая демократия; без общего целостного и ар­
что у него отсутствуют опыт, информация и компетентность, которые
гументированного убеждения относительно этих принципов демокра­
присущи человеку действия: для него было бы несчастьем попытать­
тия не может выжить. Поиск рационального обоснования и выявле­
ся заниматься законодательством в социальной и политической сфе­
ния демократической хартии должен занимать не ученых, экспертов,
рах от имени чистой логики, как это делал Платон.
специалистов и техников, а относиться к компетенции философов. В
Но с другой стороны, философ не может, в особенности в наше
этом смысле не лишне сказать, что философ играет в обществе в от­
время, затвориться в башне из слоновой кости; его не могут не бес­
ношении принципов столь же важную роль, как и государственный
покоить дела человеческие -
деятель в отношении политического правления. Оба они, если оши­
стей, что философия должна защищать и поддерживать. Он должен
во имя самой философии и тех ценно­
бутся, могут стать великими разрушителями. Оба они могут быть под­
защищать эти ценности каждый раз, когда они подвергаются атаке,
линными служителями общего блага, если находятся на верном пути.
как это было во время Гитлера, когда безрассудные расистские те­
Ничто не является столь настоятельно необходимым нашему време­
ории провоцировали коллективное уничтожение евреев или, как это
ни, как здравая политическая философия.
происходит сегодня, когда миру грозит порабощение коммунисти­
7. Я пошел бы против совести, если бы не добавил, что, с одной
ческим деспотизмом. Философ должен открыто заявлять о своих
стороны, в условиях замешательства и раздора, в котором пребы­
взглядах, выражая свою мысль и отстаивая истину, какой она ему
вает современный дух, а с другой стороны, принимая во внимание,
видится. Это может иметь политический отзвук; само по себе это не
что наиболее глубоко стимулирующим демократическую мысль,
политическое действие -
как отмечал Бергсон является отзвук во временном порядке еван­
лософии.
это просто практическое применение фи­
философия, в особенности философия
Правду говорят, что трудно пересечь линию переднего края. От­
морали и политики, может выполнять свою моральную функцию в
сюда следует, что никто, даже философы, не может избежать подоб­
гельского вдохновения, -
современном обществе (особенно когда речь идет о необходимос­
ного риска, когда дело касается справедливости и любви и когда не
ти для демократического общества установить подлинно рацио­
уклониться от сурового требования Евангелия: haec opportuit [асеге,
нальным образом основные моменты его документальной хартии),
ет Ша поп omittere -
только если она поддерживает живую связь с духом
«сие надлежало делать, и того не оставлятъ»'.
иудеохристи­
анской традиции и мудростью Евангелия, иными словами, только
если она является результатом усилий человеческого разума, чут­
кого к наиболее строгим методологическим требованиям и прин­
ципам философии, опирающимся на все достижения современной
науки
и направляемым светом высших истин,
которые открывает
нам христианская вера.
278
279
Мудрость сострадания, мудрость любви
Б.Л. Губман
Жак Маритен
С именем Жака Маритена (1882-1973) тесно ассоциируется эволюция
неотомизма в ХХ столетии. Можно с уверенностью сказать, что имен­
но благодаря его усилиям многие основоположения томизма, «вечной
философии», которая и сегодня остается официальной мировоззренчес­
Б.Л. Губмап. Жак Мариген
живущих в нашем столетии. Его ответом на эти животрепещущие
вопросы явилась программа единения христианских и демократичес­
ких ценностей, культурфилософский идеал интегрального гуманизма.
Выступая с университетской кафедры, обращаясь в годы борьбы с
фашизмом с яростным его обличением по британскому и американ­
скому радио, являясь в послевоенные годы послом Франции в Вати­
кане, Маритен был верен своему пониманию миссии философа. Его
обращение к наследию «ангельского доктора» не стало аргументом
кой доктриной католицизма, обрели современное звучание, были ин­
против современной западной мысли. Всякий, кто возьмет в руки со­
терпретированы в контексте сложившейся в нащи дни социокультурной
чинения французского мыслителя, сможет убедиться в том, что он
ситуации. Хотя Маритен неоднократно повторял, что является «палео­
был вдумчивым читателем работ представителей католического мо­
томистом», отвергал применительно к своему учению определение «нео­
дернизма,
томистское», очевидна специфика прочтения им воззрений Фомы Ак­
сторонников неорационализма,
винского, что В первую очередь сказывается в предлагаемом им
идеи теоретиков экзистенциализма. Маритен был талантливым поле­
понимании природы и функций философского знания.
Католический мыслитель попытался увидеть в Аквинате «апостола
нашего времени», несущего призыв к абсолютным ценностям, столь
необходимым изверившемуся во всем современному человеку. Фо­
ном для подобного истолкования «ангельского доктора» послужили
протестантских авторов, хорошо знал неопозитивистов,
содержательно
интерпретировал
мистом, но спор как отрицание отнюдь не был его страстью. И в этом
опять проявляется его понимание предназначения философа. Жизнь
Маритена -
своеобразная иллюстрация вынашиваемых им представ­
лений о природе философии и ее функциях в обществе, культуре.
Философ, по мысли Маритена, обладает прежде всего мощью реф­
собственные жизненные, мировоззренческие и политические иска­
ния Маритена. Родившись во вполне обеспеченной, добропорядоч­
ной интеллигентной семье, Маритен уже в детском возрасте понял,
лексивной способности, даром видения и концептуального выражения
что далеко не все люди могут наслаждаться благополучием, не заду­
что служат своеобразными зеркалами духовных устремлений, распро­
тех проблем, которые одолевают его современников, не всегда способ­
ных внятно сказать о них. Великие философы отличаются именно тем,
мываясь о хлебе насущном. Он пережил увлечение социалистической
идеей, с упоением читал Маркса. В стенах Сорбонны собирал день­
оставляют отпечаток на облике той или иной эпохи, и именно в этом
ги в поддержку подвергавшихся гонениям царизма русских револю­
состоит основной признак значимости учений, из которых складыва­
ционеров. Уже на студенческой скамье у Маритена возникает непри­
страненных в питающей их общественной среде, культуре. Их мысли
ется история философии. Не только великая истина, высказанная фи­
ятие сциентистски-позитивистской философии и определяются
лософом, по справедливому замечанию Маритена, может многому на­
новые привязанности -
учить внимающих ему людей: подчас заблуждение, подтвержденное в
Ш. Пеги и А. Бергсон. Философские симпа­
тии Маритена, его понимание истоков кризиса западной культуры
своем статусе такового жизнью, в неменьщей степени полезно для
сложились во многом также под влиянием произведений его люби­
них
мых писателей -
Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого. В 1906 г. Ма­
опасным, а порой и фатальным, следствиям, если принять их на воо­
ритен принимает католицизм, а четыре года спустя избирает Аквина­
ружение, руководствоваться ими. Заблуждающийся крупный философ
-
становится ясным, какие мыслительные ходы могут повести к
та в качестве духовного учителя, способного указать выход из тупика
как бы чеканит знак беды, опознаваемый современниками и последу­
трагических противоречий западной цивилизации.
ющими поколениями. Продуктивные идеи, напротив, становятся об­
Став приверженцем «вечной философии», Маритен отнюдь не
превратился в кабинетного мыслителя, занимающегося ее апологией.
Он по-прежнему внимателен к бурям политических страстей, дина­
мике событий общественной жизни, тем философским направлени­
ям, что приобретают влияние над умами его современников. Он глу­
боко пережил потрясения двух мировых войн, кровавые кошмары
фашистского и казарменно-коммунистического тоталитаризма, зас­
щим достоянием, рождая позитивные плоды.
За спорами представителей различных философских направлений
зачастую забывается преемственность, существующая между мысли­
тельными системами, уходит из поля зрения вопрос о трансляции
идей в истории. Приверженность «вечной философии» отнюдь не ме­
шает Маритену обратить свое внимание и на это обстоятельство. Он
настаивает на сохранении идейного наследия прошлого, продолже­
тавившие его задуматься над перспективами человечества, возможно­
нии его жизни в контексте культуры. Томистская философия, на его
стью воплощения абсолютных ценностей в конкретных делах людей,
взгляд, отнюдь не закрыта для ассимиляции истин, ставших достоя-
280
281
Мудрость сострадания, мудрость любви
Б.Л. Губман. Жак Мариген
нием мыслителей, не разделяющих ее положений. Маритен против
ственное бытие. И это роднит ее с теологией. В познании, по Мариге­
одностороннего изоляционизма, не учитывающего проработку тема­
ну, реализуется принцип поэтапного возрастания свободы от материи.
тических полей, осуществляемую философскими школами прошло­
Говоря о естествознании, французский философ утверждает его
неспособность к онтологическим обобщениям. В своих выкладках он
го и настоящего. И в этой его принципиальной позиции заключает­
ся возможность курса на обновление «вечной философии».
Неотомистская концепция Маритена культуроцентрична, обраще­
на всем своим содержанием на обоснование религиозно-нравственной
во многом опирается на истолкование природы естествознания, пред­
ложенное неопоэитивизмом. Когда же речь заходит о развитии есте­
ственнонаучных теорий, Маритен склонен обращаться к выкладкам
ды и функций философского знания. Вполне понятно, что Аквинат
таких представителей неорационализма, как Э. Мейерсон и Г. Башляр.
Верно осознавая причины кризиса умозрительной натурфилософии,
он тем не менее стремится к восстановлению ее былого, утраченного
никогда не задумывался над тем, как обогатить «вечную философию»
влияния. Обновленная философия природы. по его мнению, призва­
постоянно нарастающим опытом, аккумулированным культурно-ис­
на интерпретировать данные, доставляемые естествознанием, сквозь
торической традицией; он посвятил себя осуществлению конкретной
призму извечных принципов томистской метафизики. Создаваемая ею
онтологическая картина природного мира не остается незыблемой,
обновляется каждые 50-70 лет вместе с трансформацией фундамен­
перспективы разрешения проблем современной цивилизации. Подоб­
ная установка РОЖдает и особое отношение к истолкованию приро­
задачи использования доктрины Аристотеля для обоснования христи­
анского религиозно-философского видения универсума. Маритен
ищет пути достижения открытости томизма миру современной куль­
туры, пытается найти в нем импульс, необходимый человеку нашего
столетия. Отсюда и два плана анализа философии, ее миссии, пред­
лагаемые им. Во-первых, им исследуются задачи философии как осо­
тальных естественнонаучных представлений.
Математика, по Маритену, занята комбинаторикой идеальных
объектов разума, значительно удаляясь от реальности. Математиза­
ция естествознания видится ему ведущей к созданию своеобразной
бого рода мировоззренческого знания, функцией которого является
псевдоонтологии. Подобные онтологические обобщения встречают
постижение истины и обеспечение духовной свободы. Во-вторых,
отрицательную оценку Маритена, ибо составляют конкуренцию на­
философия рассматривается им в ее значимости для практической,
турфилософской картине мира.
социально-политической деятельности людей, и в этом состоит ее
моральная функция.
Анализируя философию как мировоззренческое знание, Маритен
Венец умозрительного знания представляет томистская метафизика.
Она рассматривает мир как производный от чистого божественного бы­
тия. Иерархия ступеней сотворенной материальной действительности
уке и к теологии в свете принципа гармонии разума и веры. Следует
выглядит «пропитанной бытием», сопричастной мистерическому фон­
танированию акта божественного существования. К области метафизи­
отметить при этом, что под наукой он вслед за Аквинатом понимает
ки принадлежит и критико-реалистическая гносеология неотомизма.
стремится прежде всего определить ее отношение к позитивной на­
не только конкретные области знания, но также философию и теоло­
Являясь чисто умозрительной дисциплиной, метафизика, по Ма­
гию. Для аристотелевско-томистской традиции специфично выделе­
ритену, независима по отношению к науке, культуре в целом, хотя и
ние трех ступеней умозрительного знания. Эту позицию разделяет и
призвана оказывать на них свое влияние. Зато она неразрывными уза­
Маритен, располагая на первой ступени абстракции естествознание
и философию природы, на второй ней ступени -
математику, а на третьей, верх­
метафизику.
Естествознание, в интерпретации Маритена, направлено на позна­
ми связана с теологией, сферой веры. Метафизику и теологию, как
подчеркивает католический философ, питает «ананоэтическая интел­
лекция», сверхрациональная интуиция трансцендентного бытия. Те­
ология предстает объединяющей в себе познавательное и практичес­
вследствие опоры на «периноэтическую интеллекцию», заменяющую
кое отношение к миру, способом познания через близость к объекту,
симпатию к нему. Рассматривая ее как часть метафизики, Маритен
сущность знаком. Философия природы, напротив, при посредстве «ди­
выделяет два типа теологической мудрости -
ние индивидуальных субстанций, но не дает понимания их сущности
рациональную теоло­
аноэтической интеллекциия проникает через знак в сущность объекта.
гию и теологию любви к Богу. Если первая из них расшифровывает
Математика представляется католическому автору также питаемой «ди­
глас веры, опираясь на рационально-дискурсивные средства, то вто­
аноэтической интеллекцией», но дающей знание о количественных ас­
рая апеллирует прямо к мистическому опыту, находя в нем универ­
пектах реальности. Метафизика имеет в качестве объекта чистое бытие
и кроме «дианоэтической интеллекции- базируется также на «ананоэти­
ческой», позволяющей познать по аналогии трансцендентное боже-
282
сальную опору. Созидая в союзе с теологией общую картину мироз­
дания, метафизика, согласно Маритену, несет с собою свет истины и
духовной свободы. Этим, однако, не исчерпываются ее функции.
283
Мудрость сострадания, мудрость любви
Философия, утверждает Маритен, призвана указать цель и смысл
Н. Бердяев
человеческой жизни, ибо никакой иной тип знания не в состоянии
О назначении человека.
Опыт парадоксальной этики
этого сделать. Осваивая опыт культурного развития при опоре на ме­
тафизические истины, философия морали учит мудрости.
Мудрость почиталась Аквинатом первой интеллектуальной добро­
детелью, благоприобретенным свойством личности. Она, на взгляд
Маритена, означает прежде всего осознание религиозно-нравствен­
ного предназначения личности, позволяя ей стать сопричастной всей
совокупности общезначимых ценностей, приобрести интеллектуаль­
ные, нравственные и теологические добродетели. Миссия философа,
в его понимании, состоит в сообшении перспективы мудрости, рас­
шифровке содержания универсальных ценностей, столь необходимых
..Я не собираюсь начать по немецкой традиции с гносеологического оп­
современной культуре.
равдания. Я хочу начать с гносеологического обвинения, вернее, с обви­
Призывая осознать значимость нравственных ценностей для спа­
нения гносеологии. Гносеология есть выражение сомнения в силе и оп­
сения цивилизации, Маритен исходил из всей совокупности социо­
равданности философского познания. Гносеология есть раздвоение,
культурных проблем ХХ столетия, нуждающихся в пристальном вни­
подрывающее возможность познания. Кто отдал свои силы гносеологии,
мании. Он был достаточно прозорлив, одним из первых напомнив
тот редко доходит до онтологии. Он пошел не тем путем, который при­
водит к бытию. Наиболее творческие философы современности, как
своим современникам, что поругание демократии оборачивается в
наши дни отвержением общечеловеческих ценностей, к числу кото­
Бергсон, М. Шелер, Гейдеггер, очень мало заняты гносеологией. Чело­
рых относятся достоинство личности, права человека, равенство лю­
век потерял силу познавать бытие, потерял доступ к бытию и с горя на­
дей, свобода, законность, взаимное уважение и терпимость, единство
чал познавать познание. Так и на всем познавательном пути его перед
человеческого рода и мир. Ценности демократии, на его взгляд, на­
ним продолжает стоять познание, а не бытие. К бытию нельзя прийти,
ходят свое подкрепление и в тех ориентирах человеческой жизни, ко­
из него можно только изойти. Употребляя слово «бытие», я не имею в
торые сложились в лоне иудеохристианской традиции и стали
виду какой-нибудь определенной онтологии, вроде, например, онтоло­
неотъемлемым достоянием европейской культуры.
гии св. Фомы Аквината, предшествующей критической теории позна­
Философия морали не должна пребывать в заоблачных высях, от­
ния. Я совсем не верю в возможность возврата к докритической, дог­
решившись от мирских треволнений. Маритен выступает за ее поли­
матической метафизике. Речь идет о переходе к самому предмету, к
тическую ангажированность: философ -
не мудрец, затворившийся
в башне из слоновой кости, ибо его предназначение -
противостоя­
ние злу во всех его ипостасях. Этому идеалу служения философско­
го знания целям гуманистической политики он пытался остаться вер­
ным и сам в течение всей своей жизни.
Вниманию читателя предлагается первая глава книги Ж. Мариге­
самой жизни, о преодолении раздвоения, подрывающего силу познава­
тельного акта ... Догматическая онтология греческой и средневековой фи­
лософии не могла устоять от критики разума. И невозможно вернуться
к формам философствования, предшествующим этой критике. Даже со­
временный томизм, не желающий признавать ни Декарта, ни Канта, ни
всей новой философии, в сущности, принужден быть неотомизмом и
на «Философ во граде», воспроизводяшая в названии заголовок всей
пройти через критику. И все дело тут в том, что критика познания, реф­
книги" Она раскрывает в популярной форме представления католи­
лексия разума над самим собой есть жизненный опыт, а не отвлеченная
ческого мыслителя о природе и функциях философского знания.
теория, за которую она себя выдает. СКОЛЬКО бы познание ни противо­
полагало себя жизни и ни сомневалось в возможности познать жизнь,
Примечания
Текст представляет собой речь Ж. Маритена, произнесенную 2 января
Принстонском университете СШл.
I
Mt., ХХIII, 23.
Maritain J. Le pl1ilosophe dans 'а спё, Paris, Alsatia, 1960. Р. 9-20.
2 См.:
284
1953 г. в
оно само изначала есть жизнь, порождено жизнью и отражает судьбы
жизни. Эти судьбы отражает и гносеологическая рефлексия. Это есть
опыт жизни, а опыт жизни не может быть бесследно зачеркнут, он мо­
жет быть только изжит и преодолжен более полным опытом, в который
предшествующий опыт непременно войдет. Противоположение позна­
ния бытию как противостоящему ему предмету есть результат уже чего­
то вторичного, а не первичного, есть порождение уже рефлексии. Пер-
285
Мудрость сострадания, мудрость любви
вично же то, что познание само есть бытие и происходит с бытием. Один
из величайших и неоправданных предрассудков гносеологии заключает­
ся в том, что познанию противостоит вне его находящийся предмет,
объект, который в познании долен отражаться и выражаться. Если мы
возвысимся до духовного пони мания познания, то нам станет ясно, что
познание есть акт, через который с самим бытием что-то происходит,
происходит его просветление. Не кто-то или что-то познает бытие как
ПРОТИВостоящий ему предмет, а само бытие познает себя и через позна­
ние просветляется и возрастает. Противостоящий же предмет познания
мы видим уже во вторичной сфере', В самом бытии происходит расщеп­
ление, и оно выражается в познании в форме объективации. Когда я го­
ворю, что первичным является бытие, то я говорю не о том бытии, ко­
торое уже рационализировано и выработано категориями разума, как то
мы видим в старой онтологии, а о первожизни, предшествующей всякой
рационализации, о бытии еще темном, хотя темность эта не означает ни­
чего злого. Противостоит познанию как объект лишь то бытие, которое
познанием до этого препарировано и рационализировано. Но сама пер­
вожизнь не противостоит познающему, ибо он в нее изначально погру­
жен. Выбрасывание познания из бытия есть роковой плод рационалис­
тического просвещения, не изжитого до конца и не преодоленного. Акт
познания не считается бытийственным актом. Если познание противо­
стоит бытию как объекту, то познание не имеет никакой внутренней свя­
зи с бытием, оно не входит в историю бытия. Это привело к тому, что
познание было о чем-то, но не было чем-то. Познающий не принимает
всерьез своего познания. Для него перестает существовать мир сущих
идей и остается только мир идей о сущем, нет уже Бога, но есть разно­
образные идеи о Боге, которые он исследует, нет уже сущего добра и зла,
но есть разнообразные идеи о добре и зле, и т.д. В те эпохи, когда позна­
ние было в бытии и происходило с бытием, познающий мог стать и пред­
метом познания. Платон, Плотин, Бл. Августин, Паскаль, Я. Бёме и Т.П.
были не только познающие, они также предмет познания, и очень инте­
ресного познания. Но современный познающий, поставивший себя вне
бытия, не может стать предметом познания, ибо предметом познания
может быть лишь бытие, в бытие же он не входит и не хочет войти не хо-
чет, чтобы познание его было актом в бытии, в жизни.
'
Такое деградированное положение философского познания соответ­
ствует стадии, в которой философия хочет быть наукой и попадает в раб­
скую зависимость от науки. Философия проникается черной завистью к
положительной науке, столь удачливой и успешной. Эта черная зависть
не доводит до добра, она приводит к утере достоинства философии и
философа. Философия наукообразная отрекается от мудрости (Гуссерль)
и в этом видит свое завоевание и успех. Трагична судьба философского
Н. Бердяев. О иазначении человека. Опыт парадоксальной этики
лись опасности, и притом с разных, противоположных сторон. Если сей­
час философия находится в зависимости от науки, то раньше она нахо­
дилась в зависимости от религии. Философии вечно угрожает рабство то
со стороны религии, то СО стороны науки, и трудно ей удержаться в сво­
ем собственном месте, отстоять свой собственный путь. И она отстаивает
такую форму независимости, которая должна быть признана ложной.
Ложным является притязание философии быть независимой от жизни и
жизни противоположной. И фактически такой независимости филосо­
фия никогда не могла получить. Религиозная вера и религиозная жизнь
познающего не могли не отражаться на его философии, он не мог их за­
быть в своем познании. Также философ не может забыть о своих науч­
ных познаниях. НО рабство философа связано совсем не с тем, что у него
есть религиозная вера и научное знание. Рабство это связано с тем, что
религиозная вера и научное знание становятся внешними повелевающи-.
ми силами для философского познания. И религия и наука могут внут­
ренне оплодотворять философское познание, но они не должны делаться
внешним авторитетом для него. от философии требовали то, чтобы она
была сообразной с теологической обработкой веры, то, чтобы она была
сообразной с наукой и даже с математической физикой. Лишь краткие
мгновения философия дышала воздухом свободы. Освободившись от
гнетущей власти теологии, она попадает в еще более тяжкое рабство от
самодержавной и деспотической науки. Но отрицание рабства филосо­
фии у гетерономной для нее сферы не означает самозамыкания филосо­
фии и разрыва ее с жизнью. Если философ верит в религиозное откро­
вение, то он не может в своем познании не питаться им. Но откровение
не есть для его философского познания внешний авторитет, оно есть для
него внутренний факт, философский опыт. Откровение имманентно фи­
лософскому познанию как внутренний свет. Философия человечна, фи­
лософское познание -
человеческое познание; в ней всегда есть элемент
человеческой свободы, она есть не откровение, а свободная познаватель­
ная реакция человека на откровение. Если философ -
христианин и ве­
рит в Христа, то он совсем не должен согласовывать свою философию с
теологией православной, католической или протестантской, но он может
приобрести ум Христов, и это сделает его философию иной, чем фило­
софия человека, ума Христова не имеющего. Откровение не может на­
вязать философии никаких теорий и идеологических построений, но
может дать факты, опыт, обогащающий познание. Если философия воз­
можна, то она может быть только свободной, она не терпит принужде­
ния. Она в каждом акте познания свободно стоит перед истиной и не
терпит преград и средостений. Философия приходит к результатам по­
знания из самого познавательного процесса, она не терпит навязывания
извне результатов познания, которое терпит теология. Но это не значит,
познания. Очень трудно философии защитить свою свободу и независи­
мость. Свобода и своеобразие Философского познания всегда подверга-
довлеющая, питающаяся из себя самой сфера. Идея автономии есть лож-
286
287
что философия автономна в том смысле, что она есть замкнутая, само­
Мудрость сострадания, мудрость любви
Н. Бердяев. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики
ная идея, совсем не тождественная с идеей свободы. Философия есть
смысл мира. Претензии математической физики быть онтологией, от­
часть жизни и опыт жизни, опыт жизни духа лежит в основании фило­
крывающей не явления чувственного, эмпирического мира, а как бы
софского познания. Философское познание должно приобщиться к пер­
вещи в себе, смешны. Именно математическая физика, самая совершен­
воисточнику жизни и из него черпать познавательный опыт. Познание
ная из наук, дальше всего отстоит от тайн бытия, ибо тайны эти раскры­
есть посвящение в тайну бытия, в мистерии жизни. Оно есть свет, но
ваются только в человеке и через человека, в духовном опыте и духов­
свет, блеснувший из бытия и в бытии. Познание не может из себя, из
ной жизни', Вопреки Гуссерлю, который делает по-своему грандиозные
понятия создать бытие, как того хотел Гегель. Религиозное откровение
усилия придать философии характер чистой науки и вытравить из нее
элементы мудрости, философия всегда была и всегда будет мудростью.
означает, что бытие открывает себя познающему. Как же он может быть
к этому слеп и глух и утверждать автономию философского познания
Конец мудрости есть конец философии. Философия есть любовь к муд­
против того, что ему открывается?
рости и раскрытие мудрости в человеке, творческий прорыв к смыслу
Трагедия философского познания в том, что, освободившись от сфе­
бытия. Философия не есть религиозная вера, не есть теология, но не
ры бытия более высокой, от религии, от откровения, оно попадает в еще
есть и наука, она есть она сама. И она принуждена вести мучительную
более тяжкую зависимость от сферы низшей, от положительной науки,
борьбу за свои права, всегда подвергающиеся сомнению. Иногда она
от научного опыта. Философия теряет свое первородство и не имеет уже
ставит себя выше религии, как у Гегеля, и тогда она переступает свои
оправдательных документов о своем древнем происхождении. Миг ав­
границы. Она родилась в борьбе пробудившейся мысли против тради­
тономии философии оказался очень кратким. Научная философия со­
ционных народных верований. Она живет и дышит свободным движе­
всем не есть автономная философия. Сама наука была некогда порож­
дена философией и выделилась из нее. Но дитя восстало против своей
нием. Но и тогда, когда философская мысль Греции выделилась из на­
родной религии и противопоставила себя ей, она сохранила свою связь
родительницы. Никто не отрицает, что философия должна считаться с
с высшей религиозной жизнью Греции, с мистериями, с орфизмом. Мы
развитием наук, должна учитывать результаты наук. Но из этого не сле­
видим это у Гераклита, Пифагора, Платона. Значительна только та фи­
лософия, в основании которой лежит духовный и нравственный опыт и
дует, что она должна подчиняться наукам в своих высших созерцаниях
и уподобляться им, соблазняться их шумными внешними успехами:
философия есть знание, но невозможно допустить, что она есть знание,
которая не есть игра ума. Интуитивные прозрения даются только фило­
софу, который познает целостным духом.
философия, или она есть наука или религия. Философия
Как понять отношение между философией и наукой, как разграни­
чить их сферы, как установить между ними конкордат? Совершенно не­
есть особая сфера духовной культуры, отличная от науки и религии, но
достаточно определить философию как учение о принципах или как
находящаяся в сложном взаимодействии с наукой и религией. Принци­
наиболее обобщенное знание о мире как о целом или даже как учение
о сушности бытия. Главный признак, отличающий философское позна­
во всем подобное науке. Ведь проблема в том и заключается, есть ли фи­
лософия -
пы философии не зависят от результатов и успехов наук. Философ в сво­
ем познании не может ждать, пока науки сделают свои открытия. Наука
ние от научного, нужно видеть в том, что философия познает бытие из
находится в непрерывном движении, ее гипотезы и теории часто меня­
человека и через человека, в человеке видит разгадку смысла, наука же
ются и стареют, она делает все новые и новые открытия. В физике за
последние тридцать лет произошла революция, радикально изменившая
познает бытие как бы вне человека, отрешенно от человека. Поэтому
для философии бытие есть дух, для науки же бытие есть природа. Это
ее основы'. Но можно ли сказать, что учение Платона об идеях устаре­
различие духа и природы, конечно, ничего общего не имеет с различе­
ло от успехов естественных наук XIX и ХХ ВВ.? ОНО гораздо более устой­
нием психического и физического". Философия в конце концов неиз­
чиво, чем результаты естественных наук XIX и ХХ ВВ., более вечно, ибо
она сильной его стороной. Но гегелевская логика и онтология, гегелев­
бежно становится философией духа, и только в таком качестве своем
она не зависит от науки. Философская антропология должна быть ос­
новной философской дисциплиной. Философская антропология есть
ская диалектика нисколько не потревожены успехами естественных
центральная часть философии духа. Она принципиально отличается от
более о вечном. Натурфилософия Гегеля устарела, да и никогда не была
наук. Смешно было бы сказать, что учение Я. Бёме об Ungrul1do'e и о
научного -
Софии опровергаются современным математическим естествознанием.
изучения человека. И отличие это в том, что философия исследует че­
биологического, социологического, психологического -
Ясно, что здесь мы имеем дело с совершенно разными и несоизмеримы­
ловека из человека, исследует его как при надлежащего к царству духа,
ми объектами. Философии мир раскрывается иначе, чем науке, и путь
наука же исследует человека как при надлежащего к царству природы,
ее познания иной. Науки имеют дело с частичной отвлеченной действи­
Т.е. вне человека, как объект. Философия совсем не должна иметь
тельностью, им не открывается мир как целое, ими не постигается
объекта, ибо ничто для нее не должно становиться объектом, объекти-
288
19-3436
289
Мудрость сострадання, мудрость любвн
виреванным. Основной признак философии духа тот, что в ней нет
Н. Бердяев. О назначении человека. Опыт парадоксальной этнкн
ческая метафизика тоже видит мир из человека, но не хочет в этом при­
объекта познания. Познавать из человека и в человеке и значит не
знаться. И тайный антропологизм всякой онтологии должен быть разоб­
объективировать. И тогда лишь открывается смысл. Смысл открывает­
ся лишь тогда, когда я в себе, Т.е. в духе, и когда нет для меня объектив­
лачен. Неверно сказать, что бытию, понятому объективно, принадлежит
ности, предметности. Все, что есть для меня предмет, лишено смысла.
тием, ибо бытие раскрывается только в человеке, из человека, через че­
Смысл есть лишь в том, что во мне и со мной, т.е. в духовном мире.
ловека. И тогда только раскрывается дух. Бытие, которое не есть дух,
примат над человеком, наоборот, человеку принадлежит примат над бы­
Принципиально отличать философию от науки только и можно, при­
которое «вовне», а не «внутри», есть тирания натурализма. Философия
знав, что философия есть необъективированное познание, познание
легко делается отвлеченной и теряет связь с источниками жизни. Это
духа в себе, а не в его объективации в природе, Т.е. познание смысла и
бывает всякий раз, когда она хочет познавать не в человеке и не из че­
приобщение к смыслу. Наука и научное предвидение обеспечивают че­
ловека, а вне человека. Человек же погружен в жизнь, в первожизнь, и
ловека и дают ему силу, но они же могут опустошить сознание челове­
ему даны откровения о мистерии первожизни. Только в той глубине фи­
ка, оторвать его от бытия и бытие от него. Можно было бы сказать, что
лософия соприкасается с религией, но соприкасается внутренне и сво­
наука основана на отчуждении человека от бытия и отчуждении бытия
от человека', Познающий человек вне бытия, и познаваемое бытие вне
бодно. В основании философии лежит предположение, что мир есть
человека. Все становится объектом, Т.е. отчужденным и противостоя­
малой части мира, не могла бы зародиться дерзновенная задача позна­
щим. И мир философских идей перестает быть моим миром, во мне рас­
ния. На этом основано и научное познание, но оно методологически от­
часть человека, а не человек -
часть мира. У человека, как дробной и
крывающимся, делается миром, мне противостоящим и чуждым, миром
влечено от этой истины. Познание бытия в человеке и из человека ни­
объектным. Вот почему и исследования по истории философии переста­
чего общего не имеет с психологизмом. Психологизм есть, наоборот,
ют быть философским познанием, становятся научным познанием. Ис­
замкнутость в природном, объективированном мире. Психологически
тория философии будет философским, а не только научным познанием
человек есть дробная часть мира. Речь идет не о психологизме, а о
в том лишь случае, если мир философских идей будет для познающего
трансцендентальном антропологизме. Странно забывать, что я, познаю­
его собственным внутренним миром, если он будет его познавать из че­
щий, философ -
ловека и в человеке. Философски я могу познавать лишь свои собствен­
ка философии, и преодоление человека в философии или ничего не зна­
человек. Трансцендентальный человек есть предпосыл­
ные идеи, делая идеи Платона или Гегеля своими собственными идея­
чит, или значит упразднение самого философского познания. Человек
ми, Т.е. познавая из человека, а не из предмета, познавая в духе, а не в
бытийствен, в нем бытие, и он в бытии, но и бытие человечно, и потому
объективной природе. Это и есть основной принцип философии, со­
всем не субъективной, ибо субъективное противостоит объективному, а
только в нем я могу раскрыть смысл, соизмеримый со мной, с моим по­
стижением. С этой точки зрения Феноменологический метод Гуссерля,
бъггийственно-жизненной. Если Вы пишете прекрасное исследование о
поскольку он хотел преодолеть всякий антропологизм, Т.е. человека в по­
Платоне и Аристотеле, о Фоме Аквинате и Декарте, о Канте и Гегеле, то
это может быть очень полезно для философии и философов, но это не
знании, есть покушение с негодными средствами. Феноменологический
будет философия. Не может быть философии о чужих идеях, о мире
завела ее кантианская гносеология. Он дал плодотворные результаты в
идей, как предмете, как объекте, философия может быть лишь о своих
антропологии, этике, онтологии (М. Шелер, Н. Гартман, Гейдеггер), Но
идеях, о духе, о человеке в себе и из себя, Т.е. интеллектуальным выра­
феноменология Гуссерля связана с особого рода онтологией, с учением
метод имеет большие заслуги и вывел философию из тупика, в который
жением судьбы философа. Историзм, в котором память непомерно пе­
об идеальном, внечеловеческом бытии, Т.е. с своеобразной формой пла­
регружена и отяжелена и все превращено в чуждый объект, есть дека­
тонизма. В этом ее ошибочная сторона. Познание предполагает не иде­
данс и гибель философии, так же как натурализм и психологизм.
альное, внечеловеческое бытие и совершенную пассивность человека,
Духовные опустошения, произведенные историзмом, натурализмом и
впускающего в себя предмет познания, мир сущностей (wesenheiten), а
психологизмом, поистине страшны и человекоубийственны. Результа­
человека, не психологического, а духовного человека и его творческую
том является абсолютизированный релятивизм. Так подрываются твор­
активность. Смысл вещей открывается не вхождением их в человека,
ческие силы познания, пресекается возможность прорыва к смыслу. Это
при пассивной его установке к вещам, а творческой активностью чело­
и есть рабство философии у науки, террор науки.
века, прорывающегося к смыслу за мир бессмыслицы. В предметном,
Философия видит мир из человека, и только в этом ее специфич­
ность. Наука же видит мир вне человека. Освобождение философии от
вещном, объектном мире смысла нет. Смысл раскрывается из человека,
всякого антропологизма есть умерщвление философии. Натуралисти-
человеческое идеальное бытие бессмысленно. А это значит, что смысл
290
из его активности и означает открытие человекоподобности бытия. Вне­
19'
291
Мудрость сострадания, мудрость любви
Н. Бердяев. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики
открывается в духе, а не в предмете, не в вещи, не в природе, только в
человека и его силы познавать бытие проблемой трансцендентального созна­
духе бытие человечно. Феноменологический метод плодотворен, не­
ния, гносеологического субъекта или мирового духа, божественного разума.
смотря на свою пассивность и внечеловечностъ, и правда его 13 направ­
Если же она не говорит о трансцендентальном сознании, то она говорит
ленности на бытие, а не конструкции мысли. Смысл не в объекте, вхо­
о психологическом сознании. Но и трансцендентальное и психологичес­
дящем в мысль, и не в субъекте, конструирующем свой мир, а в третьей,
кое сознание одинаково не есть человек. Теория познания не хочет изу­
не объективной и не субъективной сфере, в духовном мире, духовной
чать человека как познающего, она отдает изучение человека целиком в
жизни, где все активность и духовная динамика. Если познание проис­
ведение психологии или социологии. Между тем как основной вопрос по­
ходит с бытием, то в нем активно обнаруживается смысл, Т.е. просвет­
знания есть вопрос об отношении между трансцендентальным сознанием
ление тьмы бытия. Познание есть сама духовная жизнь. Познание про­
или гносеологическим субъектом и человеком, живой, конкретной человечес­
кой личностью. Кант имеет неоценимые заслуги в проблематике позна­
исходит с тем, что познается
.
... Немецкая гносеология всегда говорит о субъекте и объекте, о
ния, но он, в сущности, ничего не разрешает, он не преодолевает скеп­
субъективном и объективном в познании. Познание есть объективирова­
тицизма и релятивизма или преодолевает их призрачно. Априорные
ние. Познающий же субъект не есть бытие, субъект гносеологичен, а не
формы должны гарантировать прочность познания и преодолеть скеп­
онтологичен, он есть идеальные логические формы, совсем не человечес­
тицизм, но априорные формы не имеют никакого прямо го отношения
кие, связь которых с человеком остается непонятной. Бытие разлагается
к живому человеку, который и познает. Пусть трансцендентальное со­
и исчезает, заменяется субъектом и объектом. Познает совсем не «я», не
знание имеет твердые и незыблемые основания для познания, но транс­
живой человек «имя рею>, не конкретная личность, а гносеологический
цендентальное сознание совсем не есть человек, человек обречен быть
субъект, вне бытия находящийся и бытию противостоящий. Гносеологи­
психологическим сознанием, которое находится во власти релятивизма.
ческий субъект не есть человек, не есть бытие. Но и познает он совсем не
И остается совсем невыясненным, как трансцендентальное сознание ов­
бытие, а противостоящий ему объект, коррелятивный субъекту и для по­
ладевает психологическим сознанием, как психологическое сознание
знания специально созданный. Бытие исчезает из субъекта и из объекта.
возвышается до трансцендентального сознания. Мне, как живому кон­
Само противоположение субъекта и объекта уничтожает бытие. В объек­
кретному существу, как человеку, поставившему себе дерзновенную за­
тивировании умирает всякая жизнь, исчезает бытие. Познание есть
дачу познавать, нисколько не легче от того, что существует трансиенден­
объективирование, но в объективировании цель познания не достигает­
тальное сознание, что в нем есть а Р170п, что скептицизм и релятивизм
ся. В этом трагедия познания, которую многие Философы отлично созна­
в этой внечеловеческой сфере побеждены извечно. Мне важно победить
вали и формулировали это так: бытие иррационально и индивидуально,
скептицизм и релятивизм в человеческой сфере, в познающем челове­
познаю же я всегда рациональное и общее", Объект оказывается совер­
ке, а не в гносеологическом субъекте. Я хочу сам познавать, а не предо­
шенно чуждым субъекту и противоположным ему. Субъект и объект на­
ставлять познание гносеологическому субъекту или мировому разуму,
ходятся в состоянии логической коррелятивности, друг без друта не су­
хочу познания как творческого акта человека. Теория познания должна
шествуют и вечно противополагаются и противопоставляются. Если
стать философской антропологией, учением о человеке, а не учением о
«Платон», или «первохристианство», или «германская мистика» делают­
трансцендентальном сознании и гносеологическом субъекте, но и не
ся для меня объектом познания, то я не могу их понять и не могу открыть
психологическим или социологическим учением о человеке, а онтоло­
в них смысла. Объективирование будет уже уничтожением, ибо к смыс­
гическим и пневматологическим учением о человеке. Какое для меня
лу нужно приобщиться, приобщение же не есть объектирование', Это со­
утешение, что существует мировой или божественный разум, если со­
вершенно ясно в так называемых «науках О духе», где объективирование
всем не выяснен вопрос о действии этого мирового или гносеологичес­
всегда есть смерть истинного познания. В «науках О природе» обстоит
кого разума во мне, о моем человеческом разуме. Так же бесплодны и не
дело несколько иначе, но сейчас это не есть предмет моего исследования.
нужны все учения о Боге, которые не учат о благодатном действии Бога
Основной вопрос гносеологии есть вопрос о том, кто познает и при­
на человека и мир. Вот я и спрашиваю, в чем благодатное, просветляю­
надлежит ли к бытию тот, кто познает? Как осмыслить и углубить то не­
щее действие грансцендентального сознания, гносеологического субъек­
устранимое предположение познания, что познает человек? Кант и иде­
та или мирового духа на человека, на живую, конкретную личность, как
алистическая теория познания утверждают, что познает совсем не
раскрывается сила и прочность познания в человеке, и притом в данном
человек, ибо это означало бы психологизм и антропологизм, т.е. реля­
случае, а не в сфере внечеловеческой. Это и есть основной вопрос. Как
тивизм в познании, и познается совсем не мир, ибо это означало бы наи­
у Канта не выяснен этот вопрос, так он не выяснен и у Гегеля. У Гегеля
вный реализм. Теория познания, идущая от Канта, подменяет проблему
познает не человек, а сам мировой разум, мировой дух, в конце КОНиОВ
292
293
Мудрость сострадания, мудрость любви
само Божество. Правда, самосознание и самопознание Божества проис­
Н. Бердяев. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики
том. Познающий субъект, которому противостоит бытие как объект, не
ходят в человеке и через человека. НО какая мне от этого радость? Мо­
может быть «чем-то», он всегда «о чем-то», он изъят из бытия. Когда ваше
жет по казаться гордым и возвеличивающим достоинство человека уче­
познание есть познание «о чем-то», об объекте, то невозможно поставить
ние о том, что Божество в человеке приходит к самосознанию, что
в глубине вопрос об онтологической реальности и ценности. При истори­
мировой дух достигает своей вершины через философию, которая есть
ческом или психологическом исследовании идей совершенно исчезает
дело человека. Но при этом никакой самостоятельности человека не су­
вопрос о том, реален ли мир, который эта идея выражает. Реален ли мир,
ществует, человек есть лишь функция мирового духа, мирового разума,
в который погружена мысль Плотина? Основной вопрос познания вовсе
Божества, лишь орудие, средство, путь для осуществления совсем не че­
не есть познание идей о Боге, а познание Самого Бога, т.е. познание в духе
ловеческих целей.
<...>
и самого духа. Но этот вопрос нельзя не только разрешить, но и поставить
Основной, изначальной проблемой является проблема человека, про­
блема человеческого познания, человеческой свободы, человеческого
при объективировании. В этом отношении есть существенное различие
творчества. В человеке скрыта загадка познания и загадка бытия. Имен­
объективирование не убивает предмета познания, ибо природа -
но человек и есть то загадочное в мире существо, из мира необъяснимое,
естественных наук, есть продукт объективации. Физика, делающая откры­
через которое только и возможен прорыв к самому бытию. Человек есть
тия, имеет дело с самими реальными предметами, а не с их отражением
носитель смысла, хотя человек есть вместе с тем и падшее существо, в
в человеческих идеях и мыслях. В естественных науках объективирование
между науками естественными и науками о духе. В науках естественных
предмет
котором смысл поруган. Но падение возможно лишь с высоты, и само
и есть установка реального предмета. Естественные науки не производят
падение человека есть знак его высоты, его величия. Он и в падении
такого опустошения, какое производит историческое и психологическое
своем сохраняет печать своего высокого положения, и в нем остается
исследование духа, в котором объектирование есть умерщвление реально­
возможность высшей жизни, возможность познания, возвышающегося
го предмета, ибо этот реальный предмет совсем не есть объективирован­
Над бессмыслицей мира. Антропологизм непреодолим в философии, но
ный предмет. Науки естественные оправданы уже своей практической
он должен быть повышен в своем качестве. Антропологизм этот изна­
плодотворностью. Этой практической плодотворности не могло бы быть,
чально онтологичен. Человек неустраним из познания. Он не устранен
если бы они не имели отношения к реальности.
должен быть, а повышен от человека физического и психического до
В философских и гуманитарных знаниях, в исследованиях явлений
человека духовного. Разрыв между трансцендентальным сознанием, гно­
духа такой практической плодотворности нет. Познание духа, самого
сеологическим субъектом, идеальным логическим бытием и живым че­
духа, а не человеческих мыслей и душевных состояний, не может быть
ловеком, в сущности, делает познание невозможным. Я -
объектированием. В познании духа, которое и есть философия, долж­
человек­
хочу познавать бытие, и мне нет дела до познания, которое совершается
но быть внутреннее родство познающего со своим предметом, долж­
в сфере внечеловеческой. Я -
но быть признание реальности духа, должен быть творческий духов­
познающий -
изначально пребываю в бы­
тии и состаRlIЯЮ его неотрывную часть. И познаю я бытие в себе, в чело­
ный опыт. Познание истины есть приобщение к истине и жизнь в ней,
веке, и из себя, из человека. Только бытие в силах познавать бытие. И
познание правды есть приобщение к правде и жизнь в ней. Познание
если бы познание не было уже бытием, то доступ к бытию был бы ему
закрыт. Познание в бытии совершается и является внутренним событи­
духа есть «что-то», а не «о чем-то».
ем в бытии, изменением бытия. Познающий и познание имеют онтоло­
ся над предметом познания. Познание всегда есть творческое овладе­
гическую природу. Познание есть внутренний свет в бытии. Потому по­
ние предметом и возвышение над ним. Это следует уже из того, что
<... >
Тайна познания в том, что познающий в акте познания возвышает­
знание имеет космогонический характер. Когда философы ищут
познание должно изливать свет, распространять его в бытии и над бы­
интуиции, они ищут познания, которое не есть объектирование, которое
тием. Поэтому в познании бытие возрастает. Этическое познание не­
есть проникновение в глубину бытия, приобщение к бытию. И интуиция
избежно стремится к нравственному улучшению бытия. Это не значит,
может быть понята не пассивно, как у Бергсона или у Гуссерля, а актив­
конечно, что познающий должен воображать себя стоящим на нрав­
но. Познание не есть вхождение бытия в познающего, стоящего вне бы­
тия. Если познающий в бытии, то познание активно, есть изменение бы­
ственной высоте. Но это значит, что он должен иметь нравственный
тия. Познание есть духовная активность в бытии. Объектирование в
рией познания связан глубокий трагизм познания. Познание Бога нам
познании означает отчуждение между познающим и познаваемым.
трудно и в известном смысле даже невозможно, оно неизбежно долж­
Объектирование и ведет к тому, что и познающий и познание переста­
но прийти к методу апофатическому и обнаружить тщету и бесплодие
ют быть «чем-то» И делаются «о чем-то». «О чем-то» и значит быть объек-
метода катафатического. Бог не может быть предметом познания, по-
294
295
опыт и через него добывать себе свет, хотя бы луч света. С такой тео­
Мудрость сострадания, мудрость любвн
тому что человек в акте познания не может возвыситься над Богом.
Н. Бердяев. О назначенни человека. Опыт парадоксальной этики
антропология. Антропология христианская учит о том, что человек
познании этическом мы не только впускаем в себя и отражаем этичес­
есть существо, сотворенное Богом и носяшее в себе образ и подобие
Божье, что человек есть существо свободное и в своей свободе отпав­
кую правду, мы неизбежно и создаем ее, творим мир ценностей. Бога
шее от Бога и что, как существо падшее и греховное, он получает от
Нельзя пролить свет на Бога, можно только получать свет от Бога. В
же мы не можем создавать, мы можем только к нему приобщиться,
Бога благодать, возрождающую и спасающую. Есть оттенки, различа­
можем служить ему своим творческим деянием, отвечая на его призыв.
ющие антропологию католическую, протестантскую и православную.
Познание есть великое дерзновение. Познание есть всегда победа над
Согласно католической антропологии, человек сотворен естественным
<... >
существом, лишенным сверхъестественных даров созерцания Бога и
общения с Богом, и лишь отдельным актом благодати ему сообшены
древним, изначальным страхом, ужасом. Страх делает невозможным
искание истины и познание истины. Познание есть бесстрашие.
И еще нужно сказать про познание, что оно горько и что на эту горечь
сверхъестественные дары ... В грехопадении человек теряет именно эти
нужно согласиться. Кто любит лишь сладкое, не может познавать. По­
сверхъестественные дары, но как существо естественное он остается
знание может давать минуты радости и высочайшего подъема, но пло­
сравнительно мало поврежденным. Такого рода антропология совсем
ды познания горьки. Познание человека в нашем мировом зле есть уже
не раскрывает учения об образе и подобии Божьем в человеке и может
изгнание из рая, утеря райской жизни.
'" Человек есть великая загадка для самого себя, потому что он сви­
детельствует о существовании высшего мира. Начало сверхчеловечес­
быть источником натуралистического понимания человеческой приро­
ды. У св. Фомы Аквината был сильный элемент натурализма. Человек
оказывается не духовным существом. Согласно классической протес­
кое есть конститутивный признак человеческого бытия. Человек есть
тантской антропологии, грехопадение совершенно извратило и унич­
существо, недовольное самим собою и способное себя перерастать.
тожило человеческую приролу. помрачило разум человека, лишило его
Самый факт существования человека есть разрыв в природном мире и
свободы и поставило всю его жизнь в зависимость от благодати. Для
свидетельствует о том, что природа не может быть самодостаточной и
такой точки зрения натуральное не может быть освящено, просветле­
покоится на бытии сверхприродном. Как существо, принадлежащее к
двум мирам и способное себя преодолевать, человек есть существо
противоречивое и парадоксальное, совмещающее в себе полярные
противоположности. С одинаковым правом можно сказать о человеке,
что он существо высокое и низкое, слабое и сильное, свободное и ра­
но и преображено, и потому натурализм торжествует победу с другого
конца. Антропология православная мало разработана, но для нее в
центре стоит учение об образе и подобии Божьем в человеке, Т.е. че­
ловек сотворен духовным существом. В грехопадении богоподобная и
духовная жизнь человека не уничтожена, а лишь повреждена, образ
бье. Загадочность и противоречивость человека определяются не толь­
Божий в человеке замутнен. Эта точка зрения наиболее противополож­
ко тем, что он есть существо, упавшее с высоты, существо земное, со­
на натурализму. Христианская антропология учит не только о ветхом
хранившее в себе воспоминание о небе и отблеск небесного света, но
Адаме, но и о Новом Адаме, Христе-Богочеловеке, и потому это ант­
еще глубже тем, что он изначально есть дитя Божье и дитя ничто, ме­
ропология богочеловеческая. Идея Богочеловека стоит в центре хри­
онической свободы. Корни его на небе, в Боге и в нижней бездне. Че­
стианской антропологии. Человек есть существо, сотворенное Богом,
мире и участвует в
человек есть существо, отпавшее от Бога, и человек есть существо, по­
лучаюшее благодать от Бога. Таков круг христианской антропологии.
природных процессах. Он зависит от природной среды и вместе с тем
Эта антропология унижает человека как тварь, и идея греха подавляет
ловек не есть только порождение природного мира и природных про­
цессов,
и
вместе с тем он живет в природном
он гуманизирует эту среду, вносит в нее принципиально новое нача­
в ней идею образа-подобия Божьего в человеке. Но христианская ан­
ло ... Творческий акт человека в природе имеет космогоническое зна­
тропология ставит проблему человека в глубине, и она ясно видит, на­
чение и означает новую стадию жизни космической. Человек есть
сколько человек есть существо парадоксальное, она бесконечно выше
принципиальная новизна в природе. Проблема человека совершенно
всех антропологий философских. <...>
неразрешима, если его рассматривать из природы и лишь в соотноше­
нии с природой. Понять человека можно лишь в его отношении к
Богу. Нельзя понять человека из того, что ниже его, понять его мож­
Тип естественнонаучного антропологического учения, которое видит
в человеке продукт эволюции животного мира, самый несостоятельный.
Но так же несостоятелен и антично-греческий тип антропологического
но лишь из того, что выше его. Поэтому проблема человека во всей
учения, для которого человек есть носитель разума. Греческая филосо­
глубине ставилась лишь в религиозном сознании. Во всех теологиях
фия хотела открыть в человеке высшее, устойчивое, возвышающееся над
есть антропологическая часть. Философской антропологии в настоя­
изменчивым миром разумное начало. В этом была несомненная истина,
щем смысле слова не существует. Но всегда сушествовала религиозная
но ее вульгаризовала философия просвещения. С не меньшим основани-
296
297
Мудрость сострадания, мудрость любвн
ем можно было бы сказать, что человек есть существо иррациональное,
Н. Бердяев. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики
парадоксальное, принципиально трагическое, в котором сталкиваются
но наиболее сильно определение человека как создателя орудий (homo
fabu). Орудие, продолжающеечеловеческуюруку, выделило человека
два мира, полярно противоположные начала. Это гениально раскрыл До­
из природы. Идеализм определяет человека как носителя разума и цен­
стоевский, который был великим антропологом. Философы и ученые
ностей логических, этических и эстетических. Но в такого рода учени­
очень мало дали для учения о человеке. Антропологии мы должны учить­
ях о человеке остается непонятным, каким же образом соединяется
ся у великих художников, у мистиков и у очень немногих одинаковых и
природный человек с разумом и идеальными ценностями. Разум и иде­
мало признанных мыслителей. Шекспир, Достоевский, Л. Толстой,
альные ценности оказываются в человеке началами сверхчеловечески­
роды, чем академические философы и ученые психологи и социологи. А
деляется по принципу, который не есть человеческий принцип. И
Стендаль, Пруст гораздо больше дают для понимания человеческой при­
наряду с ними нужно поставить немногих мыслителей
-
в прошлом Бл.
ми. Но как нисходит сверхчеловеческоев человека? Человек тут опре­
остается непонятным, что есть специфическичеловеческое. Пусть че­
Августина, Я. Бёме и Паскаля, в XIX веке Бахофена, Л. Фейербаха, Кир­
ловек есть разумноеживотное. Но ни разум в нем, ни животное не есть
кегардта, в наше время М. Шелера. В науке же первое место принадле­
специфически человеческое. Проблема человека подменяется какой­
жит Фрейду, Адлеру, Юнгу. <... > Есть еще самое распространенное в со­
то другой проблемой. Еще более несостоятеленнатурализм,для кото­
временной Европе антропологическое учение - понимание человека как
рого человек есть продукт эволюции животного мира. Если человек
существа социального, как продукта общества, а также как изобретателя
есть продукт космическойэволюции, то человека как существа отлич­
орудий (hoтo faber). Это учение имеет сейчас больше значения, чем уче­
ние естественно-биологическое. Мы его находим у Маркса и Дюркгей­
ма. Социальность превращает животное в человека. Социальное учение
о человеке конкурирует в современном европейском сознании с учени­
ного, ни из чего нечеловеческого не выводимого и ни на что нечело­
веческое не сводимого, не существует. Человек есть преходящее явле­
ние природы, усовершенствовавшеесяживотное. Эволюционное
учение о человеке разделяет все противоречия, все слабости и всю по­
ем рационалистически-просветительным. Антропология неизбежно ста­
верхность эволюционногоучения вообще. Верным остается то, что че­
вит человека между Богом и природой или между культурой и природой,
ловеческая природа динамична и изменчива. Но динамизм человечес­
и в зависимости от того, как она определяет эти соотношения, слагают­
кой природы совсем не есть эволюция. Этот динамизм связан со
ся ее типы. Антропология должна выделить человека из природы. И она
свободой, а не с необходимостью. Не более состоятельно социологи­
это делает, или признавая, что он есть существо, в котором пробуждает­
ческое учение о человеке, хотя человек бесспорно есть социальное
ся разум, или признавая его существом социальным и цивилизованным,
животное. Социологияутверждает, что человек есть животное, подвер­
в котором непосредственная природа перерабатывается культурой. Во
гшееся муштровке,дисциплине и выработке со стороны общества. Все
всех случаях человек признается существом, преодолевшим природу и
ценное в человеке не присуше ему, а получено им от общества, кото­
возвышающимся над ней. И лишь антропология декаданса тоскует об
рое он ПРИНУЖден почитать как божество", Наконец, современная пси­
утерянной природной силе и зовет человека вернуться к первобытной
природе. Вечным и непревзойденным является лишь иудеохристианское
учение о человеке как о существе, сотворенном Богом и носящем образ
и подобие Творца, но и оно не раскрыло полностью и до конца учение
хопатология выступает с новым антропологическимучением, соглас­
но которому человек есть прежде всего больное существо, в нем
ослаблены инстинкты его природы, инстинкт половой и инстинкт вла­
сти, подавлены и вытеснены цивилизацией, создавшей болезненный
о человеке и не сделало всех выводов из учения христологического, ос­
конфликт сознания с бессознательным.В антропологииидеализма, на­
талось более ветхозаветным, чем новозаветным. Антропология христиан­
туралистическогоэволюционизма, социологизма и психопатологии
ская должна раскрыться как учение о человеке-творце, носящем образ и
схвачены отдельные существенные черты
подобие Творца мира. Это означает раскрытие учения о человеке как су­
носящее в себе разум и ценности, есть существо развивающееся, есть
-
человек есть существо,
ществе духовном и свободном, способном возвышаться над природой и
существо социальное и существо больное от конфликта сознания и
подчинять ее себе. Но эта антропология страшно усложняется раздвое­
бессознательного. Но ни одно из этих направлений не схватывает су­
нием человека, его падением и греховным состоянием. Человек есть су­
щество человеческой природы, ее целостность. Только бибпейско-хри­
щество падшее и греховное, раздвоенное и жаждущее исцеления и спа­
стианская антропология есть учение о целостном человеке, о его про­
сения, и человек есть существо творческое, призванное к продолжению
исхождении и его назначении. Но библейская антропология сама по
миротворения и получившее для этого дары свыше.
<... >
себе недостаточна и не полна, она ветхозаветна и строится без христо­
Ни один из известных нам типов антропологических учений не
логии. И из нее одинаково может быть выведено и возвышение и уни­
может быть признан удовлетворительным и исчерпывающим. Науч-
жение человека. В христианской мысли была разработана антропопо-
298
299
Мудрость сострадания, мудрость любви
Н. Бердяев. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики
гия католическая. Но она вся основана на резком различении приро­
и от небытия, от Божьей идеи и свободы. В этом сложность человечес­
ды и благодати, акта творения и акта сообщения ему благодати. Та­
кой природы и ее полярность. Совмещение в человеке противополож­
кого рода антропология учит о человеке как существе природном. а
ных начал определяется не только грехопадением, как часто думают,
не духовном и потому не раскрывает учение об образе и подобии Бо­
но и изначальной двойственностью происхождения и человеческой
жьем в человеке. Унижает человека и протестантская антропология
природы. Стихийный и иррациональный элемент в человеке есть не
школы К. Барта", Она прежде всего настаивает на том, что человек
только результат падения человека, но есть прежде всего результат
греховен, ничтожен и бессилен и все божественное ему трансценден­
свободы, предшествуюшей бытию и миротворению меонического на­
тно. Заслуга этой антропологии, следующей за Киркегардтом, в том,
чала, скрытого за всем бытием. Человек есть существо загадочное не
что она видит в человеке существо парадоксальное и трагическое.
только потому, что он не есть продукт процессов природного мира,
1) человек
что он есть Божье творение, дитя Божье, но и потому, что он есть
есть образ и подобие Бога-творца и 2) Бог вочеловечился, Сын Бо­
жий явился нам как Богочеловек. Но из этих основных христианских
дитя свободы, что он вышел из бездны бытия, из ничто. Грехопаде­
ние есть лишь возврат от бытия к небытию, есть свободное сопротив­
идей не были сделаны все антропологические выводы. Как образ и
ление Божьему творению и Божьей идее о человеке. Грехопадение не
В основе христианской антропологии лежат две идеи:
подобие Творца, человек сам есть творец и призван к творчеству, к
может быть объяснено в категориях Творца и твари, оно невозможно
творческому соучастию в деле Творца. Человек есть не только суще­
как восстание твари против Творца. Тварь не может отпасть от Твор­
ство греховное и искупающее свой грех, не только существо разум­
ца, не может найти силы для этого и не может породить самой мыс­
ное, не только существо эволюционирующее, не только существо со­
ли об этом. Грехопадение объяснимо лишь из третьего принципа, из
циальное, не только существо больное от конфликта сознания с
свободы несотворенной, из небытия, предшествовавшего бытию, из
бессознательным, но человек есть прежде всего существо творческое.
той меонической бездны, которая не есть ни Творец, ни творение и
Это в нераскрытом и одностороннем виде заключено в понимании
которая не есть бытие, сосуществующее бытию Божьему. Это и есть
человека как существа, изготовляющего орудия. Но человек есть су­
последняя тайна, скрытая за бытием ...
щество творящее в том лишь случае, если он есть существо свобод­
<...> Учение о человеке есть прежде всего учение о личности.
ное, обладающее творческой свободой. В человеке есть два принци­
Истинная антропология должна быть персоналистичной. И вот ос­
па, и лишь совмещение и взаимодействие этих двух принципов
новной вопрос
создает человека. В человеке есть принцип свободы, изначальной,
ничем и никем не детерминированной свободы, уходящей в бездну
видуумом, между персонализмом и индивидуализмом? Индивидуум
есть категория натуралистически-биологическая. Личность же есть
-
как понять отношение между личностью и инди­
небытия, меона, свободы потенциальной, и есть принцип, опреде­
категория религиозно-духовная. Я хочу строить персоналистичес­
ленный тем, что он есть образ и подобие Божье, Божья идея, Божий
кую, но отнюдь не индивидуалистическую этику. Индивидуум есть
замысел, который она может осуществить или загубить. Божье откро­
лов, учителей церкви, святых. Иного пути к Богу, как через челове­
часть вида, он вышел из вида, хотя он может изолировать себя от
вида, противопоставить себя ему и вести борьбу с ним. Индивиду­
ум порожден биологическим родовым процессом. Индивидуум рож­
дается и умирает. Личность же не рождается, она творится Богом.
Личность есть Божья идея и Божий замысел, возникший в вечнос­
ти. Личность для природного индивидуума есть задание. Личность
есть категория аксиологическая, оценочная. Мы говорим об одном
ка, нет. Человек несет в себе божественное начало, слово Божье. И
человеке, что у него есть личность, а о другом, что у него нет лич­
вение сообщается и действует в мире через человека. Человек страс­
тно и мучительно хочет услышать голос Божий, но голос Божий слы­
шен лишь в человеке и через человека. Человек есть посредник
между Богом и самим собой. Бог всегда говорил через человека, че­
рез Моисея, через пророков, через великих мудрецов, через апосто­
как существо свободное, он несет в себе творческое начало, слово
ности, хотя и тот и другой является индивидуумом. Иногда даже на­
Божье творчески-активно, а не пассивно-рецептивно. Бог выражает
туралистически, биологически и психологически яркий индивидуум
себя в мире через взаимодействие с человеком, через встречу с чело­
может не иметь личности. Личность есть целостность и единство, об­
веком, через ответ человека на Его слово и Его призыв, через прелом­
ладающее безусловной и вечной ценностью. Индивидуум может со­
ление божественного начала в человеческой свободе. Отсюда необы­
всем не обладать такой ценностью и единством, может быть разор­
ванным, и все может быть в нем смертным. Личность и есть образ
чайная сложность религиозной жизни человека. В человеке есть то,
что называют тварным ничто и что и есть несотворенное в нем, Т.е.
и подобие Божье в человеке, и потому она возвышается над при­
свобода. Человек произошел от Бога и от праха, от Божьего творения
родной жизнью. Личность не есть часть чего-то, функция рода или
300
301
Мудрость сострадання, мудрость любви
общества, она есть целое, сопоставимое с целым мира, она не есть
продукт биологического ПРоцесса и общественной организации.
тз, Кузьмина
Личность нельзя мыслить ни биологически, ни психологически, ни
социологически. Личность - Духовна и предполагает существова­
ние духовного мира. Ценность Личности есть высшая иерархическая
ценность в мире, ценность ДУХовного порядка. В учении о личнос­
ТИ основным является то, что ценность личности предполагает су­
ществование сверхличностных ценностей. Именно сверхличност­
ные ценности и созидают ценность личности. Личность есть
носитель и творец сверхличностных ценностей, и только это сози­
дает ее цельность, единство и вечное значение. Но понимать это
нельзя так, что личность сама по себе не есть ценность а лишь
средство для ценностей сверхличных. Личность сама есть б'езvслов­
ная и высшая ценность, но она существует лишь при сушествова­
нии ценностей сверхличных, без которых она перестает существо­
v
вать. Это и значит, что существование личности предполагает
существование Бога, ценность личности предполагает верховную
цe~HOCTЬ Бога. Если нет Бога как источника сверхличных ценнос­
теи, TOvнет и цеvнности Личности, есть лишь индивидуум, подчи­
ненныи родовои природной жизни. Личность есть по преимуще­
ству ~равственный принцип, из нее определяется отношение ко
всякои ценности. И потому в основе этики лежит идея личности.
Имперсоналистическая этика есть cotradictio in adjecto. Этика и есть
в значительной степени учение о личности. Центр нравственной
жизни в личности, а не в общностях. Личность есть ценность, сто­
ящая выше государства, нации, человеческого рода, природы, и
она, в сущности, не входит в этот ряд. Единство и ценность лично­
сти не существует без ДУХовного начала. Дух констатирует лич­
ность, несет просветление и преображение биологического инди­
видуума, делает личность независимой от природного начала. Но
менее всего ЛИЧНОсть есть отвлеченная идея и норма, подаВляющая
и порабощающая живое, индивидуальное, конкретное существо. В
Личности идея или идеальная ценность есть конкретная полнота
жизни. Духовное начало, конституирующее личность, совсем не
Мыслитель экзистенциального типа
НА Бердяев (1874-1948) -
крупнейший русский философ, оставив­
ший огромное творческое наследие, столь же оригинальное, сколь и
универсальное по своей значимости. В 1922 г. Н.А. Бердяев, наряду
со многими другими деятелями русской культуры и науки, был выс­
лан из Советской России. На Западе он стал одним из самых извест­
ных русских философов. Его произведения переводились, как прави­
ло, на несколько языков (некоторые книги переводились на 14-16
языков). Он активно участвовал в интеллектуальной жизни Европы, '
был лично знаком со многими философами. Достаточно назвать та­
кие имена, как Ж. Маритен, М. Шелер, Г. Марсель, Э. Жильсон, Э.
Мунье, А. Моруа, М. Бубер, Л. Блюм. С некоторыми из названных
мыслителей Бердяева связывали долгие и плодотворные узы сотруд­
ничества. «Я лично знал почти всех французских философов моего
временю>, -
писал Николай Александрович (Самопознание. М.,
1990. С. 263).
Особые и самые тесные связи были у Бердяева с религиозными
мыслителями различных направлений. Это и католики, и протестан­
ты, и представители англиканской церкви. Его самого воспринима­
ли как философского выразителя православной мысли. С последним
суждением Бердяев не соглашался вполне, ибо его отношение к пра­
вославию было неоднозначным, осложненным идейной ситуацией в
существовавшей тогда церкви. И тем не менее издаваемый им в Па­
риже в течение
14 лет журнал «Путь» создавался им помимо всего
прочего и «для творческих проявлений мысли на почве православия»
(Там же. С.
239). Но каким бы свободным и недогматическим ни
было отношение Бердяева к существовавшей тогда православно-цер­
ковной идеологии, он считал себя не просто религиозным филосо­
фом, но мыслителем, в центре духовного опыта которого стоят хри­
стианство и специфические традиции русской религиозной мысли.
Высоко оценивая достижения европейской философии, указывая на
означает отвлеченного бескровного спиритуализма. Столкновение
глубокие внутренние связи с ней (особенно с немецкой философией, в
личности. Трагедия всегда связана с личностью, с пробуждением
личности, с борениями личности. Личность создана Божьей идеей
осознавал себя продолжателем «русских» тем (критика рационализма,
добра и зла, как и столКновение ценностей, существует лишь для
и свободой человека. И жизнь личности не есть самосохранение
как в индивидууме, а самовозрастание и самопреодоление. Само
существование личности предполагает жертву, и нет жертвы без
личности. Психологический индивидуализм, столь характерный
для XIX и ХХ веков, менее всего означает торжество личности и
персонализма.
первую очередь с Кантом и немецкой мистикой), Бердяев в то же время
изначальная экзистенциальность мышления, идея Богочеловечества, эс­
хатологическое восприятие судеб истории и др.), которые получили у
него оригинальное и творческое развитие (собственно бердяевская идея
несотворенной свободы, трактовка человеческого творчества как антро­
подицеи, вопрос о верховенстве личности и ее трагическом конфликте с
миром, тема объективации и др.). Бердяев с горечью отмечал, что его
идеи «плохо воспринимались» (Самопознание. С. 262). Относилось это
302
303
Мудрость сострадання, мудрость любви
Т.А. Кузьмнна. Мыслнтель экзистенцнального типа
и к его гуманистическим идеям. «Я пытался проповедовать человеч­
мира тождество части целому, первенство единицы перед общим,
ность в самую бесчеловечную эпоху», -
основание универсального в индивидуальном и т.п., входящие в со­
писал он (Там же. С. 204).
Повсеместная и радикальная (а в итоге, надо признать, нигили­
стическая) критика гуманизма не принималась Бердяевым. Сам
много написавший о кризисе европейского гуманизма, приводивше­
вокупность персоналистической проблематики в целом.
«Экзистенциальная философия, -
писал Бердяев, -
прежде все­
го определяется экзистенциальностью самого познающего субъекта.
го зачастую к антигуманизму, видевший ограниченность историчес­
Философ экзистенциального типа не объективирует в процессе по­
ких форм гуманизма (в первую очередь «ренессансного»), Бердяев в
знания, не противополагает объект субъекту. Его философия есть эк­
то же время не перестает утверждать (т.е. философски обосновы­
спрессивность самого субъекта, погруженного в тайну существова­
вать) человечность человека, но это утверждение осуществляется в
ния» (Самопознание. С. 263). Экзистенциальный опыт отнюдь не
четко осознанной религиозно-христологической перспективе, в тер­
есть разновидность субъективистских переживаний, это действитель­
минах богочеловеческого (теоандрического) антропологизма. «Ут­
но погружение в «тайну существования», не объективирование (не
верждение самодостаточности человека, -
создание культурных объектов), а трансцендирование , выход в
мопознании", -
писал Н.А. Бердяев в "Са­
оборачивается отрицанием человека, ведет к
«иное», духовное измерение. Вот почему для Бердяева так важна была
стоящее ниже человеческого. Вместо бого-человечества утверждает­
проблематика объективирования, вернее, отличения сферы объекти­
визации как сферы вторичной от исходного живого духовного опы­
та. «Я пишу, - говорил он о себе, - и не как ученый, и не как артист,
ся бого-звериносгы (с. 202). Бердяев так оценивал свое философское
я не стремлюсь объективировать своего творчества, я хочу выразить
разложению начала чисто человеческого на начало, притязающее сто­
ять выше человеческого ("сверхчеловек"), и на начало, бесспорно
вероисповедание: «Мое религиозно-философское миросозерцание
себя, крикнуть другим, что услыхал изнутри. Творчество и писатель­
может быть, конечно, истолковано как углубленный гуманизм, как
ство для меня не столько объективирование, сколько трансцендиро­
утверждение предвечной человечности в Боге. Человечность прису­
вание ... Я не создаю объектов, но я выхожу из себя в другое» (Там же.
ща Второй Ипостаси Святой Троицы, в этом реальное зерно догма­
С. 208). Бердяев здесь оказывается, с одной стороны, наследником и
та. Человек есть существо метафизическое» (Самопознание. С. 202).
творческим продолжателем традиций русской философии (начиная с
самое христианство пони­
И. Киреевского и А. Хомякова), а с другой - оригинальным и само­
мал как углубленный антропоцентризм» (Там же. С. 177-178). В этом
стоятельным мыслителем, созвучным в своих основных интенциях
своем «пафосе человечности» (Там же. С. 202), философском утвер­
экзистенциально-феноменологическим исканиям современной евро­
пейской философии (Гуссерлю, Ясперсу, Хайдеггеру, Шелеру и др.).
«Я, -
писал Бердяев в той же работе, -
ждении «человечности, получившей метафизическое значение» (Там
же. С. 202), Бердяев осознавал себя одиночкой (и в этом видел свое
отличие от известных европейских философов-экзистенциалис­
тов -
занимает в творчестве НА. Бердяева особое место. Сам Николай Алек­
Хайдеггера, Ясперса, Кьеркегора и др.).
Вообще религиозная философия для Бердяева -
наиболее адек­
ватная форма проявления духовного и свободно-творческого опыта
мысли и жизни, а философия в целом способна существовать лишь
как экзистенциальная в своей основе. «Я всегда был мыслителем эк­
зистенциального типа, был им, когда это выражение еще не употреб­
ляли», -
писал он о себе в «Самопознанию> (с.
Экзистенциальный
Несколько слов о работе, из которой взят предлагаемый читателям
отрывок. Книга «О назначении человека. Опыт парадоксальной этики»
L97).
опыт как основание философствования
-
это, в понимании Бердяева, исходные основополагающие интуиции
сандрович выделил ее, считая не только «самой систематической»
и «наиболее совершенной своей книгой» (Там же. С. L97, 208).
но
'
Помимо оформления антропологической концепции как теорети­
ческой основы философии и ее предмета, эта книга ценна, и это важ­
но подчеркнуть, и как утверждение нравственного ядра философии.
Здесь Бердяев также следует основной направленности русской фи­
лософской мысли, рассматривая этику не как обоснование опреде­
ленных социальных нормативов или социологию нравов, а как
о бытии, мире и человеке, которые должны быть положены в осно­
неотъемлемую часть метафизики. В то же время Бердяев неоднократ­
ву объяснения объективного мира, а не наоборот. Объяснить фено­
но с горечью отмечал размывание этого ядра в современной культу­
мены экзистенциального опыта нельзя, их надо брать только в их
ре как на Западе, так и в России.
неразложимой целостности как таковые (их нельзя, как указывал
Отсутствие морально-этического измерения в идейных исканиях
Бердяев, доказать, их можно лишь показать), здесь не нужен анализ,
начала века, превалирование эстетизма и, как следствие, отказ от вы­
а возможна лишь феноменология духовного опыта. О специфично­
сти последнего говорят, например, невозможное для объектного
304
бора, понимаемого Бердяевым как принципиально значимый мета­
физический акт, он справедливо расценивал как следствие кризиса
20-3436
305
Мудрость сострадания, мудрость любви
культуры, ее дехристианизации. Что касается России, то это размы­
Эмманюэль Мунье
вание морально-метафизической основы мысли есть, по Бердяеву,
Краткое введение.
К вопросу о личностном универсуме
одна из важнейших духовных причин победы «демонического зла
коммунизма» (Самопознание. С. 226). «Русский ренессанс связан был
с душевной структурой, которой не хватило нравственного характе­
ра. Была эстетическая размягченность. Не было волевого выбора», «в
ренессансе начала ХХ века было слишком много языческого» (Там
же. С. 137, 133). И наконец, о специфическом продукте ХХ века­
тоталитаризме: «Тоталитарный коммунизм, как и тоталитарный фа­
шизм и национал-социализм, требует отречения от религиозной и
моральной совести, отречения от высшего достоинства личности как
свободного духа». И как вывод: «Современный тоталитаризм есть об­
ратная сторона кризиса христианства» (Там же. С. 227).
Слово «персонализм- вошло В обиход недавно. В 1903 г. Ренувье обозна­
чил им свою философию. Впоследствии, однако, оно вышло из употреб­
ления. В Америке это слово стало использоваться вслед за Уолтом Уит­
Примечаиия
Печатается с издания: Бердяев Н. О назначении человека. Опыт парадоксальной
этики. Париж, 1931.
I Н. Гартман в своей книге
«Metap11ysik der Егkеппtпis» приходит к тому, что по­
знающий субъект есть часть бытия и что разум погружен в темное трансинтел­
лигибельное, которое ему трансцендентно, но которому он имманентен,
2 См.,
например, книгу: Eddingnfon А. La пашге dtl пюпсе physiqtle. Ссылаюсь на
французский перевод.
) Так, Гейдеттер в «Seil1 tшd Zeit», самой замечательной философской книге пос­
леднего времени, всю свою онтологию строит на познании человеческого суще­
ствования. Бытие как забота (Sorge) открывается лишь в человеке. На другом
пути стоит французская философия наук у Мейерсона, Бруншвига и др.
4 См. мою книгу «Философия свободного духа».
5 Взгляд, развиваемый
Мейерсоном в его книге «Ое I'explication ёапв les sciences»
(<<Об объяснении в наукам) об онтологическом характере наук, мне представля­
ется ошибочным. Наука -
прагматична.
Виндельбанда и Риккерта.
6 Это особенно подчеркнуто школой
7 То, что Леви-Брюль считает характерным для гпептайте первобытного общества,
меном, который обратился к нему в «Демократических далях»
(1867). В
начале 30-х годов термин «персонализм» вернулся во Францию, правда,
уже в ином контексте -
для обозначения первых исследований журна­
ла «Эспри»! И родственных ему групп (<<Новый ПОРЯдою)2 И др.), возник­
ших в условиях политического и духовного кризиса, который разразился
тогда в Европе. Лаланд в пятом издании своего «Философского слова­
ря» (1947)3 узаконил слово «персоналиэмя В качестве понятия. «Ларусс-"
вопреки реальному смыслу сделал слово «персонализм» синонимом эго­
центризма. Мы видим, что персонализм шел путем неопределенным и
извилистым -
это было учение, которое постепенно обретало себя, оп­
ределяя направление собственного движения.
Итак, то, что сегодня называют персонализмом, отнюдь не новое
изобретение. Универсум личности -
это универсум человека, и было
бы странным, если бы до наступления ХХ в. никто не занялся его ис­
следованием, пусть даже используя другие понятия. Современный пер­
сонализм, как мы увидим далее, укоренен на почве давней традиции.
т. е. приобщение к познаваемому, соучастие в нем, и есть, в сущности, настоя­
щее познание бытия. См. его замечательную книгу «Les юпспопв гпептатев ёапв les
societes il1fегiешеs».
" См.: Durkheim Э. Les formes elemel1taires de la vie religietlse.
• Особенной остротой отличается мысль Э. Бруннера. См. его «Dег Mitt1er» и
«Oott шш Мепасп».
Персонализм не есть система
Персонализм -
это философия, а не только позиция; философия, но
не система.
Разумеется, персонализму не обойтись без систематизации. Мыш­
ление должно быть упорядочено: понятия, логика, схемы используют­
ся не только для того, чтобы фиксировать и передавать мысль, кото­
рая в противном случае распалась бы на отдельные смутные интуиции;
они служат для глубинной переработки самих интуиций и одновремен­
но являются инструментами анализа и изложения'. Именно потому,
что персонализм прибегает к систематизации своих идей, он является
не только позицией, но и философией.
306
20'
307
Мудрость сострадання, мудрость любви
Центральное положение персонализма -
это существование сво­
бодных и творческих личностей, и он предполагает наличие в их струк­
турах принципа непредсказуемости, что ограждает от жесткой систе­
матизации. Ничто не может быть столь противоположным этому
принципу, как распространенное сегодня стремление к строго упоря­
доченному мышлению, к сугубо функциональному, автоматическому
действованию в соответствии с принятыми решениями и инструкци­
ями, как отказ от исследований, полных сомнения и риска. Кроме
того, новая рефлексия не должна слишком поспешно и жестко огра­
ничивать круг собственных проблем.
Таким образом, говоря в целях удобства о персонализме как единич­
ном явлении, мы тем не менее утверждаем, что существуют различные
виды персонализма, и отдаем должное каждому из них. Христианский
и агностический персонализм, например, значительно отличаются друг
от друга по своим внутренним структурам, и они ничего не выиграли
бы, если бы искали какого-то единого для себя пути. У них есть много
общего, если говорить об определенных сферах мышления, фундамен­
тальных позициях или некоторых практических выводах, касающихся
индивидуального или коллективного опыта, и этого достаточно, чтобы
обозначить их одним общим термином.
Э. Мунье. Краткое введение. К вопросу о личностном универсуме
ошибкой считать, будто персонализм требует изучать каждого человека в
отдельности, исходя из его мельчайших отличий. «Лучший из миров»" у
Хаксли тот, где полчища медиков и психологов берутся описывать каждо­
го индивида, опираясь на подробнейшие сведения о нем. Властно форми­
руя человека, сводя людей к хорошо отлаженным и четко действующим
механизмам, этот сверхиндивидуализированный мир тем не менее проти­
востоит личностному универсуму, поскольку все в нем обустроено, нич­
то не создается вновь и не пускается в приключения, как это бывает там,
где есть свобода и ответственность. Он превращает человеческий мир в
огромный и идеально организованный питомник.
Нельзя, следовательно, человека ставить в один ряд с камнями,
деревьями, животными, понимая его как дерево, способное переме­
щаться в пространстве, или как коварного хищника. Личность -
это
не объект, пусть даже самый совершенный, который, как и всякие
другие, мы познавали бы извне. Личность -
единственная реаль­
ность, которую мы познаем и одновременно создаем изнутри. Явля­
ясь повсюду, она нигде не дана заранее.
Однако не будем обрекать личность на неизвестность. Богатый опыт
личности, разлитый в мире, непрестанно выражается в творчестве ситу­
аций, правил и установлений, Внутренние ресурсы личности не предоп­
ределены заранее: то, что она выражает, не исчерпывает ее, то, что обус­
Общее представление о личностном универсуме
От нас ждут, что мы начнем изложение персоналистской философии
с определения личности. Однако определять можно только внешние
по отношению к человеку предметы, те, что доступны наблюдению.
Если исходить из этого, то личность не есть объект. Личность -
это то
в каждом человеке, что не может рассматриваться как объект. Вот мой со­
сед. Он весьма специфически воспринимает собственное тело, и этот опыт
мне недоступен. Но я могу наблюдать его тело извне, изучать его особен­
ности, наследственные признаки и болезни, короче говоря, я рассматри­
ваю его как некий материальный предмет кой, медицинской и т.п. Мой сосед -
с точки зрения физиологичес­
служащий, у него и вид служащего,
и психология служащего, и я могу изучать его в качестве такового, хотя все
перечисленное не исчерпывает его полностью. Он еще и француз, буржуа,
одержимый социалист, католик и т.д. К тому же мой сосед не просто не­
кий Бернар Картье, но вполне определенный Бернар Картье. Я могу ты­
сячей способов определять его в качестве единичного индивида, и это по­
могает мне понять и
-
что весьма важно
-
приноровиться К нему, узнать,
как мне вести себя с ним. Но всякий раз я имею дело с отдельными аспек­
тами его существования. Множество фотографий, как бы мы их ни распо­
лагали одну по отношению к другой, не дадут нам человека, который хо­
дит по земле, о чем-то думает, имеет те или иные желания. Было бы
308
ловливает, не порабощает. Существенно отличаясь от доступного
наблюдению объекта, она не является ни имманентным субстратом, ни
субстанцией, определяющими наше поведение, ни абстрактным прин­
ципом, руководящим нашими конкретными поступками. Все это было
бы так, если бы речь шла о способе существования объекта или об ил­
люзии объекта. Личность есть живая активность самотворчества, комму­
никации и единения с другими личностями, которая реализуется и по­
знается в действии, каким является опыт nерсоналuзацuu. И ничто не
может навязывать личности этот опыт или понуждать к нему. Заставить
человечество пробудиться от глубокого сна, отказаться от жалкого про­
зябания может только тот, кто понял смысл личностного существования
и зовет к его вершинам. Если индивид не внемлет этому зову, если не
вступает на путь личностной жизни, он теряет смысл жизни, как теря­
ет чувствительность бездействующий орган. Тогда он ищет этот смысл
в бесплодном умничании или бегстве от действительности.
Главную мысль персонализма можно выразить двояко.
Можно начать с изучения мира объектов или доказывать, что лич­
ностный способ существования есть наивысшая форма существования
и вся эволюция природы ведет к возникновению творчества, знамену­
ющего собой завершение Вселенной. Отсюда следует, что суть Вселен­
ной -
в процессе персонализации, а безличные или в той или иной
мере обезличенные реальности (материя, живые существа, идеи) -
это
результат того, что природа, ступив на путь персонализации, замедлила
309
Мудрость сострадания, мудрость любви
свое движение. Насекомое, уподобляющее себя сучку, дабы забыться
Э. Мунье. Краткое введение. К вопросу о личиостиом уииверсуме
менить идею слепой Судьбы идеей божественной справедливости, осно­
в неподвижности, является прообразом человека, укрывающегося в
ванной на различении. Антигона" взывает к вечности, свидетельствуя
конформизме, чтобы не отвечать за свои поступки, человека, погружа­
против произвола власти. В «Троянках»? идея неизбежности войн про­
ющегося в общие рассуждения или сентиментальные излияния, толь­
тивопоставляется представлению об ответственности людей. Сократ на
ко бы не сталкиваться ни с миром, ни с людьми. В той мере, в какой
место утилитарных речей софистов ставил всепроникающую иронию,
это описание остается объективным, оно дает лишь приблизительное
приводящую собеседника в замешательство, подвергающую сомнению
представление о реальности, изначально не являющейся объективной.
как его знание, так и его самого. Слова «Познай самого себя» явились
Другой путь -
когда кто-либо из нас сам станет открыто жить
первым революционным призывом персоналистского содержания. Но
личностной жизнью, пытаясь увлечь за собой тех, кто живет подоб­
в тех условиях этот призыв мог получить лишь слабый отклик. Наконец,
но деревьям, животным или механизмам. Бергсон в этой связи «взы­
не следует забывать ни Мудреца из «Никомаховой этики», ни стоиков
вал к герою или святому». Но это не должно вводить в заблуждение:
С их смутным предчувствием caritas generis пшпагп".
личность может родиться в глубинах и самой униженной жизни.
Христианство с первых своих шагов решительно выдвигает на
Здесь обнаруживается главный парадокс личностного существова­
ния: оно есть собственно человеческий способ бытия и вместе с тем дол­
первый план понятие личности. Сегодня нам трудно представить, ка­
кой переворот это произвело в мыслях и чувствах греков.
жно быть нескончаемым завоеванием; сознание медленно высвобожда­
1. В то время, когда множественность для духа была неприемле­
ется из мира минералов, растений и животных, которые продолжают
мым злом, христианство возводит ее в абсолют, утверждая творение
жить в нас. История личности будет идти параллельно истории персо­
ех nihilo l l и предназначение каждой отдельной личности. Высшее су­
нализации. Она будет развертываться не только как сознание, но -
щество, опирающееся в своих деяниях на любовь, уже не тождествен­
всей своей полноте -
во
и как усилие по гуманизации человечества.
но мировому единству, порождаемому некой абстрактной идеей;
единство мира создается его безграничной способностью бесконеч­
Краткая история понятия личности
и условий ее существования'
но умножать эти отдельные акты божественной любви. Множествен­
ность не является свидетельством несовершенства; напротив, она
рождена от избыточности и любви и несет их в себе. Но еще долгое
время дерзкая мысль о множественности душ будет наталкиваться на
Если говорить только о Европе, то здесь понятие личности, зародившее­
пережитки античного мировосприятия, и даже Аверроэс испытыва­
ся еще в античности, пребывает в эмбриональном состоянии вплоть до
ет потребность вообразить душу, общую всему роду человеческому.
начала христианской эры. Античный человек неотделим от ближайшего
2. Человеческий индивид не является лишь средоточием ряда ре­
окружения и семьи, он подчинен слепой и безымянной Судьбе, стоящей
альностей общего характера (материя, идеи и т.п.), он представляет
выше самих богов. Рабство не шокирует даже самые возвышенные умы
собой неделимое целое, единство которого важнее множественности,
того времени. Философы ценят одно обезличенное мышление и его не­
ибо имеет корни в абсолютном.
изменный порядок, управляющий и природой и идеями. Своеобразие
3. Над личностями господствует уже не абстрактная власть Судь­
считалось тогда чем-то вроде изъяна в природе и сознании. Платон пы­
бы, не Царство идей или Безличная идея, равнодушные к индивиду­
тался свести индивидуальную душу к тому, что причастно и природе и
альным судьбам, но Бог, который сам, хотя и в высшем смысле, яв­
социуму: отсюда его «коммунизм». для него, как и для Сократа, индиви­
ляется личностью и отдал «часть себя», чтобы взять на себя судьбу
дуальное бессмертие -
это всего лишь прекрасная и смелая гипотеза.
человека и изменить ее; вместе с тем он предлагает каждой личнос­
Аристотель утверждал, что реально только индивидуальное, но его бог не
ти внутренне приобщиться к божественному; Бог, который утверж­
в состоянии ни индивидуально желать чего-либо, ни познавать с помо­
дает себя, не отторгая человека (современный атеизм в лице Бакуни­
щью особенных сущностей, ни любить избирательной любовью. Соглас­
на и Фейербаха убежден в обратном), а, напротив, даруя ему свободу,
но Плотину, всякая индивидуальность создана как бы по ошибке, и спа­
подобную собственной, и воздавая великодушием за великодушие.
сение ВИделось им в возврате к утраченному Единому и Вневременному.
4. Глубинный смысл человеческого существования состоит не в
Тем не менее греки обладали острым чувством человеческого досто­
том, чтобы слиться с абстрактной всеобщностью Природы или Цар­
инства, что порой нарушало их бесстрастный порядок. Об этом свиде­
ством идей, но в том, чтобы переменить «тайну своей души» (р.ЕТа.уох),
тельствуют свойственное им чувство гостеприимства и культ умерших.
чтобы принять в нее Царство Божие и воплотить его на Земле. Тайна
Софокл, по крайней мере однажды (см. «Эдип В Колоне»), пытался за-
души, которая решается на такой личностный выбор, на подобное
310
311
Мудрость сострадання, мудрость любвн
Э. Мунье. Краткое введенне. К вопросу о личностном универсуме
преобразование Вселенной, неприкосновенна; о ней никто не может
стве человеческого начала. Между тем уже во 11- УI вв. понятие личнос­
судить, никто не знает ее, даже ангелы, только Бог.
ти начинает постепенно заявлять о себе благодаря тринитарным и хри­
5. К такому поступку человек призван в свободе. Он -
существо
стологическим спорам; оно оказалось более созвучным греческой духов­
сотворенное, но его основополагающим началом является свобода.
ности, тогда как римский юридический ригоризм, придававший
Бог создал творение настолько совершенное, насколько это вообще
понятию личности б6льшую формальность, в глубине своей продолжал
возможно. Однако он предпочел призвать человека, чтобы тот,
ему сопротивляться. Каждое значительное учение добавляло этому поня­
пользуясь свободой, сам взрастил свою человечность и чтобы жизнь
тию новые штрихи. Однако концептуально-логическое
его стала отражением жизни божественной. Подлинное и полное осу­
со своими градациями и всеобщностями, затрудняло его становление.
наследие греков,
ществление свободы предполагает также и право человека отказать­
Обычно с Декартом связывают современный рационализм и иде­
ся от своего предназначения, иными словами, не исключает его права
ализм, растворяющие конкретное существование в идее. При этом не
на греховность. Поэтому грех не только не является пороком -
учитывают всего содержательного богатства декартовского
его
отсутствие вело бы человека к отчуждению.
Cogito,
способного принимать решение. В качестве акта субъекта и интуиции
6. Подобная абсолютизация личностного начала не отделяет челове­
ума Cogito является утверждением бытия, останавливающего нескон­
ка ни от мира, ни от других людей. Вочеловечение Бога освящает един­
чаемое движение идеи и настоятельно полагающего себя в существо­
ство земли и неба, плоти и духа, искупительную жертву человеческого
вании. Эти пути уже были проложены волюнтаризмом от Оккама до
деяния, осененного благодатью. Таким образом, единство человеческого
Лютера. Философия отныне перестает быть уроком для заучивания,
рода оказывается полностью утвержденным и дважды оправданным:
какой она была в поздней схоластике, и превращается в размышле­
каждая личность создана по образу и подобию Божию, каждая личность
ние о личности, к которому она призывает всех и каждого. Подобно
призвана участвовать в создании мистического тела Церкви, осененного
Сократу, она направляет свою мысль к существованию 12.
милостью Христовой. Коллективная история человечества, о которой
В то же время молодая буржуазия расшатывала сковывавшие ее
греки не имели ни малейшего представления, отныне приобретает свой,
феодальные структуры. Но застывшему в своей неподвижности об­
по сути космический, смысл. Сама концепция Троицы, дававшая пищу
ществу она противопоставила изолированного индивида, тем самым
для споров на протяжении двух столетий, приводит к идее о Высшем
положив начало экономическому и духовному индивидуализму, тяго­
Существе, внутри которого осуществляется диалог личностей, что уже
стные последствия которого мы ощущаем еще и сегодня. Декарт сво­
само по себе является отрицанием одиночества.
им Cogito также посеял семена метафизического идеализма и солип­
Такое видение было слишком новым и радикальным, чтобы сра­
сизма, всходы которых подрывали классический персонализм от
зу обнаружились все его последствия. Представ в глазах христиан за­
Лейбница до Канта и кантианцев, несмотря на множество глубоких
родышем историчности, оно приведет их к мысли и о конце истории.
идей, которые при несло с собой их развитие.
На протяжении всего Средневековья социально-идеологические
Гегель навсегда сохранит за собой славу великого и чудовищного
предрассудки греческой античности оказывают этому видению постоян­
творца всемогущей и безличной идеи. Все вещи и все существа ра­
ное сопротивление. Потребовалось несколько веков, чтобы перейти от
створяются в ней. И не случайно в конечном итоге Гегель провозгла­
шает полное подчинение индивида государству. Но не следует забы­
реабилитации раба в сфере мысли к его действительному освобождению;
что касается идеи о равенстве душ, то мы до сих пор не пришли еще к
вать и того, чем персонализм обязан Лейбницу и Канту, а диалектика
реальному равенству социальных возможностей; там, где речь идет о
личности -
многочисленных массах, духовное не в состоянии опережать телесное; не
мысли. Паскаль, отец современной диалектики и экзистенциального
всему рефлексивному направлению идеалистической
.
знающая техники феодальная эпоха не дает средневековому человеку
сознания, стал бы величайшим из величайших мэтров, если бы вли-
возможности освободиться из плена тяжелого физического труда и по­
яние янсенизма не толкало его к про поведи высокомерного одиноче-
луголодного существования и создать гражданское общество по ту сто­
начала активно вступило в борьбу с разного рода дуализмом, мысль о
ства, что произошло впоследствии и с Кьеркегором. Стоит помнить
и о Мальбранше, о его «Трактате О нравственности»; о Руссо, разделя­
ющем непоследовательный рационализм просветителей, сбитом с
нем до сих пор сохраняется в нашем восприятии. В период раннего
толку индивидуализмом, но возродившем значение одиночества и за­
Средневековья эта тенденция поддерживала живучесть платоновских
ложившем основы воспитания личности. Отметим также актуаль­
рону социально-сословных перегородок. Хотя христианство с самого
заблуждений, которым противостоял реализм Альберта Великого и
ность Гёте, который ищет в деятельности динамическое единство
Фомы Аквинского, вновь заговоривших о достоинстве материи и един-
духа и материи. В XIX в. необходимо выделить трех мыслителей, при-
312
313
Мудрость сострадания, мудрость любви
знание к которым приходит лишь в следующем столетии,
-
настоль­
ко трудно им было дышать в идейном климате своего времени.
:#;
Э. Мунье. Краткое введение. К вопросу о личностном универсуме
социального и политического освобождения, хотя и ограниченного ее
индивидуалистическим контекстом. С этого момента некоторого рода
Мен де Биран является непосредственным предшественником фран­
фатальность начинает набирать силу. С одной стороны, находя благо­
цузского персонализма. Он отвергает механицизм идеологов Просвеще­
приятную почву в победно шествующем капитализме, стремительно
ния, растворявших конкретное существование в псевдоэлементах мыш­
развивается индивидуализм. Либеральное государство закрепляет это
ления, и ищет «Я» В усилии, посредством которого мы воздействуем на
развитие в своих кодексах и институтах, проповедуя вместе с тем мо­
мир. Этот опыт, представляющий собой единство внутреннего побуж­
ральный персонализм (в кантовском духе) и персонализм политический
дения и мускульных усилий, выявляет во всяком сознании его связь с
(буржуазного толка) и создавая таким образом конкретные условия для
непреложной и объективной реальностью; нельзя, следовательно, про­
социального, экономического, а вслед за ними и политического пора­
тивопоставлять сознание и реальность; любое сознание выходит в про­
бощения народных масс. Романтизм содействует всестороннему разви­
странство, утверждает себя в нем. Идеи Мен де Бирана замечательным
тию чувств индивида, однако заводит его в такие тупики, где ему не ос­
образом высветили истоки личности и сферу ее проявления.
тается ничего иного, как выбрать безысходное одиночество или утрату
Кьеркегор, в свою очередь, выступая против Системы, олицетворяемой
Гегелем, и против ее спиритуалистических истолкований, говорит о нео­
желаний. Отступая перед лицом этой новой опасности и боясь проявить
твратимости ВОзникновения свободы. Глашатай парадоксального, драма­
за ширмой сомнительных удовольствий, установить господство осмот­
тического величия человека, боровшийся против опьяняющего буржуаз­
рительного индивидуализма. Но как раз в это время бурное развитие тех­
ного комфорта и прекраснодушия, он, к сожалению, не смог отказаться
ники раздвигает узкие границы жизни индивида, открывает перед ним
свои разрушительные силы, мелкобуржуазный мир стремится скрыть их
от горделивого одиночества и выйти к миру и к людям. Тем не менее на
широкие перспективы, вовлекая в коллективные отношения. Теряюший
закате эпохи, готовой согласиться на любое порабощение в обмен на сво­
его рода вегетативное спокойствие, Кьеркегор довел до наивысшего зна­
опору индивидуализм страшится одновременно и анархии, в которую по­
чения смысл свободы, радикальным образом связав ее с абсолютом.
крыть свои тылы идеей «защиты личности». Уже Ренувье считал в равной
Маркс с иных, чем Кьеркегор, позиций упрекал Гегеля за то, что он
гружается, и коллективизма, который ему угрожает. Он пытается при­
мере опасными как страсть к метафизике, так и поиск единства полити­
сделал субъектом истории абстрактный дух, а не конкретного челове­
ка, свел к Идее живую реальность человеческого существования. Со­
гласно Марксу, такое отчуждение является следствием отчуждения,
сопротивляться опьянению мышлением и, соответственно, отвергать все
господствующего в капиталистическом мире, который превращает
формы угверждающейся коллективности -
трудящегося человека-производителя в объект истории и тем самым
стические. Это, разумеется, вполне здоровая реакция на опасность, но
как бы отторгает его от него самого, равно как и от природного мира.
она рискует оказаться во власти анархизма. Именно последний обрек на
ческими средствами. Личность для него -
это прежде всего отрицание,
неприсоединение, возможность противостоять, испытывать сомнения,
теологические или социали­
Наступление на обезличивающие силы, начатое в XIX в., можно было
бы, вероятно, назвать революцией в духе Сократа; оно пошло по двум
бесплодность поиски Прудона. Страстный анархизм Ницше драматизиро­
направлениям: от Кьеркегора, призывающего человека, выбитого из
дут составной частью в экзистенциалистские концепции.
вал ситуацию, усилив негативные тенденции, которые впоследствии вой­
колеи научными открытиями и насилием над окружающей средой, к
Между тем действительный выбор происходит отнюдь не между сле­
осознанию права на субъективность и свободу; от Маркса, который
пым имперсонализмом, этой разросшейся губительной раковой опухо­
разоблачает мистификации, порождаемые социальными структурами,
лью, и потерявшими надежду гордецами, которые будут стоять на сво­
выросшими из материальных условий существования, и напоминает
ем. Страх перед этими мистическими чудовищами стал рассеиваться,
человеку, что мало болеть за свою судьбу -
ее надо строить, засучив
когда началась разработка более богатого понятия личности, ее отноше­
рукава. Роковой разрыв! Обе линии в дальнейшем расходятся все боль­
ше и больше, и задача нашего века, думается, состоит не в том, чтобы
ботах Макса Шелера и М. Бубера, появившихся во французском перево­
соединять их там, где они не могут соединиться, а в том, чтобы стать
де и совпавших по времени с выходом книг Бердяева, который не захотел
выше расхождений, подняться к единству, которое было отвергнуто.
В свете великих событий XIX в. необходимо было бы проследить, как
ний с миром и его творениями. Речь идет прежде всего о Лотие, о ра­
приносить в жертву ни свободу духа, ни технику, как в свое время Берг­
сон, не отрекшийся ни от свободы, ни от строгой науки. Вслед за Лабер­
постепенно созревали социальные условия для подлинно человеческо­
тоньером Морис Блондель говорит о диалектике духа и действия, разруша­
го существования. При всех оговорках относительно Великой француз­
ской революции очевидно, что она знаменует собой важнейший этап
ющей все спиритуалистические мистификации. В то время как в лирике
314
315
Пеги начинают звучать все темы, которые мы проанализируем ниже,
Мудрость сострадания, мудрость любви
ж Маритен пля решения актуальных проблем обрашается к разоблачи­
И.С Вдовина
тельному реализму, заимствуя его у Св. Фомы; Габриэль Марсель и К Яс­
перс, один христианин, другой -
Ландсберг, жизнь и творчество которого были насильственно прерваны.
Если иметь в виду собственно персоналистские исследования, кото­
рые начиная с 1932 г. постоянно публикует журнал «Эспри», то на них
оказывали влияние, с одной стороны, экзистенииалистские, с другой -
марксистские разработки. Экзистенциалисты настоятельно требовали
обсуждения персоналистских проблем: свобода, внутренний мир лично­
сти, коммуникация, смысл истории. Марксисты призывали современ­
ное мышление освободиться от идеалистических мистификаций, стать
на твердую почву в осмыслении реальных проблем человека и связать
самую возвышенную философию с актуальными вопросами современ­
ности. Таким образом, можно говорить о трех близких персовалиэму на­
правлениях: экзистенциалистском (к нему примыкают Бердяев, Ландс­
берг, Рикёр, Недонсель), марксистском (нередко конкурирующем с
первым) и более традиционном, связанном с французской рефлексив­
ной традицией (Лашьез-Рей, Набер, Ле Сенн, Мадинье, Ж. Лакруа).
За пределами Франции во многих странах формируются течения,
провозглашающие себя персоналистскими. Есть и такие, близкие к ним,
концепции, которые прямо не заявляют о своей приверженности идеям
персонализма. В Англии называют себя персоналистскими несколько
журналов, а также группа Дж.Б. Коатса. Они ищуг вдохновения прежде
всего у Дж. Макмарри, Дж. Мидлтона Мюрри, Н. Бердяева иМ. Бубе­
ра; не следует забывать и о Ньюмене. Религиозный субъективизм, поли­
тический либерализм и антитехницизм (в духе Рёскина и Г. Рида) неред­
ко уводят их в сторону от французского персонализма, однако диалог с
ними возможен. В Голландии рожденное в 1941 г. в лагере заложников
персоналистское движение развивал ось исключительно
в политическом
плане и пыталось построить «новый социализм» силами «Нидерландско­
го народного движения», которое впоследствии
пришло к власти и сли­
лось с социалистической партией. В США также набирает силу доволь­
но заметное персоналистское направление (от Ройса и Хоуисона до
Боуна, Брайтмена и Флюэллинга). В Швейцарии, где еще жива память
о Секретане, выходят «Швейцарские тетради "Эспри?», Близкие пер­
соналиэму группы создаются и в странах, освободившихся от фашизма.
Поскольку личность является не объектом, который можно было
бы отделить от мира и изучать извне, но центром, на который дол­
жна ориентироваться объективная Вселенная, нам необходимо со­
средоточить свой анализ на создаваемом ею универсуме,
его структуры
и различные аспекты,
постоянно
выявить
помня о том, что это
всего лишь наше видение реальности. Каждый обладает истиной не
иначе,
как во взаимосвязи
Персонализм - подлинная философия хх века
агностик, вносят существенный вклад в
описание структур личностного универсума. К ним весьма близок и Пг-Л.
со всеми другими.
316
Эмманюэль Мунье (1905-1950), основоположник и ведущий теоретик
французского персонализма считает, что философия есть прежде всего
размышление о человеке. В работе «Введение в экзистенциализмы»
(1948) он писал: «Строго говоря, философия по суги своей экзистенци­
альна и не может быть никакой другой. Существование и существую­
щие -
вот подлинный предмет философских исследований»!', При этом
Мунье отдает себе отчет в том, что предмет философии менялся на про­
тяжении ее многовековой истории, как менялись и сами представления
о человеке и его существовании. Тем не менее историю философии в
целом Мунье рассматривает как процесс вызревания идеи о собственно
человеческом существовании, о личности, которая стала центральной
темой в персонализме (от лат. persona -
личность). Формулирование
этой идеи оказалось настоятельным именно в начале ХХ в., когда, с од­
ной стороны, само существование человека было поставлено под вопрос,
с другой
-
создавались условия для «универсального» развития челове­
ка, для его становления личностью. Есть и еще одна сторона дела: пре­
одолеть кризис и использовать предоставляемый историей шанс можно
только при том условии, что сам человек начнет жить, как личность.
Понятие личности Мунье с самого начала соотносил с понятием
цивилизации, и одной из фундаментальнейших проблем персона­
лизма стала «драма цивилизации», выступившей против человека, и
драма человека, потерявшего смысл своего существования, меру че­
ловеческого. Мунье в этой связи призывал людей задуматься о ка­
чественном содержании их цивилизации, а сам намеревался создать
«метафилософию», которая объединяла бы в себе все ценное, нара­
ботанное философией на протяжении истории своего существова­
ния, и предлагала бы целостное осмысление проблем человека и его
бытия. Мунье горячо верил в то, что идеалы личностной филосо­
фии, воплощаясь в жизнь, преобразуют все ее сферы -
экономичес­
кую, политическую, социальную, философскую, религиозную,
нравственную, эстетическую.
Цивилизаторское значение личностной философии Мунье видел
также в том, что ей свойственна воспитательная функция. «Персона­
лизм, -
подчеркивает эту мысль Поль Рикёр, -
по своему происхож­
дению есть педагогика общественной жизни, связанная с пробужде­
нием личности» 14. Пробуждение человека -
излюбленное выражение
Мунье, когда речь заходит о воспитательной миссии персонализма.
Он намеревался разработать в рамках «личностной философии» та­
кую концепцию человека, которая стала бы программой для воспи­
тательного процесс а цивилизации в целом.
317
Мудрость сострадания, мудрость любви
Итогом раздумий Мунье о предназначении человека-личности
стала его концепция «вовлеченного существования», призывающая
людей к активной жизни, к ответственному, осмысленному, твор­
ческому выполнению гуманистической миссии на Земле. Залогом
подлинности человеческих деяний Мунье считал необоримую веру
в обновление, которое дается ценой неимоверного напряжения
И.С. Вдовина. Персонализм -
подлннная фнлософия ХХвека
(, Речь идет о сатирической антиутопии американского писателя О. Хаксли «Пре­
красный новый мир» (1932). - Прим. пер.
7 Описание этой истории можно найти в статье: P/aquevenl J. 111dividll е! регвоппе.
Евешвее des попопв / / Ёвргп , 1938, jal1vier. Во Франции и США готовятся рабо­
ты, посвященные истории персонализма.
х Антигона -
героиня греческой мифологии, вошедшая в историю в качестве
символа верности долгу; по ее убеждению, приказ смертного человека не может
отменить неписаных, но прочных божественных законов. - Прим. пер.
«Троянки» - трагедия древнегреческого драматурга Еврипида (ок. 480-406 г.
сил в борьбе со всем неподвижным, устоявшимся, закостенелым.
9
Стремление человека к бытию высшего порядка (трансцендирова­
до н.э.). -
ние) он объявлял собственно и исключительно человеческим свой­
10 «Любовь к роду человеческому»
ством.
На вопрос о качествах личности Мунье искал ответ у Сократа и
Цицерона, Фомы Аквинского и Аристотеля, Декарта, Канта, Фих­
Прим. пер.
(лат.).
11 «Из ничего» (лат.).
12 См.:
Chaslaing М. Descartes, шпоёпстецг а la vie регвоппейе // Ёврпг, 1937, juillet.
13 Моитек Е.
[ппоппспоп ацх ехшеппайвгпев.
14 RicG!/' Р. L'His!oire с! veri!e. Р.,
1964. Р. 138.
те, Шелера, Кьеркегора, Хайдегтера, Ясперса, Марселя, Достоев­
ского, Л. Толстого, Бердяева, Маркса и других выдающихся умов че­
ловечества. Вместе с тем основоположник французского персонализма
понимал, что, какими бы авторитетами он ни подкреплял свое учение
о личности, оно не может претендовать на бесспорность и окончатель­
ность своих выводов. Посвятив всю свою жизнь разработке личност­
ных принципов, на которых, по его убеждению, должна строиться че­
ловеческая цивилизация, Мунье завешал критически воспринимать
его суждения и непременно соотносить их с реалиями самой жизни.
Персонализм -
это философия ХХ в., считал он, и придет время,
когда она уступит свое место другой концепции, вызванной к жиз­
ни новыми потребностями цивилизации.
Примечания
Перевод с издания: Mounier Е. Le реrsоппаlismе // Оецмез. Т. 3. Paris, 1962. Р. 429-439.
Журнал «Эспри» (<<Esprjt,}) основан в 1932 г. См. подборку номеров, а также:
Mounier Е. Мапifеstе ап service dtl регsоппаlismе. Paris: Ашлег, 1936; Оп'езт-се qlle
lе регsоппаlismе? Paris: Еспюпв dtl Зеш), 1947; Регвоппайзгпе сатпойсце / / Езргп,
1940, fevrier -mars-april; последняя работа опубликована отдельным изданием:
Моитек Е. Шзепе SOllS сопспюпв. Paris: Еошопз dll Sellil, 1946.
2 «Новый порядок» (<<Ordre NOtlVeall») - общественно-политическое движение во
1
Франции 30-х годов, руководимое Р. Ароном (Агоп) и А. Дандьё (Оагкйец); как
и персонализм, выступало от имени личности, за духовное обновление капита­
лизма; близкие персонализму идеи развивали также представители молодежных
объединений «Планы»
«<Plal1s») «Французский журнал» (La Кемце папсаве»),
«<Reactiol1») и др. - Прим. n~.
3 Имеется в виду «Технический И критический словарь по философии» (<<Vocablllaire
гесппкше et спгшце de 'а рпйозорше») под редакцией А. Лалаида (Еагапсе). Пер­
вое издание вышло в 1926 г. - Прим. пер.
4 Французское издательство, основанное в Париже в 1852 г. педагогом и лекси­
«Противостояние»
кографом П. Ларуссем (Еагоцвве); специализируется на издании энциклопедий,
энциклопедических словарей и Т.п. 5 См.:
Прим. пер.
Еасплх J. Systeme е! ехгзтепсе // Vie ппейесшейе. 1946, [шп,
318
319
Мудрость сострадаиия, мудрость любви
Эмманюэль Левинас
Философия, справедливость и любовь
Э. Левииас. Философия, справедливость и любовь
из чувства ответственности за Другого; справедливость предполагает
оценку и сравнение того, что в принципе не подлежит сравнению, по­
скольку каждое бытие уникально; любой Другой уникален. В заботе о
справедливости непременно возникает понятие беспристрастности, ле­
жащее в основе объективности. В какой-то момент заявляет о себе не­
обходимость «взвесить», сравнить, поразмыслить, и философия в этом
смысле есть мудрость, родившаяся в глубинах первоначального состра­
дания; философия -
и я здесь не злоупотребляю словами -
это муд­
рость сострадания, мудрость любви.
«Лицо Другого было началом философии». Говоря так, утверждаете ли
Вы, что философия рождается не в опыте конечного, а скорее, в опыте
бесконечного как призыв к справедливости? Философия, стало быть, на­
Чужд ли опыт смерти Другого и, в каком-то смысле, опыт соб­
ственно смерти этическому восприятию ближнего?
-
Теперь Вы ставите проблему: «Что есть в Лице?« С моей точки
зрения, Лицо вовсе не пластическая форма, какой, например, являет­
ся портрет. Отношение к Лицу -
это одновременно отношение к абсо­
чинается до самой себя, в жизненном А/ире, предшествующем философ­
лютно слабому, к тому, кто совсем не защищен, кто наг и обездолен,
скому дискурсу?
это отношение к лишению и, следовательно, к тому, кто одинок, под­
-
Я хотел этими словами подчеркнуть следующее: вселенная смыс-
ла, представляющаяся мне первичной, есть как раз то, что приходит к
нам из межличностного отношения, что рождается из этого отношения,
и Лицо со всем тем, что можно обнаружить при анализе его значений,
является началом интеллигибельности. Разумеется, здесь тотчас же вы­
рисовывается и вся этическая проблематика, но у нас еще нет основания
говорить о философии. Философия -
это теоретический дискурс, и я
думаю, что теория предполагает больше. Необходимость в теоретичес­
кой позиции возникает тогда, когда мне надлежит ответствовать не толь­
ко перед лицом другого человека, но и перед находящимся рядом с ним
лицом третьего человека. Сама встреча с Другим уже есть моя ответ­
ственность за него. Ответственность за Другого -
это более строгое на­
звание того, что обычно именуют любовью к ближнему, любовью без
властен крайнему одиночеству. называемому смертью; стало быть, за
Лицом Другого всегда стоит смерть Другого и, в каком-то смысле, под­
стрекательство к убийству, желание идти до конца, полностью отринуть
Другого и, как это ни парадоксально -
одновременно Лицо есть при­
зыв: «Не убийь Последнее можно и дальше растолковывать, но факт
остается фактом: я не могу оставить Другого умирать в одиночестве, он
как бы взывает ко мне, следовательно, меня -
и это чрезвычайно важно для
отношение к Другому, вопреки Мартину Буберу, не симмет­
рично: когда я, согласно Буберу, говорю Ты другому Я, то передо мною
предстоит такое Я, которое также говорит мне Ты; здесь мы имеем от­
ношение взаимности. Я же, напротив, считаю, что отношение к Лицу
асимметрично: мне с самого начала неважно, как Другой относится ко
мне, это его дело; для меня же он прежде всего тот, за кого я ответствен.
Эроса, милосердием, любовью, где нравственное доминирует над стра­
-
стью, любовью без вожделения. Мне не очень по душе затасканное и
Это уже проблема зла. Когда я говорю о справедливости, я тем са­
опошленное слово «любовь». Речь идет о том, чтобы взять на себя судь­
бу Другого. Именно это и есть «видение Лица, наше отношение к пер­
вому встречному. Будь он моим единственным собеседником, у меня
были бы одни только обязательства! Но в мире, где я живу, наряду с
«первым встречным» всегда есть и третий, и он тоже мой «другой», мой
ближний. Так что мне необходимо знать, кто из них впереди: не явля­
ется ли один гонителем другого? Разве не надлежит сравнивать людей
при всей их уникальности? Еще до того, как я беру на себя судьбу Дру­
гого, существует справедливость. Я должен вынести суждение там, где
мне пришлось уже взять на себя ответственность. Именно здесь кроет­
ся необходимость теории, здесь рождается забота о справедливости, ко­
торая лежит в основе теоретического расс~ения. Справедливость воз­
никает, если только мы сталкиваемся с Лицом Другого, она рождается
320
А у палача есть Лицо?
мым ввожу понятие борьбы со злом, отказываюсь от идеи непротивле­
ния злу. Если вопрос о самозащите все еще стоит на повестке дня, если
«палач» -
это тот, кто угрожает ближнему и в этом смысле призывает к
насилию, то он не имеет Лица. Однако моя главная мысль заключается
в том, что я называю асимметрией интерсубъективности: данная ситуа­
ция имеет отношение только к Я. По этому поводу я всегда вспоминаю
Достоевского. Один из его персонажей говорит: мы все ответственны за
все и за всех и я ответствен более, чем все другие. Не оспаривая этой
мысли, я тотчас же добавляю к ней заботу о третьем и, стало быть, о
справедливости. Здесь открывается вся проблематика палача: она выте­
кает из справедливости и из необходимости защитить другого человека,
моего ближнего, а вовсе не из угрозы, какой я сам подвергаюсь. Если бы
не было справедливости, то моя ответственность не имела бы пределов.
21 - 3436
321
Мудрость сострадания, мудрость любвн
Определенная доля насилия необходима, что обусловлено справедливо­
Э. Левинас. Философия, еправедливость и любовь
«Подставляет ланиту свою бьюшему его». Но я ответствен и за то, что
стью. Если же мы говорим о справедливости, то надо признать и судей,
преследуют моих близких. Если я принамежу к какому-нибудь народу,
и все институгы наравне с Государством -
то народ этот, как и родственники мои, -
ведь мы живем в гражданс­
ком обществе, а не только в ситуации «лицом-к-лицу». И наоборот,
-
только исходя из моего отношения к Лицу, или из отношения к Дру­
гому, можно говорить о законности или незаконности Государства. Го­
-
это тоталитарное
Вы говорили об асимметричности, отличающей Ваше понимание
взаимности отношений от буберовского ...
-
сударство, которое изначально руководствуется собственными закона­
ми, где невозможны межличностные отношения,
также мои близкие. Эти близ­
кие, не состоя со мною в родстве, имеют право на мою защиту.
Будучи гражданами, мы все связаны друг с другом, но эта струк­
тура более сложна, чем отношение «лицом-к-лицу».
-
государство. Но у государства есть границы. Правда, Государству, ко­
Это так, но разве в изначальном межчеловеческом отношении не
торое, с точки зрения Гоббса, возникает из-за ограничения насилия, а
было опасности, что в дальнейшем там, где не будет взаимности, не бу­
не милосердия, невозможно установить пределы.
дет и доброты? Противоречат ли друг другу справедливость и доброта?
- Эти отношения близки друг другу. Я попытался показать, что
-
Обязательно ли Государство связано с насилием?
Государству в той или иной мере свойственно насилие, но оно мо­
справедливость рождается из милосердия. Справедливость и мило­
жет нести в себе и справедливость, Это вовсе не означает, что нельзя
сердие могут показаться чуждыми друг другу, если представлять их
так или иначе избегать насилия. То, что заменяет насилие в межго­
как два последовательных этапа; в действительности же они неотде­
сударственных отношениях, что можно доверить переговорам, сло­
лимы друг от друга и возникают одновременно, если, конечно, речь
вам, весьма существенно, однако, нет основания утверждать, что лю­
не идет о необитаемом острове, где нет человечества, нет «третьих».
-
бое насилие незаконно.
Можно ли утверждать, что опыт справедливости предполагает
-
Может ли пророческое слово идти наперекор Государству?
опыт любви, откликаюшейся на страдание Другого? Шопенгауэр отож­
-
Да, если это чрезвычайно смелое, дерзновенное слово. Ведь про-
дествлял любовь с состраданием и видел в справедливости момент люб­
рок всегда держит речь перед царем; пророк не скрывается в подполье,
он не готовит тайно революцию. В Библии -
ви. Что Вы думаете на этот счет?
-
и это удивительно -
Все это так. Однако я уверен, что сочувствующее страдание,
царь признает такую откровенную оппозицию. Что за странный царь!
страдание от того, что страдает Другой, -
Исаия и Иеремия подвергаются насилию, 1-10 не стоит забывать, что су­
значительно более сложного и одновременно более целостного от­
это всего лишь один аспект
ществуют и лжепророки, угрожающие царям. И только истинный про­
ношения -
рок нелицеприятно обращается и к царю, и к народу, взывая к нрав­
ствен за Другого даже тогда, когда он совершает преступление, ког­
ответственности за Другого. В действительности я ответ­
ственности. Разумеется, в Ветхом Завете нет изобличения Государства
да другие люди становятся преступниками. В этом для меня сущность
как такового. Там есть протест против простого уподобления Государ­
иудейского сознания. Но я думаю также, что это и сущность челове­
ства мирской политике ... То, что шокирует Самуила, когда к нему об­
ческого сознания как такового: все люди ответственны одни за дру­
ращаются с просьбой дать царя Израилю, так это само желание иметь
гих, и я -
царя, как его имеют прочие народы. Во Второзаконии содержится уче­
рия, выраженная следующим образом: все люди ответственны одни
ние о царской власти, а Государство предполагается сообразным с За­
за других, и я -
коном. Мысль о нравственном Государстве -
евскому, и я, как видите, не перестаю их повторять.
библейская мысль.
больше всех других. Для меня важнее всего здесь асиммет­
больше всех других. Эти слова при надлежат Досто­
-
Это было бы наименьшим злом?
- А каковы отношения между справедливостыо и любовью?
-
Нет, речь идет о мудрости народов. Другой имеет к Вам отноше-
-
Справедливость вытекает из любви. Это вовсе не означает, что
ние даже тогда, когда Третий причиняет ему зло, и, следовательно, Вы
справедливость с ее требовательностью не может обернуться против
стоите перед необходимостью справедливого выбора и, быть может, вы­
любви, понимаемой с точки зрения ответственности. Предоставлен­
бора насилия. Третий здесь не случаен. В каком-то смысле все другие
ная самой себе, политика создает собственные закономерности. Лю­
присутствуют в Лице Другого. Если бы нас в мире было всего двое, то не
бовь всегда должна присматривать за справедливостью. В иудейской
было бы никаких проблем: Другой всегда был бы передо мной. В неко­
теологии (что касается меня, я не следую безоговорочно этой теоло­
тором отношении -
гии) Бог -
сохрани Бог, только б мне не пришлось прибегать
к этому правилу повседневно -
я ответствен за Другого, даже когда он
это Бог справедливости, но его основной атрибут -
страдание. Если говорить языком Талмуда, Бог -
со­
это Rachmana, Со­
наводит на меня скуку или травит меня. Поскольку мы сегодня много
страдающий. Данная тема изучена в раввинской экзегезе. Почему
говорим о пророках -
существуют два повествования, касающиеся творения? Потому что
в Плаче Иеремии есть место, где утверждается:
322
21'
323
Мудрость сострадаиия, мудрость любви
Elohim) возжелало сна­
поминание о ней. Мы можем с подозрением относиться к нашим кни­
создать мир, опираясь толь­
гам, видеть в них результат графомании или лицедейства, забывая о
Вечное (названное в первом повествовании
-
чала ~ все это, конечно же, апология
Э. Левииас. Философия, справедливость и любовь
ко на справедливость, что оказалось невозможным. Второе пове­
глубинности нашего отношения к книге. Книги есть у всего человече­
ствование ссылается на вмешательство сострадания.
ства, хотя бы только -
книги, созданные для книг: вдохновенный язык
-
Стало быть, любовь изначальна?
поговорок и пословиц, басен и вообще фольклора. Человеческое бы­
-
Любовь изначальна, но я говорю это отнюдь не только в теоло-
тие не только в мире, оно не только in-der-Welt-Sein (бытие-в-мире), но
гическом смысле. Я редко употребляю слово «любовь», оно затаскано
также и гит-Висн-Бет (бытие-к-книге), в отношении к вдохновенному
и многосмысленно и потому отдает жестокостью: такой любовью мож­
Слову, к этому столь же существенному для нашей жизни окружению,
но управлять. В своей последней книге я пытаюсь вне всякой теологии
что и улицы> дома, одежда. Несправедливо говорить о книге как о чи­
поставить вопрос о том, в какой момент мы слышим слово Божие. Оно
стом Zuhandenes (подручном), как о том, что всегда под рукой, как о фи­
вписано в Лицо Другого, оно присутствует в момент встречи с Другим;
зическом предмете. Мое отношение к книге вовсе не прагмагично: она
это -
для меня не то же, что молоток или телефонный аппарат.
двойственный опыт слабости и требовательности. Действитель­
но ли это Слово Божие, спрашивающее с меня как с ответственного за
Другого? Здесь возможен выбор, поскольку чувство ответственности не
подлежит передаче. Ответственность, которую Вы передаете кому-то,
уже не ответственность. Я могу поставить себя на место любого чело­
-
Касаясь отношения между философией и религией} не считаете ли
Вы, что в истоке философии находится интуиция бытия, близкая религии?
-
Поскольку я уверен, что отношение к Другому есть начало ин­
теллигибелы-юсти, то я сказал бы, что не могу описать отношение к
века, но никто не может заменить меня, и именно в этом смысле я из­
Богу, не указывая на него как на того, кто вовлекает меня в это от­
бран. Вернемся еще раз к цитате из Достоевского. Я всегда считал, что
ношение к Другому. Когда я беседую с христианином, то всегда ссы­
избранность ни в коем случае не является привилегией, Она -
лаюсь на гл. 25 Евангелия от Матфея: отношение к Богу представле­
фунда­
ментальная характеристика человеческой личности, обладающей мо­
но здесь как отношение к другому человеку, И это не метафора: Бог
ральной ответственностью. Ответственность -
это индивидуация, сам
реально присутствует в Другом. В моем отношении к Другому я слы­
принцип индивидуации. На место проблемы: «Человек индивидуали­
шу Голос Божий. Это не метафора и не просто исключительно важ­
зируется благодаря материи либо форме», -
ный момент, буквально -
я ставлю вопрос об инди­
видуации через ответственность за Другого. Это довольно сурово: все,
что в такой морали связано с утешением, я оставляю религии.
-
Принадлежит ли доброта религии?
-
Когда мы признаем ответственность принципом человеческой
это истина. Я не говорю, 'по Другой есть
Бог, но в лице Другого я читаю Слово Божие.
-
Речь идет о посреднике между Богом и нами?
-
Нет, вовсе нет, это не посредничество, это -
индивидуации, то к этому необходимо добавить, что именно Бог по­
-
И нет различия?
могает быть ответственным. Это и есть доброта. Но чтобы измерить
-
Ну, это уже область теологии!
-
Каково отношение между Аиие и Ашпи?'
Божию помощь, надо без его вмешательства хотеть делать то, что надо
то, благодаря чему
звучит Слово Божие.
о человеческом как таковом. Я полагаю, что нравственность не явля­
ДЛя меня Autrui - это другой человек. Хотите немного теологии?
В Ветхом Завете, как Вам известно, Бог спускается к людям. Бог-Отец
ется изобретением лишь людей белой расы, т. е. той эволюциониро­
спускается к людям, и об этом говорится в Бытии (9; 5; 15), Числах (11;
делать. Здесь для меня нет никакой теологии. Я говорю об этике, т. е.
-
вавшей части человечества, которая в школе читает греческих авторов.
17), Исходе (19; 18). Отец и Слово здесь нераздельны. Именно через Сло­
Единственная абсолютная ценность -
во, в форме нравственного закона, или закона любви, осуществляется
это человеческая способность от­
давать «другому» приоритет над собой. Я не верю в существование та­
нисхождение Бога и от Лица Другого исходит заповедь, прерывающая
кого человечества, которое было бы готово отказаться от этого Идеала,
ход мира. Почему в присутствии Лица я чувствую себя ответственным?
и его следовало бы объявить идеалом святости. Я не говорю, что чело­
Когда Каина спрашивают: «Где АБель, брат твой?», -
век -
ве я сторож брату моему?» Лицо Другого -
святой, но утверждаю: человек понял, что святость неоспорима.
Здесь -
начало философии, это и есть рациональное, ингеплигибель­
ное. Говоря так, не удаляемся ли мы от реальности? Нет, не удаляемся.
Будем всегда помнить о нашем отношении к книгам,
ному языку -
-
Т.е. к вдохновен­
СВИдетельствующем только об этом. Книга книг и вся ли­
тература есть, вероятно, не что иное, как предчувствие Библии или на-
324
он отвечает: «Раз­
это образ среди многих об­
разов; Слово Божие, которое оно несет, остается ,неузнанным. Не сто­
ит принимать ответ Каина за насмешку над Богом, как не стоит считать
его чем-то вроде ответа ребенка: «Это не я, это другой». Ответ Каина ис­
кренен. В его ответе нет морали, в нем я, а он -
это он. Мы -
одна лишь онтология: я -
онтологически разные вещества.
325
это
Мудрость сострадания, мудрость любви
-
В этом отношении к Другому, как Вы уже сказали, сознание те­
ряет свой приоритет ...
-
Э. Левин ас. Философия, справедливость 11 любовь
так ли?), где человек -
всего лишь один из фрагментов. Тем же не­
доверием к гуманизму пронизана в современной философии борьба с
Да, субъективность, будучи ответственностью, есть одновременно
понятием «субъект»: в этом случае стремятся отыскать принцип интелли­
и подчиненная субъективность; в некотором смысле гетерономия здесь
гибельности, который больше не включал бы в себя человеческое, стре­
сильнее автономии, но гетерономия в данном случае не есть ни рабство,
мятся, чтобы субъект сопрягался с принципом, чуждым заботе о челове­
ни закабаление; так же, как и определенные сугубо формальные отно­
ческой участи. Однако когда я говорю, что в отношении к Другому
шения, когда они наполняются содержанием, могут иметь более осно­
сознание теряет свой приоритет, то имею в виду иное: хочу сказать, на­
вательный смысл, чем формальная необходимость, которую они обозна­
против, что в понимаемом таким образом сознании речь идет о пробуж­
чают. Если Б находится в подчинении у А, то это говорит о несвободе Б;
дении человечества. Сознательность человека вовсе не в его возможнос­
но если Б -
тях, а в его ответственности, в сострадательном отношении к Другому, в
в, это -
это человек, а А -
Бог, то здесь нет подчинения, напроти­
призыв к человеку. Нет нужды в постоянной формализации:
согласии с ним, в обязательстве перед ним; именно Другой первичен, и
Ницше полагал, что если Бог существует, то сушествование Я невоз­
здесь вопрос о моем суверенном сознании лишен приоритета. Я ратую -
можно. На первый взгляд бесспорно, что если А управляет Б, то Б уже
и таково название одной из моих книг -
не автономно и нет более субъективности. Но если, размышляя, Вы не
Есть еще одна глубоко волнующая меня вешь. Утверждая приоритет
отношения к Другому, я порываю с традиционной (плотиновской) иде­
остаетесь на формальной позиции, а исходите из содержания, то ситу­
за «Гуманизм другого человека-'.
ация, называемая гетерономией, приобретает совершенно иное значе­
ей о совершенстве единства. Моя мысль заключается в том, чтобы трак­
ние. Сознание ответственности сразу же связано с обязательством:
товать социальность независимо от идеи об «утраченном» единстве.
оно -
не в именительном, оно, скорее, в винительном падеже. Оно
«призывно» (огёоппё); слово ordonner во французском языке обладает
-
Отсюда вытекает Ваша критика западной философии как эгологии?
особым смыслом: приняв сан священника, человек становится призван­
Да, именно как эгологии. Если Вы читали «Эннеадыэ ', то там
Единое не обладает самосознанием: если бы оно обладало самосозна­
ным, однако в действительности он наделяется определенной властью.
нием, оно было бы уже множественно, оно утратило бы совершенство.
Слово ordonner означает одновременно «получить приказание» и «стать
В познании нас всегда двое: даже если мы одиноки или заняты само­
посвященным». Именно последнее я имею в виду, когда говорю, что в
познанием -
отношении к Другому приоритет уже не принадлежит сознанию или
вступать человек или бытие, оцениваются, как правило, мерой их при­
субъективности. По моему мнению, сегодня существует оппозиция тем
ближения к единству или удаления от него. Но что такое отношение?
это уже разрыв. Различные отношения, в какие могут
концепциям современной философии, где имеется тенденция рассмат­
Что такое время? Разложение единства, утрата вечности. Во всех рели­
ривать человека в качестве простого придатка или момента онтологичес­
гиях существуют теологи -
кой рациональной системы, лишенного собственно человеческой харак­
детельная жизнь -
и их множество, -
считающие, что добро­
это слияние с Богом, т. е. возвращение к единству.
это
В утверждении же отношения к Другому, в ответственности за Друго­
структура бытия вообще, довольствующегося своим «назначением
го речь идет о совершенстве социальности, если говорить на языке те­
быть», или «актом И фактом бытия». Человеческое не исчерпывается
ологии -
теристики. Ведь даже у Хайдеггера Dasein в конечном счете -
тем, что оно есть смысл бытия; человек -
это существующий, заключа­
ющий в себе бытие, и, как таковой, он есть проявление бытия; только
-
о близости к Богу, о совместном бытии с Богом.
В этом совершенство множественности?
Да, это совершенство множественности, которое, конечно же,
он один интересует философию. В некоторых структуралистских кон­
можно понимать и как деградацию единого. Снова сошлюсь на Биб­
цепциях выявляются правила, чистые формы, универсальные структу­
лию: к сотворенному человеку обращен призыв: «Размножайсяь На
ры, совокупности, обладающие столь же холодной правильностью, что
языке морали и религии это означает: тебе будет кого любить, ты не
и математические действия. И они управляют тем, что является соб­
сможешь жить только для себя. Мужчина и женщина были сотворены
ственно человеческим. У Мерло-Понти есть превосходный текст, где он
одновременно. «... мужчину И женщину сотворил их» (Быт.:
анализирует способ, каким одна рука соприкасается с другой. Одна рука
нако для нас, европейцев, для Вас и для меня, всегда существенно при­
1,27). Од­
сжимает другую руку; та рука сжимает эту; следовательно, рука одновре­
ближение к единству, главное для нас -
менно и сжимается другой рукой и сама ее сжимает'. Это -
любовь и есть слияние, будто любовь празднует победу в слиянии. Ди­
структура
это слияние. Говорят, будто
отражения: все происходит так, как если бы посредством человека про­
отим же в «Пире» Платона говорит, что любовь как таковая -
странство соприкасалось с самим собой. Знаменательна здесь, как пред­
лубожество, поскольку она есть лишь разделение и желание Другого",
ставляется, сама структура не-человеческого (не-гуманистического, не
326
-
это по­
С этой точки зрения, каково различие между Эросом и Агапе "
327
Мудрость сострадання, мудрость любви
Э. Левинас. Философия, справедливость н любовь
- я вовсе не фрейдист. стало быть, я не считаю, что Агапе выте­
иллюзий на этот счет, так уже не раз было, и это может повториться.
кает из Эроса. Но я не отрицаю того, 'по сексуальность является важ­
ной философской проблемой и что смысл разделения человеческого
создало политический порядок, где законы бытия могут вновь возобла­
на мужское и женское не сводится только к биологической основе.
дать. у меня нет никаких иллюзий насчет будущего. Я не исповедую
Прежде я полагал, что инаковость связана с женским началом. На деле
оптимистическую философию, говорящую о цели истории. Религии,
же это весьма странная инаковость: женщина не противоположна муж­
вероятно, известно, что будет дальше. Человеку же надлежит действо­
Человечество познало сближение, но эта связь может оборваться. Оно
чине; женское не противостоит мужскому; это не похоже на другие
вать вопреки угрожающим ему опасностям. Это и есть пробуждение че­
различия. Это не то же самое, что противоположность света и тени.
Различие здесь не случайно, и его основание надо искать, опираясь на
любовь. Сейчас я не могу высказаться подробнее; но как бы то ни
было, я думаю, что Эрос - этот совсем не Агапе, а Агапе - не произ­
водное от Эроса и не является результатом его угасания. До Эроса было
Лицо; Эрос сам возможен только как отношение между Лицами. Про­
блема Эроса - это философская проблема, и касается она вопроса об
ловеческого. Ведь в истории были и праведники, и святые.
инаковости. Тридцать лет назад я написал книгу «Время И Другой», где
признавал, что женское
-
это сама инаковость; я и теперь не отказы­
-
В бытии есть также и инертные силы, и они могут помешать че­
ловеку пробудиться и ответствовать Другому?
-
Инертность, разумеется, является мощным законом, действую­
щим в бытии. Но в том же бытии возникло человеческое, значит оно
смогло сломать инертность. Надолго ли? На мгновенье? Человеческое это «скандал» В бытии, для реалистов оно -
-
«болезнь» бытия, но не зло.
Безумие креста?
Да, наверное. Если хотите, это соответствует только что выска-
ваюсь от этой мысли, но я никогда не был фрейдистом. В книге «ТО­
занной мной мысли, сходные идеи есть и в иудейском мышлении, и в
тальность и бесконечностьь' есть глава об Эросе, и в ней Эрос описы­
самой истории еврейского народа. Мысль о кризисе бытия, я считаю,
вается как любовь, которая превращается в наслаждение, в то время
касается чего-то специфически человеческого и точно совпадает с
как Агапе я оцениваю с точки зрения ответственности за Другого.
- Вы говорите, что «ответственность за Другого рождается по эту
пророчествами. В самой структуре пророчества открывается времен­
сторону моей свободы». Это - проблематика пробуждения. Пробудиться значит осознать свою ответственность за Другого, осознать себя вечным
должником по эту сторону свободы. Пробудиться и ответствовать - это
одно и то же? Осознать себя должником - это и есть еответствовать» ?
Иными словами, разве между «осознать себя» и «ответствовать» нет
акта свободы (возможность злога намерения, уклонения «от ответа»)?
- Здесь важно, что отношение к Другому есть пробуждение и отрез­
ность, порывающая с «косностью» бытия, с вечностью, понимаемой
как непреходящее настоящее.
-
Это -
открытие времени?
Да, время существует, и его, конечно, можно постичь, исходя из
того, что предстает, из настоящего, где прошлое
жанное настоящее, а будущее -
-
не что иное, как удер­
грядущее настоящее. Тогда пред-ставле­
ние становится фундаментальной модальностью мышления. Однако ис­
ходя из нравственного отношения к Другому, я предвижу временность,
вление, что пробуждение есть обязательство. Вы скажете мне: разве это­
где прошлое и будущее обретуг собственное значение. В моем ответствен­
му обязательству не предшествует свободное решение? Для меня суще­
ном отношении к Другому прошлое Другого, которое никогда не было
ственно, что именно ответственность за Другого есть более изначальная
моим настоящим, «касается» меня, оно не является для меня и пред-став­
вовлеченность, чем прочие решения, самые памятные и значительней­
лением. Прошлое Другого и в некотором роде вся история человечества,
шие для человека. Очевидно также, что человек может и не пробудить­
ся навстречу Другому, что он способен и на зло. Зло просто-напросто
свойственно бытию, движение же к Другому означает, напротив, про­
к которой я никогда не принадлежал, в которой никогда не ПРИСУТСТВО­
вал, в моем ответственном отношении к Другому становится моим про­
шлым. Что касается будущего, оно не является предвосхищением того
рыв человеческого в бытие, «инобытие». Я вовсе не уверен в том, что
настоящего, которое, совсем готовое, поджидает меня как неустранимый
«инобытию» обеспечено триумфальное шествие; могут наступить такие
закон бытия, так, словно оно уже наступило, а временность -
времена, когда человеческое полностью угаснет; однако человечество
лишь совпадение времен. Будущее -
дало бытию идеал святости. Идеал святости вступает в противоречие с
законами бытия. Действия и взаимодействия, возмещение растраченных
является также императивом, нравственным законом, посланником вдох­
сил, восстановление равновесия вопреки войнам и «жестокостям», ко­
Именно эту мысль я попытался изложить в работе, которая вскоре уви­
новения. Будущее -
это всего
это время про-рочества, которое
это отнюдь не то, 'по просто-напросто наступит.
торые скрываются за нашими равнодушными словами, вещающими о
дит свет. Бесконечность времени меня не страшит, она, я уверен, есть
справедливости, -
движение к Богу; но я также уверен, что конкретное время лучше вечно­
таков закон бытия. Он действует бесстрастно, не­
укоснительно, без срывов. Таков порядок бытия. Я не питаю никаких
328
сти, обостряющей, идеализирующей «настоящее» ...
329
Мудрость сострадания, мудрость любви
И.с. Вдовина
И.С. Вдовина. «Философия -
ЭТО мудрость сострадания»
в понятии интенциональности, по Левинасу, резюмируется духов­
но значимая работа, и, чтобы увидеть истинный смысл того или ино­
«Философия - ЭТО мудрость сострадания»
го объекта, надо учесть по возможности все аспекты этой работы. Речь
идет о том, пишет философ, чтобы «поместить объект в совокупность
Известный философ современности ЭмманюэльЛевинас (1906-1995)-
духовной жизни», во все ее «горизонты» И «выразить мир В понятиях
автор большого числа работ, посвященныханализу этической проблема­
субъективного опыта». Тогда истина будет не в созерцании или позна­
тики с позиций феноменологии и экзистенциализма.Левинасу близки
нии реальности -
также взгляды А. Бергсона, Ж. Валя, В. Янкелевича,А. де Веланса на спе­
она станет способом бытия, «располагающего реаль­
ность в соответствии со смыслом, какой она имеет для субъекта».
цифику человеческогосуществования. Вместе с тем свою экзистенциаль­
Заслугу экзистенциалистской философии феноменслог Левинас
но-феноменологическуюконцепциюЛевинас строит на религиознойос­
видит в том, что она сумела вывести философское мышление за пре­
нове иудеохристианскогосодержания; она в целом созвучна идеям
«диалогическойфилософии» М. Бубера, Ф. Розенцвейга, Г. Марселя.
Большое влияние на формированиеЛевинаса как философа оказала
русская классическаялитература -
Л. Толстого, Тургенева и -
произведения Пушкина, Гоголя,
особенно -
Достоевского. Глубинным
делы субъект-объектных отношений, представив субъект и объект в
качестве полюсов интенциональной жизни, но не ее содержанием, и
тем самым превратила феноменологический метод в метафизический.
Философы-экзистенциалисты, используя гуссерлевское понятие ин­
тенциональности, поставили вопрос о «транзитивности» существова­
мотивом левинасовской философии является его субъективно-лично­
ния. Так же как в феноменологии мышление есть мышление о чем-то,
стный протест против тоталитарной системы фашизма, все ужасы
так, согласно экзистенциализму, глагол «быть» всегда сопровождается
которой мыслитель испытал на себе в качестве узника нацистского
прямым дополнением: я есть мое страдание, я есть мое прошлое, я есть
мой мир. Акт существования благодаря экзистенциализму понимает­
концлагеря.
Уже в конце 20-х годов Левинас, прослушав курс лекций Гуссерля,
ся как интенция. Такую трактовку существования Левинас находит
выступил с идеей «дополнить феноменологию понятием существова­
уже у Бергсона: бергсоновское понятие жизни, или длительности, не
ния», использовать феноменологический метод при исследовании раз­
сводимое к линейному времени, считает он, «буквально скалькирова­
личных сфер человеческого опыта, и прежде всего морального. Леви­
но с транзитивности мышления»,
нас, таким образом, увидел в феноменологии дисциплину этическую,
где обосновывается позиция человека по отношению к собственному
существованию, которое неразрывно связано с существованием друго­
го человека, человеческого сообщества в целом.
Развивая экзистенциалистскую трактовку идеи интенционально­
сти (трансцендирования) и связывая ее с понятием смысла, Левинас
стремится найти новый, по сравнению с предшествующей филосо­
фией, предел трансцендирующей активности субъекта. Последняя,
Наиболее перспективной из феноменологических идей Левинас
по его мнению, не выводится из отношения человека к бытию, даже
признает мысль об интенциональности сознания. При этом Левинас,
если трактуется как открытость человеческого сознания миру, как его
интерпретируя понятие интенциональности, освобождает его от «кон­
способность к творческому мышлению, как преодоление данного,
кретного залога» -
выход за пределы наличного и Т.П.
объекта, предмета и Т.п. и источник одухотворяю­
щей силы интенциональной жизни видит в обращенности человека к
другой субъективности, наделенной не только теоретическим сознани-·
ем, но и полнотою душевной жизни. Так проблема «другого» становит­
ся центральной в феноменологическом учении Левинаса.
Подлинно человеческую способность к трансцендированию Леви­
нас обнаруживает не в отношении человека к миру (хотя в этом от­
ношении она проявляется), а в опыте общения с другим человеком,
с иной субъективностью, нежели его собственная. Трансценденция,
Вслед за Шел ером и Хайдеггером он распространяет интенцио­
по мнению французского феноменолога, неразрывно связана с чело­
нальный анализ на духовно-эмоциональную жизнь индивида, счи­
веческой субъективностью, в которой раскрываются новые отноше­
тая такие внутренние переживания человека, как забота, беспокой­
ство, тревога, осмысление смерти (есостояния души» у Хайдеггера),
суверенной сферой феноменологии. Здесь Левинас опирается так­
же на идеи позднего Гуссерля -
его феноменологическую психоло­
гию, исходным пунктом которой является непосредственно практи­
ческая жизнь, зафиксированная в понятиях «жизненный мир»,
«интерсубъективность» И др.
330
ния отличные от тех. какие объединяют человека с бытием.
В отношении одн~й субъективности к другой Левинас находит па­
фос, какого, по его убеждению, никакая онтология содержать в себе
не может. Пафос этот направлен за пределы бытия, для другого. Как
пишет известный французский историк философии Ж. Валь, «мысль
Левинаса направлена на бытие, скорее -
против бытия, поскольку он
признает превосходство существующего над бытием ...» «Освобожде-
331
Мудрость сострадання, мудрость любви
ние» от бытия является для Левинаса синонимом «незаинтересован­
ногоя
отношения одного человека к другому.
Человеческое общение, по Левинасу, -
это «близость близкого»,
способность человека сопереживать другому, делить с ним его печали,
тревожиться его тревогами, остро реагировать, если его травят, наносят
оскорбления, попирают его права. Такой опыт возможен благодаря из­
начальной способности человека встать на место другого, заменить его.
Близость как основа человеческого общения есть непосредственное от­
ношение двух своеобразных субъективностей, она возникает естествен­
но и абсолютно пассивно и предшествует вовлечению, она более про­
шлая, чем любое а priori. Близость не только не сводится к сознанию, но
«пересекает сознание против его течения», «вписывается В него как чуж­
дое ему свойство». французский феноменолог определяет чувство бли­
зости как метаонтологическую и металогическую страсть, которой со­
знание захвачено до того, как оно становится образным и понятийным.
На уровне изначального опыта близости различие между «Я» И
«Другим» конституируется как отношение один-для-другого, и
именно оно является метафизической способностью трансцендиро­
вания: «Это не мысль о ... а мысль для ... ». Из первоначального опы­
та близости, не поддающегося никакому контролю, Левинас выво­
дит практику и познавательную деятельность, мир культуры вообще.
Один-для-другого -
так французский феноменолог формулирует
проблему трансценденции, определяя ее как высшую способность и
отличительный пафос человеческой субъективности, а этику -
как
«дело человеческое, и только человеческое». Именно на этой осно­
ве, по мысли Левинаса, возникает философия, которая есть «муд­
рость состраданияь.жмудрость любви».
Примечания
Беседа сЭмманюэлем Левинасом. Рпйоворше, [цвпсе et amour. Ептгепеп амес
Епппапце! Levillas// Espprit. N 8-9.1983. Р. 8-17.
I Э. Левинас употребляет как равнозначные по смыслу прилагательное ашге
(другой, иной) и местоимение ашпп (другой).
2 См.: Мерло-Пояти М. Феноменология восприятия. СПб.,
1999. С. 131-132.
Levinas Е. Humanisme de I'autre погпгпе. Р., 1972 (русск. перевод: Левинас Э. Вре­
мя и другой. Гуманизм другого человека. СПб., 1998. - Прим, пер.
4 «Эннеады» - книга трактатов Плотина (204-270), римского философа-платони­
ка, основателя неоплатонизма. - Прим. пер.
5 См.: Платон. Пир. 201d - 212Ь.
6 Агапе (греч.) - любовь в широком смысле слова, жертвенная любовь к ближ­
J
нему.
7
Levinas Е. Тоташё et I'illfini. Р., 19б1.
332
Незавершенное, нерешенное
Теодор Адорно
Актуальность философии
Тот, кто сегодня останавливает свой выбор на философском труде
как на профессии, должен прежде всего отказаться от иллюзии, ко­
торая всегда питала философские проекты: будто мышление способ­
I
но познать тотальность действительного'. Никакой оправдывающий
все и вся разум не может более обнаружить себя в действительности,
порядок и образ которой отвергает любые его притязания. Только в
полемике эта действительность открывается познающему целостной,
на деле же, пребывающая в развалинах и руинах, она дает мало на­
дежды на то, что станет когда-нибудь праведной и справедливой. Фи­
лософия, которая уже сегодня видит действительность таковой, оку­
тывает ее туманом и оправдывает ее наличное состояние'. Подобная
функция философии подразумевается самим вопросом, который се­
годня называют радикальным и который все же есть самый неради­
кальный: вопросом о бытии -
как его выразительно формулируют
новые онтологические проекты', и он, несмотря на все оговорки, ле­
жит в основе идеалистических систем, хотя эти проекты предполага­
ют их преодолеть". Этот вопрос подразумевает, что бытие вообще со­
размерно и подвластно мышлению, что идея сущего познаваема. Но
соразмерность мышления бытию как целостности нарушается, и по­
этому идея самого сущего становится непознаваемой: она могла бы
сиять ясной звездой только над «округлой», замкнутой действитель­
ностью и, возможно, во все времена витала перед человеческим взо­
ром, с тех пор как за образы нашей жизни поручается история. Но
сегодня философская идея бытия потеряла былую силу: это не более
чем пустой, формальный принцип, архаический сан которого позво­
ляет облагородить любое содержание. Нельзя уже полноту действи­
тельности как целостности приписать идее бытия, придающей смысл
этой действительности, и нельзя также смонтировать идею сущего из
элементов. Она утрачена для философии вместе с ее претензией на
целостность действительного.
Об этом свидетельствует сама история философии. Кризис идеа­
лизма равнозначен кризису философской претензии на целостность.
Автономный рацио -
и это составляло главный тезис всех идеалис-
335
Незавершенное, нерешенное
Т. Адорно. Актуальность философии
должен был развить понятие дейсгвителъности и
вовсе не случайность, и поздние феноменологии могут тем менее от­
саму действительность исходя из самого себя. Этот тезис можно счи­
рицать этот первоисток, чем более они пытаются его скрыть. Соб­
тических систем -
тать снятым. Неокантианство Марбургской школы, которая, строго
ственно, продуктивное открытие Гуссерля ... -
говоря, пыталась добыть содержание действительности из логических
оказавший чисто внешнее влияние метод «усмотрения сущности» -
более важное, чем
категорий, обнаружило свою систематическую завершенность, из-за
состоит В том, что он познал и обогатил понятие невыводимой дан­
чего утратило всякое право на действительность и замуровало себя в
ности, как его выработали позитивистские направления, в его значе­
формализмах, откуда любое содержательное определение спасается
бегством в призрачный конечный пункт бесконечного процесса-.
Философия жизни Зиммеля, с ее психологической и иррационалис­
тельности. Он отверг психологическое понятие первоначального
тической ориентацией, в пределах идеализма противоположная Мар­
надежность точного анализа, которую она давно отдала на откуп кон­
бургской школе, сохранила, правда, контакт с действительностью, но
кретным наукам. Но нельзя не заметить (и то, что Гуссерль этого не
нии для фундаментальной проблемы соотношения разума и действи­
созерцания и в разработке дескриптивного метода вернул философии
утратила всякую способность к толкованию неустранимой эмпирии
скрывал, свидетельствует о чистосердечной откровенности мыслите­
и удовлетворилась слепым, темным, природным понятием жизненно­
ля), что гуссерлевские анализы данностей в своей совокупности все
го, которое она безуспешно пыталась возвысить до неясной мнимой
еще при надлежат к неясно выраженной системе трансцендентально­
трансценденции сверхжизни-. Наконец, юго-западная школа Риккер­
го идеализма, идею которого в конечном итоге сформулировал имен­
та, примиряющая крайности, надеялась обрести в ценностях более
но он. Приговор разума признается последней инстанцией в отноше­
конкретные и удобные философские масштабы, чем те, которыми
ниях разума и действительности, и все гуссерлевские дескрипции
обладали марбуржцы, и разработала метод, удерживающий эмпирию
пребывают в пределах этого разума. Гуссерль избавил идеализм от
в сомнительных отношениях с этими ценностями. К тому же коорди­
крайних спекуляций и привел его к величайшей, доступной для него,
наты и происхождение ценностей оставались неопределенными; они
мере реальности. Но он не взорвал этот идеализм. В царстве Гуссер­
располагались где-то между логической необходимостью и психоло­
ля, как иу Когена и Наторпа, господствует автономный дух; правда,
гической множественностью, ни к чему не обязывающие в действи­
Гуссерль отказался от притязаний на продуктивную силу духа, при­
тельности, непроницаемые в духовном плане, мнимая онтология,
тязаний кантовской и фихтевской спонтанности и довольствовался
которая так же избегала вопроса: «Откуда - ценности?», как и воп­
роса: «Для чего - ценносги?». В стороне от грандиозных проектов
Для традиционного понимания истории философии последних 30 лет
идеалистической философии трудились научные философии: с само­
это самоудовлетворение гуссерлевской феноменологии выглядит как
го начала презрев основной вопрос идеализма о сознании действи­
благоразумие, Т.е. как начало пути, который, в конце концов, привел
(как и Кант) тем, что стремился овладеть сферой, доступной духу",
тельности, они действовали исключительно в рамках пропедевтики
к осуществлению порядка бытия, формально содержащегося в гус­
конкретных наук, в особенности естествознания, и надеялись обре­
серлевском описании ноэтически-ноэматического отношения. Я дол­
сти твердую почву в данностях, будь то данности сознания или кон­
жен решительно опровергнуть эту точку зрения. Переход к «матери­
кретно-научного исследования. Утратив связь с историческими про­
альной феноменологии» был совершен только по видимости и с той
блемами философии, они упустили ИЗ виду, что их собственные
степенью надежности, которую обеспечивала именно правовая осно­
утверждения во всех своих предпосылках тесно сплетены с истори­
ва феноменологического метода. Когда в дальнейшем у Макса Шеле­
ческими проблемами и проблемной историей и не могут быть реше­
ра вечные основополагающие истины пришли в движение, чтобы в
ны независимо от них?
итоге из-за бессилия своей трансценденции оказаться изгнанными,
В этой ситуации выявилось усилие философского духа, которое об­
рело имя феноменологии: достигнуть сверхсубъективного СВЯЗНОго
то можно было, конечно, усмотреть в этом натиск нескончаемо воп­
порядка бытия, расправившись с идеалистической системой, но про­
заблуждению и становится относительной истиной. Но загадочное и
должая использовать инструмент идеализма, автономный рацио. Глу­
волнующее развитие Шелера можно, пожалуй, точнее понять сквозь
рошающего мышления, которое только в переходе от заблуждения к
бочайший парадокс всех феноменологических интенций заключается
призму категории ИНДИВИдуальной духовной судьбы. Она же свидетель­
в том, что посредством категорий посткартезианского субъективного
ствует, что переход феноменологии из формально-идеалистического в
мышления они надеются овладеть той объективностью, которой эти
материальный и объективный регион не может пройти бесследно и
интенции в своих истоках противоречат. То, что феноменология Гус­
не вызвать сомнений и что образы надысторической истины, кото­
серля берет свое начало именно в трансцендентальном идеализме,
рые эта философия когда-то беспрекословно спроецировала в под-
336
22 - 3436
337
Незавершенное, нерешенное
Т. Адорно. Актуальность философии
тверждение замкнутого католического учения, оказываются неясны­
трансценденцией витальное «так-бытие», слепое и темное: бытие к
ми и неустойчивыми, когда они разыскиваются именно в той дей­
смерти. С хайдеггеровской метафизикой смерти феноменология
ствительности, понимание которой как раз исключает про грамму
скрепила печатью развитие, которое начал Шелер учением о натис­
«материальной феноменологии». Мне кажется, что последний пово­
ке. Нельзя умолчать и о том, что таким образом получил завершение
рот Шелера наименее правомочен, поскольку прыжок от вечных
витализм, о котором феноменология возвестила у самых своих исто­
идей к действительности -
во избежание его феноменология и выш­
ков. Трансценденция смерти у Зиммеля отличается от хайдеггеровс­
ла в материальную сферу -
признается только материально-метафи­
кой только тем, что она облачена в психологические категории там,
зически и действительность передоверяется слепому «давлению», от­
где Хайдеггер использует онтологические; но по сути -
ношение которого к небу идей остается темным и проблематичным,
анализе феномена страха -
именно в
какое-либо различение здесь совершен­
и надежда почти исчезает. У Шелера материальная феноменология
но невозможно. С этим пониманием перехода феноменологии в ви­
диалектически сама себя снимает: от ее онтологического проекта ос­
тализм согласуется то, что Хайдеггер смог избежать второй неотвра­
тается только неприкрытая метафизика насилия; предельная веч­
тимой для феноменологической онтологии угрозы -
ность, которой располагает его философия, есть безграничная и нео­
историзма: он онтологизировал само время, принял его в качестве
бузданная динамика. В аспекте этой самоотмены феноменологии
составляющей сущности человека; в результате стремление матери­
учение Мартина Хайдеггера представляется также иначе, чем это ка­
альной феноменологии отыскать вечное в человеке парадоксальным
со стороны
жется сначала. Место вопроса об объективных идеях и объективном
образом себя снимает: в ранге вечности пребывает только время. Он­
бытии у Хайдеггера, по крайней мере в опубликованных сочинениях,
тологическому притязанию удовлетворяют исключительно катего­
занимают субъективные идеи; требование материальной онтологии
рии, посредством безраздельного господства которых феноменология
редуцируется к субъективности, и в ее глубинах изыскивается то, что
намеревалась освободить мышление: откровенная субъективность и
не было обнаружено в открытой и полной действительности. Отнюдь
не случайно и в философско-историческом смысле, что Хайдеггер
лишенная покровов временность. С понятием «заброшенность», ко­
поддержал именно последний проект субъективной онтологии, выд­
жизнь становится до такой степени слепой и бессмысленной, как это
винутый западноевропейским мышлением: экзистенциальную фило­
было только в философии жизни, и смерть придает ей не так уж мно­
торое преподносится как предельное условие человеческого бытия,
софию Серена Киркегора". Но проект Киркегора обнаружил свою
го позитивного смысла и там, и здесь' '. Притязание мышления на то­
иллюзорность. Прочно обоснованное в субъективности бытие оказа­
тальность адресуется самому мышлению и, в конце концов, там и
лось не в состоянии осуществить неутомимую киркегоровскую диа­
терпит крах. Возникает потребность осознать ограниченность хайдет­
лектику; последняя истина, которая ей открылась, была истина отча­
геровских экзистенциальных категорий заброшенности, страха и
яния, и субъективность распадалась; объективное сомнение своими
смерти, которые ни в коей мере не могут исчерпать полноты живуще­
заклинаниями превращает проект бытия, основанного на субъектив­
го: чистое понятие жизни взрывает хайдеггеровский онтологический
ности, в проект ада; из этого ада нельзя спастись иначе, как через
проект. Во второй раз философия беспомощно останавливается перед
«прыжок» В трансценденцию, которая, однако, являет себя непод­
вопросом о бытии. Она так же бессильна описать бытие в качестве
линным, бессодержательным субъективным мыслительным актом и
фундаментального и своеобразного, как прежде была бессильна вы­
находит свое высочайшее оправдание в том парадоксе, что здесь
вести его из самой себя.
субъективный дух вынужден пожертвовать самим собой и, чтобы воз­
Я коснулся новейшей истории философии не для того, чтобы опи­
родить веру, черпает свое содержание случайным для объективности
сать общую духовно-историческую ситуацию, но потому, что только
образом -
исключительно в слове Библии!". Только провозглашая
в историческом переплетении вопросов и ответов приоткрывается
принципиально недиалектическую и додиалектическую «приручен­
вопрос об актуальности философии", А именно -
нук» действительность, Хайдеггер смог избежать подобных выводов.
ще сама философия после краха неявных устремлений к большим и
актуальна ли вооб­
Прыжок и диалектическое отрицание в субъективном бытии и у
тотальным системам? Под актуальностью понимается при этом не ее
него не имели никакого оправдания: только анализ феноменов, в ко­
смутная «способность платить или не-платить по счету» на основе
тором удерживалась связь Хайдеггера с феноменологией и утвержда­
разрозненных представлений о духовной ситуации эпохи, но, скорее,
лось принципиальное отличие от идеалистической спекуляции, жер­
следующее: существует ли еще после про вала последних грандиозных
твуя субъективностью духа, наложил запрет на трансценденцию веры
усилий соразмерность между философскими вопросами и возможно­
и ее спонтанного схватывания и вместо этого признал единственной
стью ответа на них? Не является ли собственным результатом новей-
338
22'
339
Незавершенное, нерешенное
шей истории принципиальная не возможность ответить на кардиналь­
ные философские вопросы? Сказанное следует понимать не ритори­
чески, но буквально: каждый философ, который обеспокоен сегодня
истиной, а не надежным сохранением сушествующего духовного и
общественного состояния, встречается с опасностью ликвидации са­
мой философии", Этим была серьезно озабочена и наука, особенно
логическая и математическая; эта серьезность имела свое оправдание
в том, что долгое время конкретные науки, в том числе математичес:
кое естествознание, не решались самостоятельно разрабатывать свои
понятийный аппарат, доверяясь идеалистическим теориям познания
и безропотно присоединяясь к их критике познания. С помощью ак­
центированного познавательно-критического метода это подхватила
прогрессируюшая логика -
я имею в виду Венскую школу, которая
шла от Шлика и сегодня поддерживается и развивается Карнапом и
Дубиславом и действует в тесном контакте с Расселом -
оправдывать
в конечном счете все подлинное, развиваюшееся знание опытом и все
предложения, которые каким-то образом выходят за пределы его отно­
шений, сводить к тавтологиям. Сообразно с этим кантовский вопрос о
возможности синтетических суждений а р170п был бы совершенно бес­
предметным, поскольку таких суждений вообше нет. Любое нарушение
границ верифицируемого опыта наказуемо; философия получает статус
исключительно упорядочивающей и контролирующей инстанции кон­
кретных наук, не будучи в состоянии добавить к естественнонаучным
данным что-либо существенное. К идеалу такой безоговорочно науч­
ной философии -
не только для Венской школы, но и для любой по­
зиции, которая могла бы зашитить философию от притязаний на ис­
ключительную научность, -
присоединяется, как добавление и
приложение, понятие философской поэзии, чье безразличие по отно­
шению к истине сопровождается враждебностью к искусству и эстети­
ческой неразборчивостью; лучше уж окончательно ликвидировать фи­
лософию и изгнать ее из сферы конкретных наук, чем спешить к ней
на помошь с поэтическим идеалом, который представляет собой лишь
скверно «украшенное» одеяние
ul4
Ф альшивых мыслеи .
Нужно сказать, что все-таки тезис о принципиальной разрешимос­
ти всех фундаментальных философских вопросов в конкретных науках
сегодня никоим образом не утверждается без каких-либо сомнений, что
он философски не так беспредпосылочен, как сам себя преподносит. Я
напомню только о двух проблемах, которые невозможно разрешить, ру­
ководствуясь этим тезисом: одна -
проблема смысла самой «данности»,
фундаментальной категории всего эмпиризма, для которого всегда ос­
тается открытым вопрос о соответствуюшем субъекте, вопрос, по­
буждающий к ответу с точки зрения философии истории, потому что
субъект данности не является идентичным, трансцендентальным, вы­
веденным за скобки истории, но принимает соответственно истории
340
Т. Адорно. Актуальность философни
образы меняющиеся и исторически определенные. Эта проблема в
рамках эмпириокритицизма, в том числе современного, вообще не
была поставлена -
здесь лишь наивно заимствовался кантовский ис­
ходный пункт. Другая проблема эмпириокритицизму известна, но ре­
шена произвольно и без требуемой логической строгости: это пробле­
ма другого сознания, «другого Я», которое открывается для эмпиризма
исключительно через аналогию и может обосновываться задним чис­
лом на основе собственных переживаний; и это в то время, как эмпи­
риокритический метод уже в языке, которым он оперирует, и благода­
ря постулату верифицируемости необходимо предполагает другое
сознание. Только постановкой этих двух проблем учение Венской
школы вступает в то философское пространство, от которого оно хо­
тело бы держаться подальше. Однако сказанное не отрицает чрезвы­
чайной важности этой школы. Я усматриваю ее значение не в том, как
осуществился задуманный ею спроектированный пере нос философии
в науку, а в том, что она бескомпромиссно определила научный харак­
тер философии и тем самым обозначила контуры того, что в филосо­
фии подчиняется другим инстанциям, нежели логические и естествен­
нонаучные. Философия не преврашается в науку, но под натиском
эмпиризма изгоняет все те постановки вопросов, которые, будучи спе­
цифически научными, подлежат юрисдикции отдельных наук и лишь
затуманивают философские проблемы. Я не хочу сказать, будто фило­
софия прерывает или ослабляет контакты с отдельными науками. Со­
всем наоборот. Материальная полнота и конкретность философским
проблемам придается только благодаря тем или иным состояниям кон­
кретных наук. Философия ставит себя выше отдельных наук не пото­
му, что воспринимает их «результаты»
как готовые и размышляет о
них, сохраняя дистанцию по отношению к ним. Философские пробле­
мы -
и это в известном смысле неизбежно -
разрешаются в опреде­
леннейших конкретно-научных вопросах. Философия отличается от
науки не более высокой степенью всеобщности, как это утверждает
еще сегодня банальное мнение. И не абстрактностью категорий. И не
качеством материала. Различие заключается, скорее, в другом: в том,
что конкретная наука воспринимает свои глубочайшие и предельные
основания в виде неразложимых и неизменных, в то время как фило­
софия уже первое встречающееся ей состояние понимает как знак, ко­
торый ей надлежит разгадать. Проще говоря, идея науки есть исследо­
вание, идея философии -
толкование (Оевшпя)". При этом остается
мучительный, возможно, неизменно сохраняющийся парадокс: фило­
софия постоянно должна истолковывать, претендуя на истину, но она
не обладает надежным ключом толкования; ей не доступно ничто,
кроме мимолетных, исчезающих намеков, проступающих в загадоч­
ных фигурах сущего и их причудливых переплетениях. История фи­
лософии есть история именно таких переплетений; поэтому-то она
341
Незавершенное, нерешенное
выдает так мало «результатов» И должна постоянно начинать все за­
ново; поэтому-то она не может обойтись без помощи нантончайшей
Т. Адорно. Актуальность философии
Пгэргцпя сет deLltscl1en Тгапегзрте]. Вегliп, 1928. S. 9-44, особенно § 21
и § 33)1~; задача философии непременно связана с такими трудными
нити, которую прядет старина и которая, может быть, дает возмож­
вопросами, в ответе на которые только и может заявить о себе ее все
ность превратить шифр в текст. Но нельзя никоим образом связывать
освещающая способность. Можно усмотреть здесь на первый взгляд
идею толкования с проблемой «смыслю>, хотя В большинстве случа­
удивительную и поразительную близость между толкующей филосо­
ев их путают. Во-первых, это не задача философии -
фией и тем способом мышления, который самым решительным об­
«выдаваты та­
кой позитивный смысл, изображать действительность «полной смыс­
разом отклоняет представления об интенциальном характере дей­
ла» и оправдывать ее. Любое такое оправдание сущего запрещается
ствительности, -
разорванностью самого бытия. Если наши образы восприятия могут
интенциальностью, посредством сопоставления аналитически изоли­
стать фигурами (констелляции. -
рованных элементов и прояснения действительного в результате та­
Г. с.), то мир, в котором мы жи­
материализмом!", Толкование того, что не обладает
вем и который конституируется вовсе не из непосредственных об­
кого толкования -
разов восприятия, не есть это сущее. Текст, который должна читать
листического познания, программа. которой материалистический
философия, -
неполный, противоречивый, прерывистый, и во мно­
опыт следует тем точнее, чем дальше он отходит от какого-либо
гом здесь повинна слепая демония; поэтому, может быть, именно та­
«смысла» своих предметов и чем менее относит самого себя к импли­
это и есть программа любого подлинно материа­
кое чтение является нашей задачей, именно в таком чтении мы смо­
цитному, а именно религиозному, смыслу. Потому что толкование
жем лучше познать демонические силы, чтобы их изгнать. И далее,
уже давно отмежевалось от вопроса о смысле, или, что то же самое,
идея толкования не требует признания второго, «заднего» плана бы­
символы философии ныне обречены. Если философия призвана по­
тия, который открывается будто бы посредством анализа являюше­
буждать к отказу от вопроса о тотальности, это прежде всего означа­
гося. Дуализм интеллигибельного и эмпирического, зафиксиро­
ет, что она не должна действовать исходя из символической функции,
ванный Кантом и в послекантовской перспективе апеллирующий
посредством которой до сих пор, по крайней мере в идеализме, осо­
к Платону, небосклон идей которого неизменно проникнут этим
бенное как бы репрезентировало всеобщее; она должна отдавать на
духом, -
этот дуализм свойствен, скорее, идее исследования, чем
толкования,
-
произвол судьбы грандиозные проблемы, величие которых определя­
идее исследования, которая предполагает сведение
лось их поручительством за тотальность, в то время как толкование
исследуемого вопроса к данным и известным элементам, не содер­
располагается между сложными узлами больших проблем-". Если такое
истинное толкование осуществляется исключительно посредством со­
жащим ничего, кроме ответа.
Кто толкует таким образом, что за феноменальным миром ищет
четания мельчайшего, то оно не принимает никакого участия в важном
мир в себе, лежащий в основе первого и «подпирающий» его, тот ве­
шествии значительных в традиционном смысле проблем или действу­
дет себя так, как будто в загадке хочет найти копию бытия, лежаще­
ет только таким образом, что «прикрепляег» их К конкретному состо­
го в основе загадки и отражаемого ею; в то время как разрешение за­
янию, которое прежде те проблемы репрезентировало символически.
гадки возможно, лишь когда ее содержание молниеносно освещается
Создание конструкции малых и безынгенциальных элементов причис­
и исчезает, не застывая где-то «позади»
И не отождествляясь с этим
ляется, таким образом, к основополагающим предпосылкам философ­
скрытым планом". Подлинное философское толкование не задается
ского толкования; поворот к «осадкам мира явлений», который про­
цепью познать готовый, застывший смысл, лежащий позади вопроса,
возглашал Фрейд, обретает ценностъ вне психоанализа, в виде
но как бы заливает светом сам вопрос и тут же его рассеивает. И как
поворота прогрессирующей социальной философии к экономике -
разрешения загадок появляются, когда единичные и рассеянные эле­
не столько из соображений ее эмпирического преимущества, сколь­
менты вопроса при водятся в различные сочетания, пока не образуют
ко из имманентного требования обратиться к самому философскому
фигуру, в которой выявляется разгадка и вопрос исчезает, -
так и
толкованию. Если бы философия сегодня вопрошала об абсолютном
философия сочетает свои элементы, воспринятые у науки, в меняю­
отношении вещи в себе и явления или, выражаясь более совершен­
щихся констелляциях, или, чтобы выразить это в менее астрологичес­
но, о смысле бытия вообще -
ких и научно актуализированных терминах, -
зательной, либо распалась бы на множество возможных и произволь­
в меняющихся пробных
она либо стала бы формально необя­
конфигурациях, пока они не образуют фигуру, которая читается как
ных мировоззренческих позиций. Предположим все же -
ответ, а вопрос исчезает". Задача философии заключается не в том,
качестве мысленного эксперимента при мер, не настаивая на его ре­
я даю в
чтобы исследовать скрытые и наличные интенции действительности,
альной осуществимости, -
точное оформление которой есть задача науки (см.:
так сгруппировать элементы социального анализа, что их связь обра-
342
Benjamin W.
предположим, что имеется возможность
343
Т. Адорно. Актуальность философии
Незавершенное, нерешенное
зует фигуру, в которой любой единичный момент снимается, фигуру,
всей серьезностью осуществляет материализм -
которую, разумеется, не находят готовой, но которая подлежит сози­
скольку материализмтребует не оставаться в замкнутом пространстве
серьезностью, 110-
данию: товарная форма. Этим, правда, не была бы разрешена пробле­
познания, но обратиться к практике. Толкованиедействительностии
ма вещи в себе. Но она не разрешается и в том случае, когда опреде­
ее снятие связаны друг с другом. Не столько в понятии снимается
ляются социальные условия, при которых она обнаруживается, как на
действительность,сколько конструированиеобраза действительности
это надеялся еще Лукач", потому что истинное содержание пробле­
влечет за собой требование ее реального изменения. Преобразующие
мы принципиально отличается от исторических и психологических
жесты игры загадок, а не ответ, дающий прообраз решений, -
условий, из которых она вырастает. Однако возможно, что при
чем располагает материалистическая практика. Это обстоятельство
удовлетворительной конструкции товарной формы проблема вещи-в­
связывает материализм со словом, философски обозначенным как ди­
вот
себе вообще улетучилась бы, что историческая (сконструирован­
алектика. Лишь диалектически кажется мне возможным философское
ная. -
Г. С) фигура товара и стоимостного обмена оказалась бы по­
толкование". Когда Маркс упрекал философов, что они только раз­
добной источнику света, освещающему образ действительности,
личными способами объясняют мир, и, возражая им, утверждал, что
скрытым смыслом которой была бы тщетно искомая вещь-в-себе, по­
речь должна идти о его изменении, то это положение вытекало не
тому что действительность не имеет никакого «заднего плана», отде­
только из политической практики, но приобретало законность также
ленного от ее однократного и первичного исторического явления. Я не
на основе философской теории", В уничтожении-осуществлении воп­
хотел бы здесь настаивать на каких-то материальных утверждениях, но
роса впервые доказывает себя на деле подлинность философского тол­
только хотел бы наметить направление, позволяющее определить зада­
чи философского толкования. Если эти задачи будут верно сформули­
кования, в то время как чистое мышление не может этого осуществить,
1
поскольку проходит мимо практики. Было бы излишним настойчиво
рованы, то обозначатся предпосылки для решения принципиальных
открещиваться от прагматизма, в котором теория и практика перепле­
философских вопросов, явной постановки которых я хотел бы пока
таются таким же образом, как и в диалектическом мышлении.
избежать. Функция, связывавшая традиционный философский воп­
Насколько отчетливо я осознаю невозможность полного осуще­
-
рос с внеисторическими и символическими идеалами, реализуется
ствления программы, которую я вам преподнес,
исторически и несимволически. В результате можно принципиально
проистекающую не столько из недостатка нашего времени, сколько
иначе осмыслить отношение онтологии и истории
-
не онтологизи­
невозможность,
из принципа: нельзя осуществить предложенную программу во всем
руя с помощью искусственных приемов историю как тотальность в
ее объеме -
виде откровенной историчности, устраняя всякое специфическое на­
бы дать вам некоторые указания. Прежде всего: идея философского
настолько отчетливо я усмаТРliва.I2_СI!2i1Л2I!t в TOM~!.2­
пряжение между толкованием и предметом и возрождая замаскиро­
толкования не капитулирует перед опасностью ликвидаЦl1l::1фklJlQ!;&'
фии, о которой свидетельствует крах последних тотальныхфилософ-
ванный историзм.
Согласно моему пониманию, история не была бы больше сценой,
где вступают в игру идеи, самостоятельно себя снимающие и исчеза­
. ских проектов, Потому что строгое исключение всех - в традицион­
ном смысле онтологических вопросов, отказ от инвариантных
ющие, но роль идей выполняли бы сами исторические образы, и их
всеобщих понятий, таких, к примеру, как понятие человека", от лю­
связь без интенции составляла бы истину, тогда как прежде истина
бых представлений о самодостаточной тотальности духа, в том чис­
выступала интенцией истории". Однако я определенным образом ком­
ле от в себе завершенной «истории духа», концентрация философс­
прометирую здесь понятие, потому что нигде всеобщие высказывания
ких вопросов на конкретных исторических образованиях, от которых
не бывают столь сомнительными, как в философии, которая намере­
философия не должна быть отлучена, -
на из самой себя вывести абстрактные и всеобщие положения и для
уделом того, что прежде повсюду называли философией. Так как со­
эти постулаты становятся
которой важны исключительно их движения. Вместо этого я хотел бы
временное философское мышление, во всяком случае официальное,
обозначить вторую существенную связь толкующей философии и
до сих пор держится в отдалении от этих требований или, как бы идя
материализма. Я сказал, что решение загадки не есть ее «смысл» И оба
на уступку, пытается смягчить и ассимилировать некоторые из них,
они могли бы существовать самостоятельно; что ответ хотя и содер­
то одной из настоятельнейших и актуальнейших задач сегодня явля­
жится в загадке, но находится в строгой оппозиции к ней, что реше­
ется радикальная критика господствующего философского мышле­
ние предполагает создание композиции из элементов загадки, кото­
ния. Я не опасаюсьэпрека в .непродуктивной..нег<\тивнGCНI -
рая не нагружена смыслом, но бессмысленна до тех пор, пока не
жение, которое Готфрид Келлер охарактеризовал когда-то как
обнаруживается точный ответ. Начинаюшееся здесь движение со
«пряничное». Философское толкование может быть действительно
344
345
выра­
Незавершенное, нерешенное
т. Адорно. Актуальность философии
продуктивным, только если оно диалектично, и первую мишень для
ВОЙ они выступают в виде явлений; так обстоит дело и с одним из
диалектической атаки предлагает та философия, которая обращает­
важнейших понятий -
ся к проблемам, кажущимся ей необходимыми, вместо того чтобы
добавлять новые ответы ко множеству старых. Но только принципи­
идеологией, поскольку всячески умаляют его
значение, толкуя как упорядочивание определенного содержания со­
знания определенных групп и не задаваясь вопросом об истинности
ально недиалектическая, направленная на вне историческую истину
или неистинности самого этого содержания. Такого рода социология
философия может грезить об устранении старых проблем, предавая
их забвению и бойко начиная все заново. Это и есть иллюзия нача­
граничит со всеобщим релятивизмом, чуждым философскому толко­
ванию, для разоблачения которого оно использует диалектический
ла, и именно она подлежит критике, прежде всего в хайдеггеровской
метод. Говоря об овладении философским понятийным аппаратом, я
философии. Только в теснейшем союзе с новейшими опытами в фи­
лософии и при использовании философской терминологии может осу­
не без умысла веду речь о монтаже, пробном расположении, о кон­
стелляции и конструкции. Потому что исторические образы не извле­
ществиться действительное изменение философского сознания>. В
кают смысл вот-бытия из скорлупы, а решают и разрешают его воп­
этом союзе используется конкретно-научный материал, преимуще­
росы, и эти образы никак не суть самоданности. Их нельзя найти уже
ственно социологически, актуализируются незначительные, безынтен­
готовыми в истории: не требуется никакого усмотрения и никакой
циальные и все же связанные с философским материалом элементы,
интуиции, чтобы их обнаружить, они не есть и магические истори­
поскольку возникает потребность в их перетолковании. Говорят. что
ческие сущности, которые надо было бы принимать и обожествлять.
один из влиятельнейших философов современности ответил на воп­
Скорее, они должны быть созданы человеком и находят свое оправда­
рос об отношении философии к социологии сравнением: в то время
как философ, подобно архитектору, создает проект дома и способству­
ние единственно в том, что действительность уплотняется вокруг них
ет его осуществлению, социолог действует как вор, влезающий в окно
архаических, мифических прообразов, как их фиксировал психоана­
верхнего этажа и подбирающий все, что ему попадает под руку. Мне
лиз, а Клагес намеревался представить в качестве категорий нашего
нравится это сравнение, но я высказываюсь также и за контакты фи­
познания. Они (исторические образы. -
лософии с социологией". Ведь этот просторный философский дом
давно уже обветшал в своем фундаменте и угрожает не просто рухнуть
ми могут напоминать мифические прообразы, но они отличаются и от
с поразительной очевидностью. Этим они решительно отличаются от
г.с.) многими своими черта­
них: те описывают свою судьбоносную дорогу К вершинам человечес­
-
на тех, кто находится в нем, но и завалить все вещи, которые в нем
кого; эти же сподручны и постижимы, они
хранятся и которые невозможно возместить. Когда вор похищает по­
ловеческого разума, даже если они представляются в качестве магне­
лузабытые вещи, он делает хорошее дело, поскольку он их спасает, но
тических центров объективного бытия. Это модели, с помощью
едва ли он будет хранить их долго, потому что для него они не пред­
которых разум подступается к действительности, испытывая ее и экза­
ставляют особой ценности. Конечно, признание социологии толкую­
щей философией нуждается в ограничении. В толкующей философии
речь идет о том, чтобы подобрать ключ, позволяющий раскрыть две­
ри действительности. Вот только с размерами ключа все не так просто.
менуя, к действительности, которая не подчиняется закономерностям,
Старый идеализм остановил свой выбор на слишком большом: ключ
трудился Лейбниц: концепцию, которую идеализм осмеял как при чу­
даже не попал в замочную скважину", Чистый философский социоло­
ду: ars гпуегпегкй. Любое другое понимание модели было бы гностичес­
инструменты самого че­
но тем охотнее подражает модели, чем вернее она отчеканена". Мож­
но усмотреть здесь прежний опыт и вернуться к старой концепции,
которую сформулировал Бэкон и над которой всю жизнь неутомимо
гизм, напротив, облюбовал слишком маленький: ключ, кажется, подо­
ким и безответственным. Но органом этого ars iI1veI1ieI1di является фан­
шел, но дверь даже не приоткрылась". Большинство социологов на­
тазия. Это -
столько увлеклись номинализмом, что в результате их понятия стали
поставляемый науками; и она выходит за их пределы исключительно
слишком незначительными, чтобы они могли соотноситься с другими
тогда, когда они образуют новые сочетания; и это их движение она
понятиями И вступать с ними во взаимодействие. Осталась лишенная
должна изобрести сама, исходя из самой себя. Если идея философско­
следствий ограниченная связь «это -
строгая фантазия, и местопребывание ее -
материал,
здесь» определений, которая вы­
го толкования, которую я попытался развить перед вами, правомочна,
зывает насмешки со стороны любого строгого познания и которая не
то можно представить ее как требование постоянно находить решение
поддается сколько-нибудь критическому апробированию.
Именно так устраняют понятие класса, заменяя его бесчисленны­
вопросов преднайденной действительности с помощью фантазии, ко­
торая по-новому ставит вопрос, не выходя за его пределы.
ми описаниями единичных групп, будучи не в состоянии охватить их
Пожалуй, я догадываюсь, что многие, может быть большинство из
одним всеохватывающим единством, поскольку в эмпирии как тако-
вас, не согласны с тем, что я вам здесь преподнес. Не только научное
346
347
Незавершенное, нерешенное
мышление, но и, скорее, даже фундаментальная онтология оспарива­
ют мое представление об актуальных задачах философии. Но мышле­
ние, которое исходит из отношений вещей, а не только из их изоли­
рованной определенности как таковой, озабочено не тем, чтобы
доказывать свое право на вот-бытие, игнорируя очевидные возраже­
ния и претендуя на безупречность; это право оно обеспечивает сво­
ей продуктивностью в том смысле, в котором Гёте «держал у РУКИ»
понятие. И все же я должен сказать еще кое-что по поводу самых се­
рьезных возражений, которые сформулировал не я, -
они были выс­
казаны представителями фундаментальной онтологии и побудили
меня к разработке теории, после чего я придерживаюсь исключитель­
но практики философской интерпретации. Вот главное возражение:
в основе моего понимания также лежит понятие человека, проект
вот-бытия; только я из-за непреодолимого страха перед мощью исто­
рии опасаюсь высказать это суждение четко и последовательно
ос­
тавляя его завуалированным, вместо этого я придаю исторической
фактичности ту мощь, которая, собственно, была присуща инвариан­
т. Адорно. Актуальность философни
коммуникации, я охотно заимствую идею эссеизма". Английские
эмпирики, как и Лейбниц, называли свои философские сочинения
эссе, потому что власть вновь открываемой «свежей» действительнос­
ти, на которую направлялось их мышление, всегда принуждала их к
риску. Но уже послекантовское столетие, не подчиняясь власти дей­
ствительности, утратило вкус к экспериментальному риску. Поэтому
эссе было изгнано из большой философии и перекочевало в эстетику,
неопределенность которой не допускала точного, конкретного толко­
вания, фия -
впрочем, им давно не располагала и традиционная филосо­
страница величественных проблем. Полностью разочаровав­
шись в большой философии, опыт вынужден был смириться со своим
устранением; если он при этом связывает свою будущность с конкрет­
ными, проблематичными несимволическими толкованиями эстетичес­
кого эссе, то, мне кажется, это не подлежит осуждению, если объект
здесь избран правильно: дух, пожалуй, не в состоянии про извести или
понять тотальность действительности; но он может проникнуть в ма­
лое и через малое раздвинуть пределы непосредственно сущего.
там, онтологически основательным строительным блокам: отправ­
ляю богослужение в честь исторически продуцированного бытия,
увожу философию от каких-либо константных масштабов, вовлекаю ее
в эстетическую игру образов и превращаю prima philosophia в философ­
скую эссеистику. Относительно этих возражений я могу ответить, что
признаю большинство из них вполне содержательными и считаю их
философски оправданными и законными. Я не хочу сейчас обсуж­
дать, лежит ли в основе моей теории определенное понимание че­
ловека и вот-бытия. Но я не вижу необходимости настаивать имен­
но на таком понимании как единственном. Это идеалистическое
требование абсолютного начала, как его может осуществить чистое
мышление, оставаясь в пределах самого себя; это картезианское
мышление, которое ставит перед собой задачу объяснить мышление
из его предпосылок и его аксиом. Но философия, которая уже не
настаивает на собственной автономии, не стремится выводить дей­
ствительность из рацио,
но ставит под вопрос автономно-рацио­
нальное законодательство, обращаясь к бытию, которое ему не
адекватно и не может быть рационально спроектировано как то­
тальность, -
такая философия не будет безоглядно придерживать­
ся курса рациональных предпосылок,
но приостановится там, где
дает о себе знать неукротимая действительность; если же филосо­
фия движется далее, в регион предпосылок, то они могут быть дос­
тигнуты только формально и ценой той действительности, в кото­
рой и возникают подлинные задачи философии.
Продуктивность мышления может доказать себя на деле только
диалектически и конкретно-исторически. Мышление и конкретность
вступают во взаимодействие в моделях. Озабоченный формой такой
348
349
Незавершенное, нерешенное
Г.Г. Соловьева. Современный Сократ
Но ее создатель внешне вовсе не похож ни на Сократа, ни на Мефи­
Г.Г. Сояевьева
Современный Сократ
До сих пор одно только упоминание имени Теодора Адорно (1903-
стофеля. Кроткие, страдальческие глаза, застенчивая улыбка, детская
беззащитность ... Нежность внутренне согревала его бунтующую мысль.
Адорно вынес эту нежность из детства, единственно спокойного и сча­
стливого времени в его трагической жизни. Сын богатого еврейского
1969) и у нас и на Западе приводит в негодование одних и умиротво­
предпринимателя Оскара Визенгрунда, принявшего протестантизм,
ряет других. Все, на что бросал он свой взгляд, становилось радиоак­
тивным. Вибрация, производимая им в духовной и политической
Тедди воспитывался двумя женщинами: его мать, Мария Калвели-Адор­
жизни ХХ столетия, была столь ощутимой, что даже непонимание,
ее сестра, Агата, -
вражда, проклятия и открытая клевета не смогли ее приуменьшить.
любви, где ничто не омрачало светлого праздника жизни. Брошенный
Немецкий философ Теодор Адорно -
но, итальянка по происхождению, была довольно известной певицей, а
современный Сократ. Антич­
прекрасной цианисткой. Адорно рос в атмосфере
в мир из хрустального дворца детства, он не смог стать окончательно
ный мыслитель сравнивал себя с оводом, который своим жалом не дает
взрослым, солидным, уравновешенным, всезнающим
покоя зажиревшему коню, своему народу. Так и Адорно, задыхаясь в тя­
бенком, но сумел избежать, однако, инфантильности.
желой атмосфере тоталитарного общества, сконцентрировал взрывную
Источник его философского творчества -
он остался ре­
жизнь, полная страда­
ний. На заре все складывал ось счастливо: две страсти обуревали юно­
энергию негативности, вызвал ее молниеносные разряды. Трагедия хх
столетия -
-
го Адорно -
тоталитаризм, «конечное общество бесконечной муки», где
музыка и философия. Он мог стать известным исполни­
«индивиды бредут, прислонившись друг К другу, прикованные цепью, не
телем и композитором и подавал надежды в философии, психологии,
смея поднять голову». В своем печальном походе они не чувствуют утра­
социологии, обучаясь во франкфуртском университете. Две страсти
ты индивидуальности и субъективности, сливаясь, отождествляясь со все­
слились в дальнейшем в одну -
общим, не осознавая, что всеобщее их грабит, прессует, истязает, словно
ная практика, ориентированная на музыку, избранную парадигмой
орудием пытки. Разомкнуть проклятую тождественность, избавить инди­
всей культуры. Молодой Адорно жил в атмосфере творческих иска­
видов от сладостных иллюзий -
музыкальная философия, мыслитель­
ний интеллектуалов 20-х годов. Вена, культурная столица того пери­
в этом видел свою задачу Адорно.
Его философия смущала, беспокоила, оставалась непонятной, дразня­
ода, многочисленные и разнообразные встречи, дискуссии, увлечение
щей, насмешливой, воспринималась как дерзкая пощечина и возмути­
Лукачем и через него -
тельное оскорбление. Вместо строгих, размеренных, хорошо продуман­
сианские надежды, связанные с русской революцией.
ных рассуждений в манере академической философии -
интерес к диалектике Гегеля и Маркса, мес­
клочковатый
Закончив университет и активно занимаясь социологией музыки,
стиль, распадающаяся логическая ткань, разрывы, кружения ... Вместо
Адорно становится при ват-доцентом в родном университете. Ничто,
привычно ожидаемой философской системы -
казалось, не предвещало бури. И все же она грянула: фашизм. Франк­
фрагменты, афоризмы,
модели. Вместо однолинейной дедуктивной связи понятий -
водоворот
фуртский институт социальных исследований с несмарксистской про­
грамм ой, возглавляемый другом Адорно Максом Хоркхаймером, эмиг­
сравнений, антитез, метафор. Что хочет сказать этот странный, загадоч­
ный человек? Почему он затягивает нас в текст и не дает возможности
высвободиться? Почему коварно расставляет логические капканы?
рирует сначала в Женеву, а затем в Нъю-Йорк. Адорно же не верит в
В мире, где тотальность алчно поглощает индивида, остается, по
от преподавания, кладет конец сомнениям. Детство кончилось безвоз­
убеждению Адорно, лишь мерцающий свет надежды мышление. И сама негативная теория -
предстоящее изгнание. Но лаконичное предписание, отстраняющее его
критическое
вратно. Впереди были годы эмиграции, мучительного разрыва с при­
о ней и идет речь в предлагае­
вычным культурным окружением, неуверенность в завтрашнем дне, не­
приобретает статус практики: встряхнуть, пробу­
обходимость все начинать сначала в чуждой по духу Америке. Там он
дить, разорвать путы, связывающие с тотальностью, наметить разломы
будет работать вместе с другими сотрудниками Института над социоло­
мом эссе Адорно -
и разрывы. Текст Адорно -
не просто текст, предназначенный для чте­
гическими проектами (коллективный труд «Авторитарная личность»),
ния: от него исходит магическая сила, воздействующая на читателя. Не­
напишет вместе с Хоркхаймером знаменитую «Диалектику просвеше­
гативная метафорика, риторические игры, искусное внушение -
НИЯ», обдумывая причины трагического финала европейского культур­
все это
приемы практического исцеления через шок, сеанс наглядного демон-
тажа нормативных предписаний и логических табу традиционного дис­
.
ного движения. Там ужаснется массовому истреблению людей в Освен­
циме и будет оплакивать смерть самого близкого друга, Вальтера
курса, процедура реального освобождения природного импульса, подав­
Беньямина. Освенцим стал импульсом и раной всех его философских
ленного технологической культурой. Мефистофельская диалектика ...
рефлексий, причиной субъективного страдания и шифром его филосо-
350
351
Незавершенное, нерешенное
фии истории и теории познания. В общественное сознание вошла
Г.Г. Соловьева. Современный Сократ
мнимой тождественности всеобщего, СЛОМить диктат тотальности -
мысль Адорно о том, что после Освенцима недостойно писать стихи и
принесло свои плоды. Сегодня мы живем в мире нарастающего плю­
философствовать в прежней бесстрастной академической манере.
рализма экономической и социальной жизни, образования тысяч и
Вернувшись в Германию после войны, Адорно возглавил Франкфур­
тысяч культурных островков, не теряющих, однако, тенденции к
тский институт социальных исследований и снова занялся преподавани­
единству и взаимопониманию. Мир открытый, неэамкнутый, и в
ем во Франкфуртском университете. В последующие два десятилетия
этом смысле «негативный» ...
его популярность неизменно возрастала. Будучи теоретиком, методоло­
гом, он писал многочисленные эссе по литературе ХХ в., творчеству
Основное философское устремление Адорно от гнетущего давления тотальности
-
зашититъ индивида
конкретизируется в проекте но­
Джойса, Пруста, Кафки, Беккета, музыкальные монографии, посвящен­
вого типа рациональности. Негативная теория Адорно ускользает от тра­
ные Шёнбергу, Бергу, Веберну. Именно через эти сочинения его фило­
диционных философских «единиц измерения». Он -
софские идеи завоевывали умы и сердца интеллектуалов. Но Адорно не
материал ист; с равной степенью убедительности опровергает монизм во
только читал лекции и писал книги. Он выступал по радио и телевиде­
всех его оттенках и окрасках. Он не рационалист и не иррационалист -
нию, публиковался в газетах. Его фотографии ния кинозвезд -
совсем как изображе­
украшали обложки иллюстрированных журналов.
не идеалист и не
примеривает маску Гегеля, но затем решительно ее срывает. Новый тип
рациональности имеет совершенно другие культурные основания: вме­
Он получает литературную Премию немецких критиков, Гётевскую
сто отношения господства и подчинения внешней природе, а следова­
и Шёнберговскую медали, избирается председателем Немецкого обще­
тельно, и внутренней, говорится о дружеском, ласкающем общении с
ства социологов, одну за другой издает философские, социологические,
природой, не упускающем, однако, технологической координаты.
педагогические книги -
«Философия новой МУЗЫКИ»
Замысел Адорно вызывающе парадоксален: восстановить в фило­
(1949), «Minima
Могайа» (1951), «Призмы. Критика культуры и общества» (1955), «Жар­
гон подлинности» (1964), «Негативная диалектика» (1966) и многие дру­
софской деятельности право на аффекты, интуицию, импульсивность
гие. И что совсем необычно для философа такого элитарного, сложно­
Это означает -
го стиля,
-
оказывает столь мощное влияние на политическую жизнь
и фантазийность, не утратив при этом опыт рефлексии и понятия.
выйти в «непространственное пространство несчас­
тливого счастья», к поэтической логике и несистематической теории.
послевоенной Европы, что его философия, по общему признанию, ста­
Или выразить страдание, ускользающее и неуловимое, на языке по­
новится реальным компонентом политической жизни Европы.
нятия и всеобшности, сохраняя краски индивидуальности, ее нео­
Казалось, жизнь состоялась, все осуществилось. Слава, почитание,
тожлествленность со всеобщим. Адорно не только грезил, но и нашел
успех. Но это был опасный, рискованный успех. Правда жизни Адорно
новые логические, философские средства для осушествления своей
обнаружилась в последний год: он жалил, он шокировал, его тайно не­
программы. Страдание не столько представляется в понятии, но
навидели, и при первой возможности судьба жестоко расправилась с
изображается на мыслительной сцене, а автор философского текста
ним. Новые левые, экстремистски настроенная молодежь, восприняли
является одновременно драматургом и актером.
его идеи слишком прямолинейно, в духе леворадикального бунтарства,
в то время как сам философ всегда был против любого насилия. Кумир
«Актуальность философии» -
вступительная лекция Адорно, от­
крывшая курс его лекций во Франкфуртском университете (май 1931 г.).
молодежи, предвестник негативности как прорыва тоталитарных струк­
Из неопубликованной переписки с Беньямином следует, что автор на­
тур, позволил полиции очистить институт ОТ бунтующих студентов, а
меревался при публикации посвятить текст своему другу. Однако пуб­
позже выступил свидетелем на процессе во Дворце юстиции.
ликация состоялась много позже, когда Беньямин уже ушел из жизни.
Это был конец славе, конец жизни. Студенты превратил и свиде­
теля в обвиняемого. Вчерашние восторженные ученики бросали кол­
«Актуальность философии»
-
не просто одно из многочисленных эссе
Адорно, каких у него сотни. Это раннее сочинение носит ярко выражен­
кие насмешливые реплики по поводу конформизма бывшего мэтра.
ный программный характер -
Адорно покинул Франкфурт посрамленный, свергнутый с пьедеста­
эссе контур но высказаны ключевые идеи нового философского проекта.
и по теме, и по ее разработке. В маленьком
ла, растоптанный и униженный. Из Швейцарии он прислал письмо
Они, как зерна, брошенные в благодатную почву, дали хорошие всходы,
с просьбой преобразовать лекции в семинары -
принесли впоследствии богатый философский урожай. Комментарий со­
студенты не позво­
ляли ему больше читать курс. В ответ на согласие администрации
ставляет второе измерение предлагаемой публикации -
пришло печальное известие -
о судьбе идей и мыслей, рассыпанных в эссе шедрой рукой.
теперь уже о бессрочной ссылке ... Раз­
ряд негативности поразил в первую очередь его самого.
Но то, что Адорно считал делом своей жизни, -
352
пробить брешь в
в нем сообщается
Перевод «Актуальности философии» вместе с комментарием ста­
вит задачей создать целостную картину экспериментаторства Адорно,
23 - 3436
353
Незавершенное, нерешенное
одного из крупнейших современных мыслителей, тексты которого
долгое время не переводились на русский язык, а немецкие оригина­
лы были предусмотрительно сосланы в преисподние спецхранов. Се­
годня философия Адорно переживает на Западе второе рождение,
она оказала несомненное влияние на современную философскую
мысль, включая постмодернистские направления.
Г.Г. Соловьева. Современный Сократ
были достаточно напряженными, и исследователи долгое время были убеждены в
отсугствии каких-либо возможностей диалога. Однако в последние годы эта точка
зрения изменилась. Именно публикация ранних сочинений Адорно, в том числе
«Актуальности философии», убедила, что, несмотря на наступательную критику
фундаментальной онтологии. ранние проекты Адорно обнаруживают «ошеломляю­
щие параллели с хайдеггеровской философией бытия» (Р. Бубнер).
• Идеализм во всех его исторических формах вызывает у Адорно сильнейшую ал­
лергию: по своей природе все идеалистические системы замкнуты и тавтологич­
ны, поскольку пытаются вывести все содержание из понятия. По этой причине
Примечания
гегелевская диалектика качественно себя изменяет -
вместо конкреции, особен­
Перевод с издания: Adorno Т. Aktualitat der Pl1ilosophie. G.S.Bd. 1. Fr./am Маш, 1973.
ного, она получает лишь понятие особенного. (У Адорно есть, правда, и другая
интерпретация гегелевской диалектики. В «Оге] Studiel1 ZlI Hegel», работе, напи­
С первых же строк Адорно вовлекает читателя в лабиринт парадокса: он наме­
«борьбу» с закостенелой грамматикой и логикой и создает нетривиальный образ
I
санной до «Негативной диалектики», он обнаруживает в гегелевских текстах
рен говорить о философии, ее актуальности, но сразу же отвергает традиционное
Гегеля, прямого предшественника новаций негативного мышления.) Согласно
понимание философствования как обретения целостности и непогрешимой ра­
зумности. Как возможна философия в исторический момент, где самой действи­
тельности отказано в праве на тотальность и где философия, казалось бы, дол­
Адорно, открытость и творческую силу может иметь только материалистическая
жна беспомощно умолкнуть?
философия, ориентированная на «преимущество объекта». Свой истинный ин­
терес философия должна найти там, «где Гегель, согласный с традицией, сооб­
щил о своей незаинтересованности: у лишенного понятия единичного и особен­
В зрелых сочинениях эта мысль Формулируется в виде тезиса «целое негатив­
ного; у того, что со времен Платона выпроваживалось как иреходяшее и
но», вызывавшего множество противоречивых толкований и послужившего одним
незначительное и на что Гегель наклеил этикетку ленивого существования»
из мнимых доказательств «абстрактного негативизма» теории Адорно. Однако фи­
лософ подразумевает прежде всего расколотость, трагичность реальности в хх в.;
(Negative Dia1ektik. Fr./a111 Mail1, 1966. S. 18).
; В то время как Адорно однозначно критически относится к неокантианству, ри­
мир превратился в концлагерь, где каждый живущий платит штраф длиною в
жизнь. Тезис «целое негативно» определил характерные черты адорновского мыш­
сунок его восприятия Канта гораздо сложнее. Кант был первым философским ав­
торитетом для Адорно в юности. Его «философский учитель» во Франкфуртском
ления. «Интерпретировал ли он литературную форму эссе или исследовал обще­
университете Ганс Корнелиус представлял неокантианскую теорию познания, прав­
ственную физиогномию авторитарного типа, это утверждение остается движущим
да, с эмпирическим, психологическим уклоном, идущим от Маха и Авенариуса. Но
стержнем его диагностических анализов». (Zinp В. Selbsterhaltung und asthetische
Ertahrung // Materia1en zur ast11etiscl1el1 Тпеопе Th. \V. Аоогпов. Fr./al11 М., 1980. S. 187).
2 Самый страшный грех «большой» философии - бесстрастное, глубокомысленное
согласие с существующим жизненным порядком, считает Адорно. Внутренний нерв
адорновское понимание философии Канта определялось. скорее, не влиянием Кор­
философии, характеристическая черта, отличаюшая ее от всех наук, -
напряженное
отношение к действительности, активное сопротивление реальным жизненным
формам. Идея критичности многократно трансформируется у Адорно, приобрета­
ет смысл негативности, нетождественности и становится подлинным лейтмотивом
его философствования, пронизанного страстным желанием «разомкнуть» жесткие
мыслительные схемы, услышать живой голос человеческого страдания.
3
Имеется в виду онтологический проект Мартина Хайдеггера, одного из круп­
нелиуса, а творческим контактом с другом юности З. Кракауэром, вместе с которым
еще в гимназии Адорно зачитывалея «Критикой чистого разума». Диалог с Кантом
занимает значительное место в адорновеком мыслительном пространстве. Одна из
центральных моделей «Негативной диалектики» создается в противостоянии, одоб­
рении и опровержении кантовской концепции свободы, смысла жизни и счастья.
n Некоторые исследователи придерживаются мнения, что Адорно со своей «Негатив­
ной диалектикой» примыкает к философии жизни, поскольку подвергает разум уни­
чижительной, все сокрушающей критике, считая его ответственным за страшные зло­
деяния культуры, воплощенные для него в образе Освенцима, отторгнувшего у
миллионов людей право на естественную смерть (см.: Давыдов Ю.Н Критика соци­
нейших мыслителей хх в. В то время, когда Адорно готовился к вступительной
ально-философских воззрений Франкфуртской школы. М.,
тие и время» (1927). Это сочинение считается одним из труднейших по мысли и
по философской стилистике - новаторские философские идеи высказываются с
нованный на принципе подавления природы -
лекции, Хайдеггер уже опубликовал свое самое знаменитое произведение «Бы­
1978). Однако Адорно
критикует не разум как таковой, а только искалеченный, технологический рацио, ос­
внешней и внутренней. И эта критика
«помраченного разума» подразумевает поиски новой рациональности, способной пре­
помощью необычных словесных конструкций. Взвешивая и оценивая на «фило­
одолеть репрессивный стиль 13 отношениях с природой и восстановить, реабилитиро­
софском рынке» концепции прошлого и настоящего. Адорно особенно пристра­
стно отнесся к фундаментальной онтологии Хайдеггера. Полемика настолько
захватила его, что выплеснулась на страницы его «Негативной диалектики» и
имушеств понятийности и всеобщности. Философский проект Адорно не повторяет
составила отдельный том «Жаргон подлинности».
Адорно не стеснялся в выражениях, упрекая Хайдеггера в «прокламации насиль­
ственного порядка как здоровья». «Человек должен иметь субстанцией свое бесси­
лие и ничтожество ... Его историческое состояние перемешается в чистую человечес­
кую сущность, утверждается и одновременно увековечивается» (Jargon der
Eigel1tlicllkeit. Fr./al11 Маш, 1967. S. 56). Резкий тон Адорно, убедительность его ар­
гументации не возымели, однако, действия: Хайдеггер будто не слыхал упреков и ни
разу не ответил на теоретические выпады соперника. Тем не менее отношения их
354
вать непосредственный, импульсивный жизненный пласт опыта с сохранением пре­
поэтому мотивов философии жизни, но имеет собственную неповторимую мелодию.
7 Настаивая на «преимуществе объекта», Адорно последовательно отграничивает
свою точку зрения от позитивизма. Кульминационным моментом многолетнего
спора с позитивизмом считается дискуссия на съезде западногерманских социоло­
гов, где с докладами на одну и ту же тему «О логике социальных наук» выступи­
ли Адорно и Поппер (1968). Введение к опубликованной позже книге, содержащей
материалы дискуссии, называют одним из программных сочинений Адорно. Дей­
ствительно, в нем кратко и четко противопоставляются два подхода, две философ­
ские стратегии. По мнению Адорно, позитивистская схема, набрасываемая, словно
23"
355
Незавершенное, нерешенное
Г.Г. Соловьева. Современный Сократ
«решетка», на живой, нерегламентированный опыт, заранее определяет его грани­
" Адорно именует проектируемый им тип рациональности эстетическим. В отли­
цы. Выбор координатной системы. отметаюшей факты, всегда произволен. и по­
чие от диалектики гегелевского типа. ориентированной на науку, он придает от­
знание «из любви к ясности и точности теряет то, что оно хочет познать», Т.е. фак­
ношениям категорий и понятий эстетическое измерение -
тичность и объективность (;/,10/,/10 т
пределенность, загадочность. Своеобразие алорновской теории «заключается В
многозначность, нео­
Zllr Logik der Sozial\viss<:nschaftell // Осг
Positivismllsstreit in der delltscllell Soziologie. Lllсlltсгllапd, 1970. S. 127).
, Темой своей диссертации Адорно избрал феноменологию Гуссерля - это иссле­
лование опубликовано впервые в 1 томе его философских сочинений, но носит
для обсуждения мышления Адорно является положение, что его корни -
явно выраженный ученический характер. Гуссерлю посвящается и более зрелый
тическом, а не в круге критической теории» (Кпарр G. Т. W. Аdогпо. Вегйп.
переходе критики разума в эстетику. Т.е. в эстетическое становление самой теории»
(Sc/made/bacll Н. Dialektik der VеГl1tlпftkгitik // Асогпо-Кошегеш. S. 67). «Важным
в эсте­
труд Адорно «Метакритика теории познания», где усилия направляются прежде
1980.
S. 13). Однако Адорно не приемлет «поэтической болтовни». Эстетическая теория
всего на опровержение «философии первонстока. в любом ее варианте, идеали­
не отступает ни на шаг с понятийных рубежей, создавая новые формы философ­
стическом и материалистическом. Это означает, что принцип монизма, стремле­
ского обобщения, изображения понятия.
ние вывести мир из единого принципа, будь то сознание или бытие, является, по
15 На первый взгляд Адорно послушно следует за Дильтеем, одним из основателей
Адорно, надуманным и несостоятельным и неизбежно ведет к примату разума,
герменевтики. Однако Ашlеglll1g Дильтея и
Detltllllg Адорно по существу своему
даже если «то первое называют бытием, материей или субстанцией') (Ааото Т.
Zнr Metakritik der Егкеппппыпеопе. Stllttgart, 1956. S. 193).
противоположны. Для Дильтея AtlSlegltl1g -
метод, позволяющий проникнуть во
9 К идеям Киркегора тяготеет не только фундаментальная онтология, но и нега­
уникальный и неповторимый. Дли Адорно, напротив, нет и не может быть ниче­
тивная диалектика Адорно -
внутренний мир индивида или культуры. мир состоявшийся, В себе завершенный,
факт, проливающий свет на драму отношений двух
го состоявшегося: законченного исторического бытия, сделанного, завершенного
великих современных мыслителей. Именно философствование Кирке гора от­
произведения, сбывшегося внутреннего мира, подлежащего истолкованию и рас­
крывает те мыслительные горизонты, где встречаются, казалось бы, непримири­
мые оппоненты, Хайдеггер и Адорно: несмотря на все различия, адорновская
мыслительная модель «структурально та же, что и у Хайдеггера» (Schnadelbach Н.
Dialektik der VeГlllll1ftkritik // Аёогпо-Копгегепз. Fr./am Маiп, 1983. S. 79).
крытого для понимания, словно написанная книга. Книга истории, как и челове­
значит
ческой индивидуальности, еще только пишется, Понимать для Адорно -
отрицать наличное, со-конструировать данное, поддерживать его жизнь толкова­
нием, никогда не претендуя на окончательность и завершенность. «Понимают
111 Диалектику Киркегора Адорно обдумывал еще в юности, испытывая магичес­
единственно там, где понятие трансцендирует то, что оно хочет понять» (Ааото Т
кое притяжение датского мыслителя. В 30-е годы он пишет книгу, посвященную
Asthetische Theorie // Gеsашшеltе ScllГi1iell. Bd. 7. Fг.lаш Маiп, 1970. S. 489).
эстетике Киркегора (она была издана впервые в 1933 г. и появилась в день, ког­
16 Западная метафизика, следуя Платону, стремилась за явлением открыть сущ­
да Гитлер захватил власть). На ее восприятие, писал позже Адорно, сразу же лег­
ла «тень политического нездоровья». Через 30 лет ее переиздали. дополнив речью
ность, за реальным - идеальное. за означающим - означаемое. Адорно одним из
первых решился ПО кончить с философским измерением глубины, открыть «гео­
Адорно к 150-летию Кирке гора (Aclomo Т
Kierkegaard. Копвпцкпоп des asthetiscllell.
Fr./am Маiп, 1966). Идея адорновской интерпретации диалектики Кирке гора нес­
графию» поверхности, где разыгрываются все философские события, где за оз­
бычна: обнаружить в гегелевском противнике, притязающем на господство авто­
первооткрывателем Адорно следуют современные философы-постмодернисты,
начающим не скрывается означаемое, смысл. В этом, как и во многом другом. за
номного «Я» И провозгласившем тезис об истине субъективности, матрицы три­
которые стремятся снять противопоставление подлинного и неподлинного, ус­
адичности и абсолютной тотальности.
транить бытие в качестве предельного означаемого.
11 Хайдеггеровский переход из мира заботы и домашности к подлинной экзистен­
17 Констелляция
ции, открывающей бытие, оспаривается Адорно со всей решительностью в «Жар­
спериментальных форм понятийности, пыгаюшейся «выразить невыразимое» и
гоне подлинности», Смерть признается у Хайдеггера, говорит Адорно, «зерном
«сказать несказанное», Т.е. придать индивидуальному понятийный статус. Термин
-
важнейшее понятие эстетической рациональности, одна из эк­
самости», и учение о подлинности имеет в смерти не только свою меру, но и свой
заимствован из астрономии. где он означает «созвездие», двойное движение звезд
идеал. Но «как совершенно чуждая субъекту, смерть есть модель всего овеществ­
относительно друг друга и лвижушегося центра. Констелляция у Адорно противо­
ления» (Adorno Т. Jargol1 der Eigel1tlicllkeit. Fr./am Маш, 1967. S. 107).
12 Адорновская философия намеренно остается в модусе вопрошания, философ­
вопринципа и дополняется понятием «паратаксис», навеянным поэтикой позднего
ской майевтики. Фундаментальная структура традиционного мышления заклю­
Гельдерлина, немецкого поэта, современника Гегеля, признанного только сегодня.
чается в ориентации на ответ. Тот, кто отрицает, критикует, должен иметь в кар­
мане предположительный результат -
как быть, как устроить все к лучшему.
поставляется линейной логической связи, строго однозначному следованию из пер­
Руководящий принцип традиционной рациональности лучше всего выража­
ется метафорой дерева -
единый корень, общий ствол, от которого расходятся
Негативная диалектика откровенно насмехается над этим классическим требова­
ветви. Этому образу культуры Адорно противопоставляет констелляцию: равно­
нием. Она настаивает на том, что «нечто фальшиво, даже если ничего лучшего
значность координированных моментов разрушает «вертикальную» схему дис­
нельзя предположить» (Schurz R. Etllik пасл Аdогпо. Fr./am Маш, 1985. S. 180).
курсивной логики и добавляет «горизонтальное» мыслительное измерение, Сво­
13 Защитой от грозящей опасности может быть только кардинальное переосмыс­
бодный духовный опыт обрывает скучные непрерывные нити рассуждений,
ление природы философского знания, настаивает Адорно. Опыт самого трагичес­
кого столетия выталкивает бесстрастно-академическую философию, претендую­
щую на абсолютность и универсальность. И Адорно проектирует новый тип
рациональности, восстанавливающий целостность, жизненность философского
обнаруживает «бреши», «люки», превращая текст в переживание.
опыта. На языке понятия, всеобщности должно быть выражено человеческое
ческой рациональности, навеяны Беньямином, которого можно назвать вторым
страдание, причем так, чтобы не потерять своей уникальности: между понятием
«Я» Адорно. Не только первый период творчества Адорно, но и его последующие
и страданием принципиально сохраняется нетождественность, и это составляет
поиски отмечены влиянием Беньямина. Ему Адорно посвятил книгу «ОЬег Walter
первоначальный смысл центральной категории «Негативной диалектики».
Ветпапип» (Fr./am Маiп, 1970).
356
1. Вальтер Беньямин - немецкий философ и историк культуры, близкий друг
Адорно, погибший в 1940 г. при переходе франко-испанской границы. Идеи
конфигуративного мышления и природной истории, существенные для эстети­
357
Незавершенное, нерешенное
Г.Г. Соловьева. Современный Сократ
дискутируемый IJ литературе вопрос. По мне­
ческий субъект господства и формируемая им квазиреальность со своей логикой,
нию одних, в адорнизме «материалистическая аргументации остается вызываю­
диалектикой и историей: «Опыт фашизма, сталинизма и американской культурной
Gescllicllte пп Stillstal1d 11 Тлеосот \У. Ааогпо. Тех! Kritik.
1977. S. 99). И даже более того, «несмотря на утверждаемое преимуще­
ство объекта ... адорновский теоретико-познавательный идеал является идеалис­
тическим» (Massing О. Аёогпо 1I11d Folgel1. Nellwied - Вегйп, 1970. S. 96).
индустрии, проявления угрожаюшей тенденции к "тотальной интеграции", "фаль­
IY
Философское кредо Адорно -
ще абстрактной» (Sc//eibIe Н.
Мёпспеп,
Другие же, в частности историк и теоретик Франкфуртской школы, ученик
Адорно А. Шмидт, настаивают на принципиальной материалистичности негатив­
ной диалектики, считая, что материализм у Адорно не носит рекламно-плакатного
шивой тождественности всеобщего и особенного" не позволяют больше соизме­
ряться с марксистскими категориями» (Втнп с. Кппвспе 'Птеопе verStts Кгitizisпшs.
Вегliп; New York. 1983. S. 11).
25 Хотя нетождественное, дразнящее и уклончивое мышление Адорно не поддается
реферированию и однозначному выделению главных тенденций, все же можно
обозначить мысль, вокруг которой концентрируются все философские, эстетичес­
характера, но порождается самим существом его подхода. Действительно, в осно­
кие. педагогические, социологические и историко-философские произведения
ве эстетической рациональности лежит идея о дружественном, ласкающем отно­
Адорно, -
-
это проблема индивидуальности и свободы единичного, протест про­
в
тив сведения индивида к экземпляру всеобщего. В проекте негативной рациональ­
этом смысле Адорно, безусловно, придерживается материалистической позиции.
ности примирение с внешней природой подразумевает прежде всего раскрепоще­
2\1 Путь негативной диалектики, говорит Адорно, пролегает через «ледяную пустыню»
ние самого индивида, его внутренней природы. телесности, что поможет ему,
абстракций, но ее основное устремление -
избавленному от однозначности и замкнутости «самости», ускользнуть из-под дик­
тата всеобщего. «Человек» же традиционно означал именно «самость», субъект вла­
шении к природе, о восстановлении в правах принципа телесности, радости
достичь «конкреции». которая была пре­
дана забвению современной философией. В констелляции акцент делается именно на
экстремальности особенных моментов. Они не выводятся из понятия, не суммируют­
сти, завершенный, твердый, мужской характер, против чего и восстает Адорно.
ся и не поглощаются всеобщим, напротив, их свободное проявление составляет ус­
2.
ловие их единства: чем экстремальнее моменты, тем напряженнее силовое поле их
взаимодействия, всеобщности. Эта идея сегодня чрезвычайно актуальна: фрагмента­
В двухтомном труде «Философская терминология» Адорно попытался дать вве­
дение в философию как введение в терминологию. При этом он не претендовал
на то, чтобы представить каталог и индекс всех терминов, а выбрал только те из
ризация культурной, социальной и экономической жизни сопровождается острой
них, в которых сконцентрировались важнейшие проблемы, подчеркивая, что
потребностью в формировании единого взаимосвязанного мира.
философская работа есть главным образом работа критики философского языка
(Adorno Т. Рпйоворпвспе Thermil1ologie. Bd. 1-2. Fr./am мм», 1973-1980).
27 Адорно, как и все представители франкфуртской школы, никогда не был чи­
21
Венгерский философ Д. Лукач оказал большое влияние на молодых интеллек­
туалов Франкфуртской школы, побудив их вновь обратиться к диалектике Геге­
ля в 20-е годы, когда имя Гегеля упоминалось все реже и почти все философс­
кие направления старались разрушить мосты между гегелевской диалектикой и
стым теоретиком. Он начинал свою деятельность с социологии музыки (статьи
«Об общественном положении музыки», «О характере фетишизма в музыке и
современным мышлением. Однако речь идет о раннем Лукаче и его произведе­
регрессии слушания») и стал в дальнейшем одним из крупных современных со­
ниях «Теория романа», «Душа И форма» и «История И классовое сознание», где
циологов (сборник статей «Призмы. Критика культуры и общество», статьи «Об­
доминируют мотивы осуждения овеществленного наличного бытия и мышления.
щество», «Поздний капитализм или индустриальное общество'? »). Для Адорно
Что касается зрелого Лукача, то франкфуртцы, в особенности Адорно, выступили
как социолога характерно обращение к проблематике культуры и акцентирова­
с резкой критикой его взглядов, считая, что «апробированный диалектик» при­
ние острых политических проблем.
шел к соглашению с теми структурами, против которых сам же протестовал
2' Адорно имеет в виду то, что идеалистические системы слишком высоко воспа­
(Adorno Т. Erprobte Versol1l1ttl1g / / Notel1 zш Litегаtш 11. Fr./am мы». 1958).
рили к облакам, поклоняясь всеобщему, понятию, Абсолюту, и не смогли вста­
22 Адорно подхватывает идею
Беньямина о том, что в основе новой философии
истории должны лежать не дискурсивные связи технологического рацио, а мно­
вить «ключ» такого размера в скважину скромной двери земного бытия.
2. Противоположные направления, высказавшие недоверие понятию, напротив,
гозначные содержательные отношения, образец которых может дать только эс­
оказались слишком земными, эмпирическими, со слишком маленьким «ключом».
тетика. Прошлое не уходит, но остается в настоящем на равных, а будущее про­
30 Одна из форм негативного философствования -
свечивает в конфигуративном отношении прошлого и настоящего -
нирующую идею, философ создает на ее основе модели решения ключевых фило­
«диалектика
моделирование: высказавдоми­
В состоянии штиля».
софских проблем, «Негативная диалектика», говорит Адорно, представляет собой
23 Главный теоретический труд Адорно называется «Негативная диалектика». Фило­
«ансамбль модельных анализов». Простое воспроизведение, копия реального не­
соф считает, что все традиционные проекты диалектики, Т.е. свободного, нерегламен­
гатива, была бы только удвоением фальши, тиражированием уродливости, разъяс­
тированного духовного опыта, оказались несостоятельными, поскольку их ответом на
няет Адорно. Нельзя успокаиваться на «идентификации С не-здоровьем», произ­
обещания творческого, незавершенного поиска всегда являлись законченные, отшли­
водить клише. «Ни фотография не-блага, ни фальшивая святость не описывают
фованные системы, искореняющие новаторский дух. Поэтому речь должна идти не
позиции современного искусства по отношению к омраченной действительности»
о реформировании устаревших мыслительных структур, но о новой заре, возвещаю­
(Adomo Т Asthetischc Theorie. S. 35-36). Оно должно отрицать, не копируя обезобра­
щей рождение подлинной диалектики, которая в принципе может быть только нега­
женный лик, но противопоставляя ему иное, моделируя в констелляции новые
тивной, дозволяющей сомнения и опровержения. «Диалектика есть последовательное
образы и отношения,
сознание негождественноп»
31 Адорно
(Adorno Т. Negative Dialektik. S. 15).
24 Франкфуртская школа первого периода ориентировалась на марксизм в интер­
претации Лукача и Корша: предполагалось осуществить комплексное изучение со­
временного общества, его культуры и социальных форм на основе преимуществен­
отказывается от обоснования диалектики в виде научной системы, от
подобострастного следования научным идеалам, что традиционно отождествля­
лось с рациональностью. Философская теория, считает он, должна обрести но­
вые формы, избавленные от назойливых регламентаций. К таким формам он от­
ного анализа экономических отношений. Однако начиная с программной для
носит прежде всего эссе, посвятив обоснованию этого тезиса блестящую работу
школы книги «Диалектика просвещения», написанной Адорно совместно с Хор­
«Эссе как форма»
(Der Essay als Form // Notel1 zш Цтегашг. Fr./am Маш, 1958).
кхаймером, наметился перелом: в центре оказался метафизический, внеэкономи-
358
359
Незавершеивое, нерешенное
ю. Хабермас. Философия как местолюбитель 11 интерпретатор
Юрген Хабермас
Ну а дурную славу мастера и господина мысли Кант снискал себе
Философия как местоблюститель и интерпретатор
потому, что при помощи трансцендентальных обоснований им была
создана новая дисциплина, теория познания. Тем самым он как раз
и дал новую дефиницию задачи или, лучше, профессионального при­
звания философии, притом сделав это весьма претенциозным обра­
зом. И тут в первую очередь есть два аспекта, в которых это призва­
ние философа стало для нас сомнительным.
Непосредственно сомнение связано с фундаментализмом теории
познания. Если философия считает себя способной на познание до
познания, она полагает между собой и науками некую собственную
область и благодаря этому выполняет функции господства. Именно
Мастера мысли снискали себе сегодня дурную славу. О Гегеле она хо­
тем, что она претендует на окончательное разрешение вопроса о фун­
дит уже давно. Поппер разоблачил его как врага открытого общества
даментальных основах наук, на окончательную, раз и навсегда дан­
еще в 40-е годы. То же самое утверждается, повторяясь вновь и вновь,
ную, дефиницию границ доступного опыту, философия указывает на­
и о Марксе. В последний раз от него отреклись как от лжепророка
укам их место. И, кажется, принимая на себя эту роль указывателя
«новые философы» В 70-х годах. Сегодня эта участь постигла даже
места, она претендует на слишком многое.
Канта. Насколько я могу судить, его впервые стали трактовать в ка­
Но и это еще не все. Трансцендентальная философия не исчерпы­
честве мастера мысли, т.е. как мага ложной парадигмы, от интеллек­
вается теорией познания. Критика чистого разума наряду с анализом
туального гнета которой мы должны избавить себя. Здесь число тех,
оснований познания берет на себя и задачу критики ложного употреб­
для кого Кант остался Кантом, может оказаться преобладающим. Но
взгляд за пределы этих стен убеждает нас в том, что авторитет Канта
ления нашей приноровленной лишь к явлениям познавательной спо­
блекнет -
кой традиции у Канта занимает понятие различенного в своих
и переходит, уже не впервые, к Ницше.
Кант действительно ввел в философию НОВЫЙ модус обоснования.
собности. Место субстанционального понятия разума в метафизичес­
моментах разума, единство которого имеет теперь не более чем фор­
Он рассматривал достигнутый современной ему физикой прогресс
мальный характер. Кант отделяет практический разум и способность
познания в качестве знаменательного факта, который должен инте­
суждения от теоретического познания и ставит каждую из этих спо­
ресовать философов не как нечто случающееся и наличествующее в
собностей на ее собственный фундамент. Тем самым он отводит фи­
мире, но как подтверждение, удостоверяющее познавательные воз­
лософии роль высшего судьи также и в отношении культуры в целом.
можности человека. Физика Ньютона нуждалась в первую очередь не
Благодаря тому что философия, как позже скажет Макс Вебер, разгра­
в эмпирическом объяснении, но в объяснении в смысле трансценден­
ничивает между собой и одновременно легитимирует внутри их границ
тального ответа на вопрос: как вообще возможно опытное познание.
культурные ценностные сферы науки и техники, права и морали, ис­
Грансцендентальным Кант называет исследование, направленное на
кусства и его критики, исходя единственно лишь из формальных при­
априорные условия возможности опыта. При этом речь идет о дока­
знаков, она ведет себя как высшая судебная инстанция не только по
зательстве того, что условия возможного опыта идентичны условиям
отношению к наукам, но и по отношению к культуре в целом'.
возможности объектов опыта. В качестве первой задачи, таким обра­
Существует, таким образом, связь между фундаменталистской те­
зом, выступает анализ вообще всех наших всегда уже интуитивно
орией познания, которой философии предоставляется роль некоего
употребляемых понятий предметов. Этот вид объяснения имеет ха­
указывателя места наукам, и навязанной культуре в целом аисторич­
рактер неэмпирической реконструкции тех предварительных дей­
ной понятийной системой, которой философия обязана не менее со­
ствий познающего субъекта, которым нет альтернативы: никакой
мнительной ролью судьи, вершащего суд над подвластными ему
опыт не должен мыслиться в качестве возможного при иных предпо­
территориями науки, морали и искусства. Без трансцендентально­
сылках. В основе трансцендентального обоснования лежит, следова­
философского удостоверения фундаментальных основ познания по­
тельно, вовсе не идея вывода из принципов, но, напротив, та идея,
висло бы в воздухе также и то представление, согласно которому «фи­
что мы способны удостовериться в незаместимости определенных,
лософ способен разрешать questiones juris относительно притязаний
интуитивно всегда уже осуществленных согласно неким правилам
остальных областей культуры ... Если мы отказываемся от мысли, что
операций.
философ способен познать нечто о познании, чего никто иной не в
360
361
Незавершенное, нерешенное
Ю. Хабермас. Философия как местолюбитель и интерпретатор
состоянии с тем же успехом познать, то это означает, что мы более не
той более радикальной, направленной одновременно и против Кан­
исходим из того, что его голос может претендовать на то, чтобы быть
та, и против Гегеля критике, с которой выступили прагматизм и гер­
выслушанным в первую и в последнюю очередь всеми остальными
меневтическая философия (3). На эту ситуацию некоторые, и далеко
участниками разговора. Это равным образом означало бы, что мы бо­
не самые незначительные, философы откликаются тем, что вовсе
лее не верим в то, что существует нечто такое, как "философский ме­
ликвидируютдо сих пор сохранявшееся философией притязание на
тод" ех officio, позволяющий профессиональным философам иметь
разум (4). В противоположность этому я намерен защищать тезис, со­
интересные воззрения относительно, например, респектабельности
гласно которому философия, даже отказавшись от проблематичных
психоанализа, легитимности сомнительных законов, разрешения мо­
ролей определения места и высшего судии, может сохранить свое
ральных конфликтов, "фундированности" вкладов историографичес­
притязание на разум в более скромной функции блюстителя места и
ких школ или направлений литературной критики и тому подобного»".
интерпретатора -
и должна его сохранить (5).
В своей впечатляющей «Критике философию) Р. Рорти разверты­
(1). Диалектический способ обоснования обязан своим возникно­
вает метафилософскую аргументацию, заставляющую нас усомнить­
вением полемике Гегеля с трансцендентальным способом обоснова­
ся в том, способна ли в самом деле философия к исполнению преду­
ния. Для моего краткого рассмотрения было бы вполне достаточным
готованной ей мастером мысли Кантом роли указывателя места и
напомнить о том, что в первую очередь Гегель солидаризуется с тем
судьи. Менее убеждают меня те выводы, которые делает из этого Рор­
упреком, согласно которому Кант всего лишь использовал уже нали­
ти: утверждение, что вместе с отказом от обеих этих ролей философия
чествующие и «подобрал исторически» уже существующие чистые по­
должна сложить с себя обязанности «хранителя рациональности».
нятия рассудка в своей таблице форм суждений, не дав им никакого
Философия должна, если я правильно понимаю Рорти, расплатить­
обоснования. За ним осталось доказательство того, что априорные ус­
ся за свою новую скромность тем самым притязанием на разум, с ко­
ловия возможности опыта являются «необходимыми». Гегель периода
торым философское мышление как таковое и пришло в этот мир. С
«Феноменологии» стремится устранить этот изъян с помощью генети­
отмиранием философии должно также сойти на нет и убеждение, что
ческого подхода. В трансцендентальной рефлексии, являвшейся для
трансцендирующая сила, которую мы связываем с идеей истинного
Канта одноразовым коперниканским переворотом, Гегель открывает
или безусловного, является необходимым условием гуманных форм
механизм превращения сознания, постоянно функционирующий в
совместной жизни людей.
истории происхождения духа. В субъекте, который сознает самого себя
В кантовском понятии формального и в себе дифференцирован­
и в котором преломляются один облик сознания за другим, осуществ­
ного разума уже заложена теория модерна. Для последней характерен
ляется тот опыт, в соответствии с которым то, что первоначально про­
отказ от субстанциальной рациональности, присущей религиозным и
тивостоит ему в качестве в-себе-сущего, может стать содержанием
метафизическим толкованиям мира, с одной стороны, и, с другой -
только в тех формах, которые он сам прежде того уже сообщил объек­
доверие к процедурной рациональности, из которой наши обосно­
ту. Опыт трансцендентального философа повторяется естественным
ванные точки зрения, будь то в сфере объективирующего познания,
образом в становлении для-него в-себе-бытия. Гегель называет диалек­
морально-практических воззрений или эстетической оценки, заим­
тической реконструкцию переработки этого повторенного опыта, ко­
ствуют свои притязания на значимость. Теперь я спрашиваю себя:
торым порождаются все более комплексные структуры, и в конце кон­
действительно ли подобное понятие модерна должно быть неразрыв­
цов, не только та форма сознания, которая исследовалась Кантом, но
но связано с требованиями фундаменталистского обоснования, выд­
и ставшее самостоятельным и даже абсолютным знание, что позволя­
вигаемыми теорией познания, и разделить их судьбу?
ет феноменологу Гегелю присутствовать при генезисе всего лишь пред­
В дальнейшем я намерен рассказать лишь одну историю, в кото­
найденных Кантом структур сознания.
рой найдет себе место и критика философии, осуществляемая Рорти.
Правда, Гегель навлекает на себя возражения, подобные тем, что
На этом пути наверняка не удастся разрешить наш спор, но, может
он выдвигал против Канта. Ведь реконструкция последовательности
быть, удастся прояснить некоторые из его предпосылок. Я начну с
форм сознания еще нисколько не является доказательством той им­
гегелевской критики кантовского фундаментализма; ею трансценден­
манентной необходимости, с которой якобы одна из них проистека­
тальный модус обоснования заменяется иным, диалектическим (1).
ет из другой. Этот дезидерат Гегель вынужден восполнить при помо­
Затем я буду следовать основным направлениям критики обоих этих
щи иных средств, а именно в форме логики; тем самым он, однако,
способов обоснования; и притом в первую очередь -
той самокрити­
закладывает основы абсолютизма, который далеко превосходит тре­
ке, которая развертывается, следуя линии Канта и Гегеля (2); затем-
бования, предъявляемые Кантом к философии. Гегель периода «Ло-
362
363
Незавершенное, иерешенное
гики') ставит перед философией энциклопедическую задачу понятий­
ного освоения рассеянного по всем наукам содержания. Одновремен­
но Гегель делает эксплицитной ту теорию модерна, которая была все­
го лишь задумана в кантовском понятии разума,
и развивает ее в
критику раздоров распадающегося в самом себе модерна. Этим фи­
лософии вновь присваивается исполненная актуальности и всемир­
но-исторического значения роль по отношению к культуре в целом.
Именно таким образом Гегель и еще более его ученики навлекают на
себя то самое подозрение, которым первоначально и был сформиро­
ван образ мастера и господина мысли'.
Но метафилософская критика мастеров мысли, направляется ли
она против гегелевского абсолютизма или против кантовского фун­
даментализма, есть продукт более поздней эпохи. Она идет по следам
той самокритики, которая уже с давних пор осуществлялась последо­
вателями Канта и Гегеля. Я хотел бы коротко напомнить о двух ли­
ниях этой самокритики, поскольку обе они, как мне кажется, про­
дуктивным образом дополняют друг друга.
(2). Линия критики кантовского трансцендентализма в очень ог­
рубленной форме может быть представлена аналитической позицией
Стросона, конструктивистской -
Лоренцена и критицистской -
Поппера. Аналитическая рецепция кантовского подхода избавляет
себя от претензии на последнее обоснование. Она с самого начала от­
казывается от той цели, которой надеялся достигнуть Кант при помо­
щи дедукции чистых понятий рассудка из единства самосознания, и
ограничивается лишь выявлением понятий и правил, лежащих в осно­
ве любого опыта, который может быть представлен в элементарных
высказываниях. Анализу подвергаются тут всеобщие и необходимые
концептуальные условия возможного опыта. Не стремясь к доказатель­
ству объективной значимости этих фундаментальных понятий и пре­
суппозиций, данный вид анализа тем не менее сохраняет универсали­
стские притязания. Для того чтобы последние могли быть выполнены,
трансцендентальная стратегия обоснования подвергается перепрофи­
лированию в смысле процедур тестирования. Гипотетически реконст­
руированной понятийной системе, долженствующей служить основой
опыта в целом, если она верна, не должно существовать никакой ра­
зумной альтернативы. Но в таком случае каждый раз, когда предлага­
ется какая-либо альтернатива, должно быть показано, что последней
всегда уже используется сама оспариваемая ею гипотеза. Подобного
рода способ аргументации нацелен на доказательство неопровержимо­
сти понятий и предпосылок, выявленных в качестве фундаменталь­
ных. В этом варианте ставший скромнее философ-трансценденталист
берет на себя одновременно и роль скептика, пытающегося продуци­
ровать фальсифицирующие контрпримерьг'; он ведет себя, другими
словами, как испытывающий гипотезы ученый.
364
Ю. Хабермас. Философия как местолюбитель 11 интерпретатор
Конструктивистская позиция пытается иным образом восполнить
возникающий отныне в перспективе трансцендентальной философии
дефицит обоснования. Она с самого начала признает конвенциональ­
ный характер основной понятийной организации нашего опыта, ис­
пользуя при этом, однако, средства конструктивистской критики язы­
ка для критики познания", Обоснованными в таком случае считаются
конвенции, которые создаются лишь поддающимся про верке способом;
тем самым основы познания, скорее, закладываются, чем обнажаются.
Критииистская позиция, как это представляется, полностью поры­
вает с трансцендентализмом. Следствием из трилеммы Мюнхгаузена
между кругом, бесконечным регрессом и апелляцией к последним
очевидностям" может быть только отказ от фундаментального обо­
снования вообще. Идея обоснования заменяется тут идеей критичес­
кой апробации. Правда, возведенная в ранг эквивалента обоснова­
ния, критика сама теперь является приемом, которым мы не можем
пользоваться беспредпосылочно. Поэтому вместе с дискуссией о не
могущих быть опровергнутыми правилах критики в самую сердцеви­
ну критицизма возвращается в ослабленной версии кантовский модус
обоснования] .
По линии гегельянства движение самокритики развивается до изве­
стной степени параллельно. Наличествуюшие здесь позиции можно
было бы разъяснить на примере материалистической критики познания
ранним Лукачем, отказывающим диалектике природы в праве на обо­
снование и ограничивающим его лишь произведенным человеком ми­
ром; далее -
на примере практицизма Карла Корша или Ханса Фрейе­
ра, переворачиваюших с ног на голову классическое соотношение
теории и практики и связывающих реконструкцию общественного раз­
вития с корыстной целью фабрикации будущего состояния общества; и
наконец, -
на примере негативизма Адорно, усматривающего во все­
объемлющем контексте логического развития всего лишь подтвержде­
ние тому, что чары разбухающего до социальной тотальности инстру­
ментального разума уже более не удастся рассеять.
Я не намерен здесь вдаваться в подробное описание этих позиций.
Но интересно отметить, что обе линии критики на весьма продолжи­
тельных отрезках развертываются параллельно друг другу. И начина­
ется ли самокритика с сомнения в кантовской трансцендентальной де­
дукции или с сомнения в гегелевском переходе к абсолютному знанию,
в обоих случаях она направлена против притязания на то, что катего­
риальный аппарат или модель прогрессирующего формирования чело­
веческого духа могут быть представлены как необходимые, вслед за чем
как, с одной стороны, конструктивизмом, так и, с другой -
практи­
цизмом осуществляется один и тот же поворот от рациональной ре­
конструкции к производящей практике, каковым поворотом затем и
должна быть предоставлена возможность теоретического воспроизве-
365
Незавершенное, нерешенное
дения этой практики. В конечном итоге критицизм и негативизм схо­
ю. Ха берм ас. Философия как местолюбитель и интерпретатор
ние идет гораздо дальше, нежели сомнение критиков, сохраняюших
дятся в том, что, отвергая трансцендентальный и диалектический спо­
преемственность по отношению к Канту и Гегелю. Эти философские
собы познания, они парадоксальным образом ими же и пользуются.
направления вообще покидают тот горизонт, в котором движется фило­
Обе эти радикальные попытки отрицания могут быть также понягы и
софия сознания с ее ориентированной на восприятие и представление
таким образом, что ни одного из этих модусов обоснования не удает­
предметности моделью познания. Место обособленного субъекта, обра­
ся упразднить, не впадая при этом в самопротиворечие.
щенного к предметам и даже, в рефлексии, превращающего в предмет
Этим сравнением параллельно развивающихся попыток самокритич­
самого себя, занимает тут не только идея опосредованного языком и со­
ного ограничения притязаний трансцендентального и диалектического
отнесенного с действием познания, но также и взаимосвязь повседнев­
способов обоснования на первый план выдвигается следующий вопрос:
ной практики с повседневной коммуникацией, в которой с самого на­
должны ли уступки со стороны обеих программ обоснования просто сум­
чала задействованными являются интерсубъективные и одновременно
мироваться, тем самым усиливая предубеждения скептического характе­
кооперативные познавательные механизмы. И тематизируется ли теперь
ра в отношении обоснования, или же -
эта взаимосвязь в качестве формы жизни или жизненного мира, как
не являются ли как раз уступки по
части целей доказательства с обеих сторон условием того, что редуциро­
практика или опосредованная языком интеракция, в качестве языковой
ванные стратегии обоснования могут начать дополнять друг друга, вмес­
игры или диалога, как культурный фон, традиция или
то того чтобы, как прежде, друг другу противостоять? Тому, как мне ка­
сте", решающим тут является то, что отныне все эти соттоп-зепзе-по­
жется, может послужить бы таковым остаться, -
как для философов, так и для тех, кто хотел
поучительной моделью генетический структура­
лизм Жана Пиаже. Пиаже понимает «рефлектирующую абстракцию» в
Wi,-kungsgeschi-
нятия при обретают особый статус, прежде зарезервированный исклю­
чительно за фундаментальными эпистемологическими
понятиями, не
претендуя, однако, на выполнение тех же функций и таким же образом,
качестве механизма научения, позволяющего объяснить процесс перехо­
как это предписывалось последними. И здесь речь идет не просто о том,
да в онтогенезе от предыдущей ступени когниции к ее последующей сту­
что измерения действия и языка должны быть предпосланы когниции.
пени, причем когнитивное развитие протекает тут, ориентируясь на де­
Правильнее было бы сказать, что целенаправленная практика и языко­
центрированное миропонимание. «Рефлектирующая абстракция» сходна
вая коммуникация берут на себя совершенно иную понятийно-страте­
с трансцендентальной рефлексией в том, что она доводит до сознания,
гическую роль, чем та, которая досталась в свое время саморефлексии
дифференцирует и реконструирует на ближайшей более высокой ступени
в философии сознания. Они выполняют функцию обоснования лишь
рефлексии первоначально скрытые в содержании познания формальные
постольку, поскольку с их помощью потребность в знании основ отвер­
элементы в качестве деятельностных схем познающего субъекта. В то же
гается в качестве несправданной.
время этот механизм научения обладает некой функцией, сходной с той,
ч.с. Пирс оспаривает возможность радикального сомнения с тем
которую у Гегеля имеет сила негации, диалектически снимающая формы
же самым намерением, с каким Дильтей оспаривает возможность
сознания, как только онН вступают в противоречие с самими собой",
(3). Во всех шести вышеупомянутых мною позициях преемников
нейтрального понимания.
лишь в определенных
Проблемы всегда навязывают себя нам
ситуациях;
они предстают перед нами в каче­
Канта и Гегеля сохраняется, хотя и выдвигаемое теперь уже более ос­
стве чего-то до известной степени объективного потому, что мы не
мотрительно, притязание на разум -
и этим отличаются Поппер и Ла­
способны располагать, по желанию, целостностью наших практичес­
катош от Фейерабенда, Хоркхаймер и Адорно от Фуко. Ими все еще
ких жизненных взаимосвязей. Аналогично поступает и Дильтей, Мы
высказывается нечто об условиях неизбежности трансцендирующего,
не понимаем символическое выражение без предварительного инту­
выходящего за пределы всех локальных и темпоральных ограничений
итивного понимания его контекста потому, что мы не в состоянии по
притязания на значимость тех мнений, которые мы считаем оправдан­
нашему произволу превращать в эксплицитное знание бесспорно
ными. И именно это право на разум есть то, что ставится теперь под
присутствующее тут знание нашего культурного фона. Любое реше­
вопрос критикой мастеров и господ мысли. Последняя, таким образом,
ние проблемы и любая интерпретация находятся в зависимости от
поистине есть дискурс в защиту отставки философии. Для того чтобы
необозримой сети предпосылок; и эта сеть именно из-за своего одно­
дать объяснение этому радикальному повороту, я должен более деталь­
временно и холистского, и партикулярного характера не может быть
но остановиться еще на одном направлении критики, одновременно
выявлена анализом, имеющим своей целью всеобщее. Это -
обращенном как против Канта, так и против Гегеля.
аргументации, на которой критике подвергаются равным образом как
та линия
Выдвигаемое прагматической и герменевтической философией сомне­
миф данного и, следовательно, различение между чувственностью и
ние в праве философского мышления на обоснование и самообоснова-
рассудком, созерцанием и понятием, формой и содержанием, так и
366
367
Незавершенное, нерешенное
Ю. Хабермас. Философия как местолюбитель 11 интерпретатор
различение между аналитическими и синтетическими суждениями,
гообещаюшим кандидатом тут является культурно-антропологичес­
между априори и апостериори. Эта текучесть кантонских дуализмов
кое полевое исследование: история философии будет когда-нибудь
все еще напоминает гегелевскую метакритику; однако благодаря свя­
представлена им в качестве малопонятного образа действий так назы­
занным с ней контекстуалиэму и историзму также отсекается окон­
ваемых философов -
чательно и возможность возврата к Гегелю.
(Возможно, что однажды Р. Рорти станут прославлять как Фукилида
Достигнутое на путях прагматического и герменевтического спосо­
бов исследования неоспоримо. Тут и отказ от ориентации на результа­
странного и, к счастью, вымершего племени.
подобной традиции исследования, который смог приступить К делу
лишь после того, как подействовала терапия Витгенштейна.)
ты работы сознания осуществлен в пользу установки на объективации
По сравнению с квиетистским расставанием терапевтически настро­
действия и языка. И отказ от фиксации на познавательной функции
енных философов осуществляемое Жоржем Батаем или Хайдеггером
сознания и на изобразительной функции языка, на визуальной мета­
разрушение истории философии и духа выглядит, скорее, героическим.
форике «зеркала природы» осуществлен тут в пользу концепта оправ­
И с этой точки зрения также ложные привычки мышления и жизни
данных мнений, распространяемого, вместе с Витгенштейном и Ости­
сконцентрированы в нормативных формах философской рефлексии; но
ном, на все поле иллокуционарных сил, таким образом, на все, что
заблуждения метафизики и обо всем выносящего свое решение мышле­
может быть сказано, -
а не только на содержание констатирующей
факты речи. «Говорить О том, как обстоит дело с чем-либо», становит­
ся тем самым специальным случаем выражения «говорить нечто»!",
ния, подлежащие сегодня деконструкции,
не исчерпываются тут при­
творно простодушными категориальными ошибками и нарушениями
практики повседневности -
они имеют эпохальный характер. Это более
Но являются ли эти прозрения совместимыми лишь с одной трак­
драматизированное расставание с философией обещает не просто исце­
товкой прагматизма и герменевтической философии, навязывающей
ление, но сохраняет в себе нечто от гельдерлиновского пафоса спасения
отказ от правопритязаний философского мышления на разум и тем са­
в момент наивысшей опасности. Девальвированный философский спо­
мым на отставку самой философии, -
или же эти прозрения знамену­
соб мышления не должен быть предложен по сниженной цене, он должен
ют собой начало новой парадигмы, хотя и приходящей на смену мен­
ус1)'ПИТЬ место иному медиуму, предоставляющему возможность не-дис­
талистской языковой игре философии сознания, но не аннулирующей
курсивного возвратного восхождения в непредмыслимость суверенитета
осваиваемых и умеряемых в ходе их самокритики модусов обоснова­
или бытия.
ния, разработанных философией сознания? За неимением убедитель­
Наиболее незаметное прощание с философией происходит в его
ных и, главное, простых аргументов я не могу дать прямого ответа на
сальвационной форме, чему могут послужить примером многие значи­
этот вопрос; и снова прибегаю к нарративному изложению.
тельные интерпретаторе кие достижения герменевтически преломлен­
(4). Маркс хотел снять философию для того, чтобы воплотить ее
в действительность, - он был до такой степени убежден в истинно­
ляются однозначными, поскольку декларируемой целью тут является
сти содержания гегелевской философии, что очевидные, но Гегелем
спасение старых истин. С философией расстаются тут, скорее, из-под
не признаваемые расхождения между понятием и действительностью
полы, как раз во имя ее консервации, что означает: освобождая ее от
воспринимались им в качестве нетерпимых. Нечто совсем иное свя­
зывается сегодня с жестом прошания с философией.
Расставание с философией происходит в наше время в трех более
ного неоаристотелизма. Правда, эти примеры никоим образом не яв­
каких-либо систематических притязаний. Учения классиков не вос­
производятся тут ни в качестве вклада в дискуссию о реальном поло­
жении дел, ни в качестве филологически и исторически обработанного
или менее ярких формах. Простоты ради я хотел бы назвать их тера­
образовательного материала. Ассимилирующее освоение обращается с
певтической, героической и спасительной формами прощания.
текстами, некогда призванными репрезентировать накопленное зна­
Витгенштейн научил нас понятию терапевтически направленной
ние, скорее, как с источниками просветления и воскрешения.
против самой себя философии. Философия есть болезнь, которую сама
В той мере, в какой современная философия развертывается в этих
же она и должна однажды вылечить. Философами были смешаны все
формах, она удовлетворяет требованию, проистекающему из критики
функционирующие в повседневной жизни языковые игры. Таким об­
мастера и господина мысли Канта, в особенности -
разом, приводящая себя самое к исчезновению философия оставляет
его теории познания: она, несомненно, более не притязает по отноше­
фундаментализма
в конечном итоге все так, как оно есть; ибо масштабы своей критики
нию к наукам на ставшую сомнительной роль некое го предписывате­
она заимствует у самодостаточных, практически отыгранных жизнен­
ля места. Постструктуралистские, позднепрагматистские и неоистори­
ных форм, в которых она застает самое себя. Если нужно, чтобы суще­
ствовал наследник уволенной в отставку философии, то наиболее мно-
объективистскому пониманию науки. В противовес верному идеалам
368
цистские направления обнаруживают тенденцию к узкому и
24-3436
369
Незавершенное, нерешенное
научной объективности познанию они хотели бы в первую очередь
Ю. Хабермас. Философия как местолюбнтель и интерпретатор
симпатию в той мере, в какой философия освобождается им от необос­
отвоевать место сфере либо просветляющего, либо пробуждающего,
нованно приписываемого ей статуса высшей судебной инстанции в де­
но наверняка не-объективирующего мышления, избавляющегося от
лах науки и культуры. Тем не менее я не нахожу его убедительным, по­
ориентации на притязания, обладающие всеобщей и подлежащей
тому что даже прагматистски и герменевтически осведомленная о
критике значимостью, уже более не имеющего своей целью образо­
своих границах философия совершенно не могла бы удержаться в на­
вание консенса!' в смысле неоспоримых результатов, мышления, вы­
ставительных диалогах по ту сторону наук, не будучи тотчас же втяну­
падающего из универсума обоснованных точек зрения, не стремясь
той в кильватерную струю аргументации и таким образом вновь -
при всем том к отказу от признания авторитета продуманных пози­
дискурс обоснования.
в
ций. Позиция, которую занимает в отношении наук увольняющая
То, что экзистенциалистское или, сказали бы мы, эксклюзивное
себя в отставку философия, сходится с экзистенциалистским разде­
лением труда, как оно пропагандировалось начиная с Сартра и Яс­
перса и кончая Колаковски: сфере науки противостоят философская
вера, жизнь, экзистенциальная свобода, миф, воспитание и т.д. Все
разделение труда между философией и наукой не работает и не может
работать, показывает именно та пискурсивно-теорегическая формули­
ровка, которую она получает у Рорти. Если значимость точек зрения не
может измеряться в конечной инстанции не чем иным, как достигае­
эти противоположности имеют тождественную структуру, даже если
мым путем аргументации согласием, то в таком случае как раз все, о
то, что Макс Вебер назвал культурным значением науки, оценивает­
чем мы вообще можем спорить, покоится на весьма шатком фундамен­
ся тут то более негативно, то более позитивно. Континентальные фи­
лософы склонны, как известно, драматизировать опасности объекти­
визма, в то время как англосаксонский мир поддерживает более
те. И тогда вопрос о том, колеблется ли почва рационально мотивиро­
нормальные отношения с инструментальным разумом.
морали или эстетики, является настолько вопросом степени, что нор­
ванного согласия под ногами участников аргументативной дискуссии
в области физики немного менее, чем в случае дискуссии в области
Интересный вариант этой темы вводится Ричардом Рорти путем про­
мализация дискурсов уже не может быть тут предложена в качестве из­
тивопоставления нормальному дискурсу не-нормального. Соответствия
бирательного критерия науки и философеко-образовательной беседы.
норме устоявшиеся науки достигают в фазе общепризнанного теорети­
(5). Для приверженцев эксклюзивного разделения труда предосуди­
ческого прогресса; тогда становится известным способ, при помощи
тельными всегда являлись те традиции исследования, в которых особен­
которого решаются проблемы и улаживаются спорные вопросы. Такие
но отчетливо воплощался внутри наук философский элемент. Марксизм
дискурсы Рорти называет соизмеримыми -
и психоанализ, которым может быть поставлено в вину гибридное сме­
здесь можно полагаться на
обеспечивающие консенс масштабы. Несоизмеримыми или ненормаль­
шение нормальных и ненормальных дискурсов, должны считаться псев­
ными дискурсы остаются до тех пор, пока спорны основные ориента­
донауками уже только потому, что они не укладываются в постулируе­
ции. Если же эти несоизмеримые диалоги ведутся теперь, уже не пресле­
мое разделение труда -
дуя цель перехода к нормализованному состоянию, но отступая от
Однако мое знание истории социальных наук и психологии убеждает
и у Рорти это ничуть не иначе, чем у Ясперса.
стремления к универсальному согласию и довольствуясь надеждой на
меня в том, что оба эти подхода не являются чем-то нетипичным; они
«интересное И плодотворное не-согласие», - как только, таким образом,
ненормальные дискурсы становятся самодостаточными, они приобрета­
знаменуют собой, и вполне удачно, тот тип теорий, которым в опреде­
ленный момент закладываются основы новых традиций исследования.
ют качества, которые Рорти обозначает словом «edifying». В эти наста­
То, что относится к Фрейду, относится в этих дисциплинах и ко всем
вительные диалоги философия выливается после того, как она отреклась
теоретикам-первооткрывателям, например к Дюркгейму, Г.Х. Миду,
от своего назначения: решать проблемы. В версии Рорти она сочетает в
себе тогда разом все добродетели, которые она обрела на путях терапев­
обще имеет какой бы то ни было смысл, в ситуацию специального
Максу Веберу, Пиаже и Хомски. Всеми ими, если это выражение во­
тически облегчающего, героически преодолевающего и герменевтичес­
исследования подобно взрывному тезису была введена подлинно фи­
ки пробуждающего расставания с философией: незаметно разрушитель­
лософская мысль. Симптомообразующая функция вытеснения, уч­
ная сила праздности объединяется тогда с элитарной фантазией
реждающая солидарность функция священного, формирующая инди­
языкового творчества и мудростью традиции. Тяга к образованию реа­
видуальность функция принятия на себя роли, модернизация как
лизуется тут, правда, за счет стремления к истине: «Поучающие фило­
рационализация общества, децентрация как следствие рефлектирую­
софы не в состоянии положить конец философии, но все же могут вос­
щего абстрагирования от действий, овладение языком как гипотезо­
препятствовать тому, чтобы она начала идти по проторенной тропе
образующая активность -
наукиь". Это распределение ролей может, несомненно, рассчитывать на
логом какой-либо подлежащей философскому раскрытию мысли и
370
371
каждое из этих ключевых слов является за­
Незавершеииое, нерешенное
Ю. Хабермас. Философия как местолюбитель и интерпретатор
одновременно поддающеися эмпирической обработке, но универса­
Но если верно то, что философия вступает .в подобного рода не­
листекой постановки вопроса. Этим объясняется также и то обстоя­
эксклюзивное разделение труда с гуманитарными науками, то уж в
тельство, почему именно эти теоретические подходы регулярно на­
таком случае, судя по всему, ею тем более ставится на карту ее соб­
влекают на себя эмпиристские контратаки. Все это -
циклы истории
ственная идентичность. Р. Шпаеманн не так уж неправ, настаивая на
науки, которые никоим образом не свидетельствуют о том, что всем
том, «что всякая философия выдвигает притязание на практическую
этим дисциплинам присуще стремление к некой точке конвергенции,
и теоретическую тотальность. Не выдвигать ее -
являющейся одновременно и точкой единой науки; они свидетель­
ся философией»!', Разумеется, философия, прилагающая все усилия
значит не занимать­
ствуют скорее о том, С/ТО гуманитарные науки получают статус фило­
для выявления рациональных основ познания, деятельности и языка,
софских, чем о победоносном шествии объективистских подходов
даже если это происходит на основе разделения труда, все же сохра­
наподобие нейрофизиологического, этого на удивление любимого
няет тематическую связь с целым. Но как быть с теорией модерна, с
детища философов-аналитиков.
тем доступом к целому культуры, который обеспечили себе Кант и
Естественно, что по этому поводу могут выдвигаться в лучшем слу­
Гегель своими безразлично фундирующим или абсолютизирующим
чае лишь суггестивные предположения. Но если эта перспектива не об­
поиятиями разума? Ведь вплоть до гуссерлевского «Кризиса европей­
манчива, то не совсем ошибочным было бы спросить, не могла ли фи­
ских наук» философией из ее статуса высшей судебной инстанции
лософия обменять роль указывателя места на роль блюстителя места­
выводились также и функции общей ориентации. И если она теперь
некоего держателя места для эмпирических теорий с сильными универ­
слагает с себя роль судьи в делах культуры точно так же, как и в де­
салистскими притязаниями, попытки которых все вновь и вновь пред­
лах науки, не отказывается ли она тем самым вдобавок еще и от той
принимаются продуктивными головами в частных дисциплинах. Это в
соотнесенности с тотальностью, на которую она могла бы и должна
первую очередь относится к использующим метод реконструкции на­
была бы опираться 13 качестве «хранителя рациональности»?
укам, которые исходят из дотеорегического знания компетентно судя­
Однако с культурой в целом дело обстоит точно так же, как и с на­
щих, действующих и говорящих субъектов, а также из транслируемых в
уками; культура не нуждается ни в каком обосновании и ни в каком
культуре систем знания для того, чтобы выявить предположительно все­
распределении по разрядам. В эпоху модерна начиная с XVIII столе­
общие основания рациональности опыта и суждения, действия и язы­
тия ею были порождены из самой себя как раз те структуры рацио­
кового взаимопонимания. Вполне ощутимая поддержка в этом может
нальности, которые Максом Вебером совместно с Эмилем Ласком
быть оказана умеренными в своих притязаниях трансцендентальным и
были обнаружены и описаны в качестве ценностных сфер культуры.
диалектическим способами обоснования; ведь на них могли бы все еще
С возникновениемсовременной науки, позитивного права и выво­
опираться те гипотезы, реконструкции, которые подлежат дальнейшей
димых из принципов светских этик, с возникновением ставшего авто­
переработке в эмпирических контекстах. Примеры такого вовлечения
номным искусства и институционализировавшейсяискусствоведческой
философии в научную кооперацию я наблюдаю повсеместно там, где
критики вы кристаллизовались сами по себе и без содействия филосо­
философы заняты в качестве разработчиков теории рациональности, не
фии вышеуказанныетри момента разума. Равным образом не прибегая
выдвигая никаких фундаменталистских и уж тем более всеобъемлюще­
к руководствусо стороны критики разума, учатся сыновья и дочери мо­
абсолютистских претензий. Они работают тут, напротив, в фаллибили­
дерна тому, как им продолжатьдалее усовершенствованиекультурного
стическом" осознании того факта, что отныне того, на что некогда счи­
наследия, расщепляя его в соответствиис каким-либоодним из этих ас­
талась в одиночку способной философия, следует ожидать только от
пектов рациональности на вопросы истины, вопросы справедливости
удачного сочетания различных теоретических фрагментов.
или вопросы вкуса. Об этом свидетельствуютсами эти, в высшей степе­
Под углом зрения своих собственных исследовательских интере­
ни интересные, процессы вычленения. Науки мало-псмалуотделывают­
сов я вижу, что подобного рода кооперация намечается между иссле­
ся от элементов картин мира и отказываютсяот интерпретацииприро­
дованиями в области теории и истории науки, между теорией языко­
ды и истории в целом. Когнитивистскиеэтики исключают проблемы
вых актов и различными подходами в сфере эмпирической языковой
благой жизни и сосредоточиваютсяна строго деонтических, поддаю­
прагматики, между теорией неформальной аргументации и различ­
щихся обобщениюаспектах, так что от благого в наличии остается толь­
ными подходами к исследованию аргументации естественной, меж­
ко справедливое, А ставшее автономным искусство настаивает на все
ду когнитивистскими этиками и психологией развития морального
более и более чистом выражении фундаментальногоэстетическогоопы­
сознания, между философскими теориями действия и исследовани­
та, в котором деконцентрированная,изъятая из пространсгвенно-вре­
ем онтогенеза деятельностных компетенций.
менных структур повседневностисубъективностьвступает в общение
372
373
Незавершенное, нерешенное
с самой собой -
Ю. Хабермас. Философия как местолюбитель и интерпретатор
субъективность освобождается тут от конвенций по­
КОГНИТивно-инструментального с мораЛЬно-практическим и эстети­
вседневного восприятия и целеполагающей деятельности, от импера­
чески-экспрессивным". По крайней мере, можно обозначить ту про­
тивов труда и практической пользы.
блему, которая встанет перед философией в том случае, если она от­
Эти примечательные односторонности, по которым распознается
кажется от роли инспектирующего культуру судьи в пользу роли
след модерна, не нуждаются ни в обосновании, ни в оправдании; но
интерпретатора и посредника. Каким образом могут быть ОТКрыты
они порождают проблему опосредования. Как может сохранить свое
герметически закупоренные в виде эксперт-культур сферы науки, мо­
единство рассредоточенный в своих моментах по различным регио­
рали и культуры и, без ущерба для их специфической рационально­
нам культуры разум и каким образом могут удалившиеся в высокие
сти, присоединены к обнищалым традициям жизненного мира таким
формы эзотерии эксперт-культуры поддерживать связь с коммуника­
образом, чтобы разъединенные моменты разума в практике повсед­
тивной практикой повседневности? Философское мышление, еще не
невной коммуникации соединились в новое равновесие?
отвратившееся от темы рациональности и еше не избавившее себя от
Здесь критика мастеров мысли могла бы в последний раз выразить
анализа условий безусловного, обнаруживает себя стояшим перед ли­
свое недоверие и задать вопрос: что дает право философу не только в
цом этой двоякой потребности в опосредовании.
недрах самих научных систем в некоторых их пунктах резервировать
Проблемы опосредования возникают в первую очередь в сферах на­
место для претенциозных теоретических стратегий, но и предлагать
уки, морали и искусства. Здесь образуются встречные движения. Так, не­
теперь к тому в придачу еще и свои услуги в качестве переводчика, по­
объективистские исследовательские подходы в гуманитарных науках, не
средничающего между миром повседневности и модернистской куль­
ставя под угрозу примат вопросов истины, утверждают значимость также
турой, изолировавшейся в своих автономных областях? Я думаю, что
и представленных в моральной и эстетической критике позиций. Так,
именно прагматическая и герменевтическая философия отвечают на
дискуссией по проблемам этики ответственности и убеждений и более
этот вопрос признанием за сообществом тех, кто кооперируется меж­
полным учетом утилитаристских мотивов в универсалистских этиках вов­
ду собой и говорит друг с другом, авторитета эпистемы. Эта практика
лекаются в игру позиции калькуляции последствий и интерпретации по­
повседневной коммуникации делает возможным притязающее на об­
требностей, принадлежащие компетенции когниции и экспрессии. Нако­
нец, для поставангардистского искусства характерна примечательная
синхрония реалистических и политически ангажированных направлений
с аутентичным продолжением классического модерна. Результатом это­
щезначимость взаимопонимание
-
и это в качестве единственной аль­
тернативы более или менее насильственному воздействию друт на дру­
га. Но так как притязания на общезначимость, которые мы связываем
в беседе с нашими убеждениями, всегда направлены за пределы соот­
го явилось окончательное препарирование своеобразия эстетического; но
ветствующего контекста, так как они всегда указывают за пределы ог­
вместе с реалистическим и ангажированным искусством на уровне изо­
раниченных в пространстве и времени горизонтов, любая домогающа­
билия форм, вызванного к жизни авангардом, вновь обретают значимость
яся согласия или репродуцирующая его коммуникация должна
моменты когнитивные и морально-практические, Создается впечатление,
опираться на потенциал осязаемых оснований, но именно оснований.
будто радикально дифференцированные в подобного рода встречных дви­
жениях моменты разума стремятся указать на некое их единство, которое,
Основания состоят из особого вещества; они вынуждают нас занимать
либо позитивную, либо негативную позицию. Тем самым в условия
разумеется, должно было бы быть вновь обретено лишь по эту сторону эк­
ориентированного на взаимопонимание действия оказывается вмонти­
сперт-культур, -
таким образом, в повседневности, а не в чем-то потус­
тороннем, на почве и в безднах классической философии разума.
В практике повседневной коммуникации когнитивные истолкова­
рованным момент безусловного. И этот момент есть то, что отличает
общезначимость, которой мы домогаемся для наших точек зрения, от
всего лишь социального признания привычной практикой". То, что
ния, моральные ожидания, экспрессии и оценки и без того уже с не­
мы считаем правомерным исходя из перспективы первого лица, яв­
обходимостью пронизаны друг другом. Поэтому процессы взаимопо­
ляется вопросом обоснованности, а не функцией жизненных привы­
нимания в жизненном мире нуждаются в культурной традиции во
чек. Поэтому существует некий философский интерес в том, чтобы
всем ее объеме, а не только в благословенных плодах науки и техни­
видеть в наших практиках социального оправдания нечто большее,
ки. Так что философия могла бы вновь сделать актуальной свою со­
чем просто сами эти практики", Тот же самый интерес кроется и за
отнесенность с тотальностью в роли обрашенного к жизненному
тем упорством, с каким философия продолжает настаивать на своей
миру интерпретатора. По меньшей мере она могла бы помочь вновь
роли хранителя рациональности -
привести в движение, подобно тому как приводят в движение упор­
ственному опыту, во все возрастаюшей степени доставляет только
но заклинивающий механизм, застопорившуюся совместную игру
одни неприятности и не дает более никаких привилегий.
374
роли, которая, знаю по своему соб­
375
Незавершенное, нерешениое
ил Фарван
«Для чего нужна филесофияь (Ю. Хабермас)
И.П. Фарман. «Для чего нужна философия?
ждал Хабермас, должны быть подвергнуты критико-реФлексивному
осмыслению не только сами эти явления, но и те традиционные мето­
ды познания, которые оказались неадекватными существенно иэме­
нившейся социальной действительности с ее историческими сдвигами,
в свете нынешних дискуссий о человеческой рациональности и ее
критериях, о социально-культурной обусловленности знания и по­
напряженностью, противоречиями.
Это прежде всего касается философии, которая апологетична
знания особый интерес представляют такие философские концеп­
по отношению к существующему и в силу этого не может претен­
ции, в которых предпринимаются попытки по-новому проанализиро­
довать на соответствие истинным целям познания -
вать взаимоотношения между познающим разумом и современным
вать правильной ориентации человека в мире и установлению под­
миром и тем самым осветить некоторые острые мировоззренческие и
линно человеческих отношений. Вместе с тем Хабермас подверг
способство­
методологические вопросы. С таких позиций могут быть рассмотре­
критике и притязания научного познания на выражение целостно­
ны работы выдающегося философа и социолога ФРГ Юргена Хабер­
го взгляда на мир, и его эффективность в качестве всеобщей мето­
маса (Jugel1 Наоеппаз, род. в 1929 г. в г. Дюссельдорфе). Виднейший
дологии на том основании, что оно опирается главным образом на
теоретик Франкфуртской школы, во многом наследовавший взгляды
логико-математический аппарат и оказывается несостоягельным в
ее основателей М. Хоркхаймера, Т. Адорно, Г. Маркузе и др., Хабер­
решении общественно-исторических вопросов, раскрытии духов­
мас немало своих работ посвятил исследованию специфики фило­
ного мира современного человека, культуры в целом.
софской мысли в условиях научно-технического прогресса, транс­
мнение основателей школы о распаде «абсолютной» философии,
Разделяя
формации связей научного познания с философией в ситуации
«устаревании»
кризиса традиционных методов познания, в том числе марксизма, а
также позитивистских и других концепций, ориентированных на ес­
теория вместо философии», Хабермас обосновал необходимость
разработки социальной философии, суть которой должна состоять не
тественнонаучную модель познания.
только в методологии, но и в социальном учении о современном
Еще в работах 60-70-х годов, принесших автору мировую извест­
ность, «Теория И практика. (<<Theorie шк! Praxis», 1964), «Техника и на­
обществе, опирающемся на широкие конкретные социальные ис­
следования. Уже в течение трех десятилетий он активно работает
в этой области, создавая теорию, которая - в отличие от логико­
ука в качестве "идеологии?» (<<TecI1l1ik цпс Wissel1scl1aft als "Ideologie"»,
1968), «О логике социальных наук» (<<Zur Logik der Sozialwissel1schaftel1»,
1979), Хабермас выявил все усиливающуюся тенденцию к превраще­
марксизма, поддерживая их лозунг «критическая
позитивистской методологии -
строится с учетом воздействия
ценностно-пракгических факторов на познавагельный процесс.
нию науки и техники, способствуюших индустриализации обществен­
Она содержит не только критический анализ современной обще­
ного труда, во всеобшую форму жизнедеятельности людей; проанали­
зировал процесс проникновения науки и техники в самые различные
ственной ситуации, но и исследование основополагающих поня­
гий критического самосознания индивида, а также ряд «проекгов»,
жизненные области, в том числе и институциональные, и указал на его
направленных на поиск социальных преобразований.
последствия, проявившиеся н том, что наука и техника приобрели но­
Так, еше в своей ранней работе «Структурные изменения обще­
вые функции: социальные, экономические и политические. Сосредо­
ственности» «<Strukturwandel der Offentlichkeit», 1962) Хабермас охарак­
точив внимание на негативных сторонах этого процесса, Хабермас раз­
теризовал кризисные тенденции в усвоении и функционировании
вил вызвавший полемику известный тезис Г. Маркузе о том, что
культуры как системы морально-правовых, образовательно-воспита­
техника и наука взяли на себя функции господствующей власти, ста­
тельных и других норм, а также поднял одну из важнейших тем соци­
ли «идеологией», что произошло слияние техники и господства, раци­
альной философии в целом: о необходимости Формирования актив­
ональности и угнетения, и обосновал вывод, согласно которому совре­
ного действия общественности как социально-правового института,
менная технология и связанный с ней прирост производительных сил
ее реполитизации -
обеспечили все расширяющиеся полномочия власти, которая посте­
ческих догм и вести открытый диалог по вопросам политической и
способности освободиться от ложных идеологи­
пенно вобрала в себя все области культуры. Хабермас обратил внима­
государственной власти, содействовать либерализации и демократи­
ние на очевидный парадокс, состоящий в том, что эта экспансия не
воспринимается как несвобода, как нечто иррациональное, посколь­
зации общественной жизни. В связи с этим особое внимание уделя­
лось проблемам эмансипации, образования, языкового общения,
ку она выступает как необходимое подчинение рациональному техни­
коммуникации, которые стали определяющими для всей философс­
ческому аппарату. В условиях «постиндустриального. общества, утвер-
кой деятельности Ю. Хабермаса.
376
377
Незавершенное, нерешенное
в свете наших сегодняшних усилий по демократизации общества
И.П. Фарман. "Для чего нужна философия?»
чие от позитивистской философии -
пытался обосновать единичное
и образования представляют интерес и работы философа, связанные
знание через познание целого. Согласно этому учению, претензия на
с его преподавательской деятельностью, а также массовым движени­
единичное знание, на безусловную истину допустима лишь в той мере,
ем студенчества -
«новыми левыми» -
в конце 60-х годов: «Студент
и политика» (в соавторстве), «Университет в демократии -
демокра­
тизация университета», «Движение протеста и реформа высшей шко­
лы». В первой обобщен проведенный совместно с коллегами опыт со­
циологического
исследования
ще невозможно никакое подлинное знание, либо возможно знание
целостного субъекта. В соответствии с представлением, что все позна­
сознания
ние есть самосознание тождественного самому себе бесконечного
идеи и проекты демокра­
субъекта, в логике Гегеля раскрываются понятия как обусловленные
политического
франкфуртских студентов, в двух других -
в какой может считаться осуществленным познание целого. Гегелевс­
кая система полностью определялась этой предпосылкой: либо вооб­
тических преобразований, а также опыт борьбы студенчества за свои
таким тождеством. Исходя из этих положений, Гегель толкует приро­
права, от нигилистических крайностей которой Хабермас, наряду с Т.
ду, мир, человеческую историю. Именно таким пониманием познания,
Адорно и Г. Маркузе, решительно отмежевался.
исходящим из тождества субъекта и объекта, он и обосновывает разум­
Общественно-политические события конца 60-х годов укрепили
ность действительного. Иначе: в гегелевской системе процесс позна­
убеждение Хабермаса в несостоятельности существующей филосо­
ния сущности совпадает с процессом создания самой этой сущности,
фии как мировоззрения; усилилось и его критическое отношение к
поскольку философ исходил из тождества мышления и бытия, что и
теории познания на современном этапе (условно он называет ее те­
определило идеалистический характер гегелевской системы.
орией модерна, при этом имея в виду и развитие научного познания в
С падением основной догмы, исторически закономерным и неиз­
Новое время вообще). Он готов отрицать ее роль и значимость на том
бежным, когда разработанные идеалистической гносеологией подхо­
основании, что уже с середины XIX в. она утратила свою самостоя­
ды к анализу действительности вступили в противоречие с практикой
тельность под напором различных «теорий наук», так что из нее по­
современного познания, на первый план выдвинулись научные тео­
чти полностью элиминировались важнейшие философские вопросы:
рии, исходящие из материалистических посылок: субъект и объект
нравственного совершенствования жизни, социально-правовых норм
стали рассматриваться как материальные системы, между которыми
и др. В работе «Познание и интерес» (<<Erkenl1tnis цпё !nteresse», 1968)
осуществляется реальная связь. Однако эти теории утратили метафи­
Хабермас подробно прослеживает процесс сведения теории познания
зический смысл единства с бытием, имели весьма различное проис­
к теории науки и усматривает его начало уже в философии Гегеля.
хождение и результаты, выраженные в форме систематизированных
Поскольку приводимый текст посвящен вопросам, связанным с этой
с разных точек зрения и теоретически обусловленных, опосредован­
концепцией, остановимся на ней несколько подробнее.
ных опытных знаний, которые уже не могли претендовать на целос­
В немецкой классической философии, отмечает Хабермас, сложи­
тность. Ввиду этого в современной теории познания резко встала
лось понятие, в сущности, необусловленного познания, в котором
проблема соотношения эмпирического и теоретического и способно­
тождество субъекта и объекта является необходимым условием суще­
сти последнего адекватно отражать действительность.
ствования истины. У Канта проблема обоснования знания решалась
Хабермас считает, что и марксизм с его критицизмом, будучи
исходя из обусловленности познания структурой индивидуального со­
главным образом экономическим учением, также не способствовал
знания. Его последователи развили его мысли, в результате чего ока­
развитию современной теории познания. Более того, Маркс говорил о
залось, что субъект может познать в полной мере лишь себя. Гегелев­
процессе «упразднения философии» В смысле его практического осуще­
ская система претендовала на знание целостности и представляла
ствления, который сейчас дошел до утраты им собственного предмета,
диалектику целостности, но это было возможно только на основании
поскольку историческое развитие перефразировало основной вопрос
того, что суть познавательного процесса в ней усматривалась в само­
философии: вместо ответа на вопрос о соотношении бытия и сознания
сознании абсолютного духа, а в связи с этим мистифицировались и
требуется ответ на вопрос, почему они таковы. Это обстоятельство, по
познавательные интенции в целом: они оказывались направленными
мнению Хабермаса, коренным образом меняет и назначение филосо­
на мир, понятый не как объективная реальность, а как продукт объек­
фии, и направление познавательного процесса, которые должны стать
тивного духа. Таким образом, в соответствии с общими гносеологичес­
критической социальной теорией.
кими установками процесс развития познания истолковывался в ней
Много интересных соображений по этому поводу Хабермас выс­
идеалистически. Однако Хабермаса интересовала не исторически из­
казал в книге «Философско-политические профили- (<<Philosophisch-
жившая себя догма, а то, каким образом немецкий идеализм -
politische Ргойю», 1971), посвященной памяти Т. Адорно и содержа-
378
в отли-
379
И.П. Фармаи .• Для чего нужна философия?»
Незавершенное, нерешенное
щей очерки о таких выцаюшихся представителях «большой», по сло­
реса, все активнее обрашающегося к человеку, его личностномуаспек­
вам автора, философии, как М. Хайдеггер, Ф. Шеллинг, Г. Марку­
ту, и пытается раскрыть те социальные механизмы, которые определят
зе и др., ставивших вопрос: «Для чего еще нужна философия?»
Сам Хабермас, отвечая на этот вопрос, разработал несколько. кон­
1.
его мировоззрение. Так, в работах 80-х годов Хабермас развивает «те­
орию коммуникативногодействия» (в 2 т., одноименного названия), в
цепций, основные положения которых можно свести к следующему. На
основе которой лежит философское и социологическое исследование
основе «пересмотра» марксистской диалектики производительных сил и
«опыта непосредственной коммуникации» (одно из ключевых понятий со­
производственных отношений он выдвинул про грамму преобразования
циальной философии Хабермаса). Анализируя соотношение личных и
исторического материализма, исходя из того что открытые марксизмом
общественных интересов -
диалектика базиса и надстройки, а также некоторые другие закономер­
во все времена, -
ности исторического процесса в современных условиях «не работают».
один из важнейших философских вопросов
он предпринимает попытку выйти на новый позна­
вательный опыт путем, с одной стороны, более глубокого изучения ин­
Производительные силы стабилизируют систему и утрачивают значение
терсубъективной индивидуальности, с другой -
революционного фактора; производственные отношения уступают ме­
го функционирования личности в свободных ассоциациях общественности,
возможности активно­
сто могущественному аппарату, который и управляет не только произ­
в деятельности которых, в свою очередь, и может находить свою реали­
водством, но и обществом в целом. Не экономика является базисом, оп­
зацию коммуникативная практика образования, мнений, воли и т.д.
ределяющим характер надстройки, напротив, политика управляет
Общество, интегрированное не рынком, а такими ассоциациями, мог­
экономикой. С учетом этих радикальных сдвигов Хабермас и выдвига­
ло бы стать политически активным и в то же время свободным от гос­
ет свои «проекты. интерпретации общественного развития посредством
подства, считает Хабермас.
категорий «труд» (или «целерациональное действие»
и «интеракиия»,
В 1989 г. Ю. Хабермас, выступающий с лекциями во многих уни­
понимая под первой абстрактно-инструментальное и стратегическое
верситетах мира, сделал несколько докладов в Москве, пользовав­
действие (в любой системе, в отличие от марксистского понимания
шихся большой популярностью. Переводы книг философа у нас, к
труда), под второй -
сожалению, не изданы. Заинтересовавшихся его личностью и творче­
сферу коммуникации, взаимодействия личностей,
языкового общения и т. д. Усилия Хабермаса направлены также на по­
ством мы отсылаем к немногим имеющимся публикациям на русском
иски новой рациональности, но не в сфере науки и техники, а в сфе­
ре «интеракции». Раскрывая новые условия и роль человека в совре­
языке: «Понятие индивидуальности». Доклад на XVIII Всемирном
философском конгрессе «<Вопросы философии». 1989. NQ 2), «Фило­
менном мире, Хабермас апеллирует к критическому самосознанию
софский спор вокруг идеи демократии» (В сборнике «Гуманизм, на­
индивида; активно полемизируя с позитивистами, предлагает объеди­
ука, техника». М.,
нить познание и «эмансипаиионный интерес. в его гуманистическом по­
Хайдеггере (1989). И нтервью: «Философ -
нимании с целью исследования перспектив более удачной, истинной
(<<Вопросы философии»,
жизни. Отсюда и его обращение к нетрадиционной методологии -
гер­
меневтике, саморефлексии, психоанализу. [См. его работы «Проблемы
1990. Ч. 1), предисловие к книге В. Фариеса о М.
диагност своего времени»
1989. NQ 9); «Модерн - незавершенный про­
ект» (е Вопросы философию), 1992. NQ 4); «Демократия. Разум. Нрав­
ственность: Московские лекции и интервью». М., 1995.
легитимизации в условиях позднего капитализма» «<Legitimationspгoblel1lc
пп Spiitkapitalismus», 1973), «К реконструкции исторического материализ­
ма» (<<Zur RekonstruktiOI1 des historischen Матепайзтпцв», 1976).]
Хабермас ищет новые подходы к решению стоящих перед обществом
задач, прежде всего социальных, которые «чисто') научным путем не ре­
шаются. В связи с Этим он предлагает обратиться не только и не столько
к так называемому специальному знанию, сколько к сфере культуры в
целом. Он обосновывает требование рассматривать общество не как об­
щественно-экономическую формацию, а как социокультурный фено­
мен, который может быть адекватно интерпретирован посредством нрав­
ственно-социального
анализа.
Хабермас,
говоря
его
словами,
доказывает «теоремы') новых возможностей, позитивных альтернатив,
связанных в изменением социально-культурной структуры. Он высту­
пает за формирование нового типа познания и познавательного инте-
380
Примечания
Доклад на конгрессе Международного гегелевского общества. Шгуггарт, июнь 1981.
I «Критика
... которая заимствует все решения из основных правил, ею же самой
и вводимых. и чей авторитет никем не может быть оспорен, дает нам покой за­
коносообразного состояния, в котором все наши споры мы не можем вести ина­
че, как только посредством судебно-процессуального их разбирательства), (Кант
И. Критика чистого разума. В 779).
2 Rorty
R. Оег Spiegel der Nашг. Fr./al1l Main. 1981. 424 [.
3 Рорти одобрительно перефразирует мнение Эдуарда
Целлера. «Гегельянством фило­
софия изображалась в качестве дисциплины, которой иные дисциплины каким-то об­
разом не только усовершенствовались, но и проглатывались вместо того, чтобы быть
ею обоснованными. Вдобавок к тому философия была преврашена им в нечто слишком
популярное, важное, интересное для того, чтобы она могла быть действительно про-
381
Незавершенное, нерешенное
фессиональной; оно требовало от профессоров философии воплощения мирового духа,
а не просто лишь работы по их "специальности", (Оег Spiegelder NatLlf. S. 153).
С. Кагеропеп шк! tгаl1szепdСl1tаlc Лl"glllПСl1tаtiiОI1. Fг./аlП Маш. 1981. Кар. IY. 182
ПО.; Витек А. Ап, «Тгапвхепоепга!» 11 Hal1dbllCl1 pl1ilosopllischcI" GГlll1dЬеgгiffе. Rd. 5. Мйпспеп.
1974. J 524 ff.
4 SCllOI1l"icI,
5 Gethmann
б.Е, Hegse/mann R. Das ProbICI11 del' ВеgГЙl1dlll1g zwischel1 Dezisiol1isl11l1s lIl1d
Рцпёагпепгайвпшв 1/ Z. allgel11. W. Тпеопе VIlJ. 1977. 342 п.
6 А/Ьа! Н. Тгаktаt Liber kritisclle. Verl1l1tt. TLibil1gel1. 1975.
Lenk Н. Philosophische LоgikЬеgГЙl1dLlIlg шк! гапопа'ег KritiziSl1ll1s // Z.f.pllilos. Forschg.
7
24. 1970. 183 ff.
, Kesserling Th. Entwicklung und Widersprllch. Ein VergJeich zwischen Piagets gel1etischer
Erkenntnistheorie ul1d Hegels Dialektik. Fг./аl11 Маш, 1981.
• Одно из основополагающих понягии философской герменевтики Х.-Г. Гадаме­
ра, не поддаюшееся адекватному переводу на русский язык, подобно тому, как не
поддается переводу, например, хайдеггеровское понятие «Oa-seill». - Прим. пер.
10
Rorty R. Оег SpiegeI der Nаtш. S. 402. В оригинале сказано: «Sayil1g SОll1еtlliпg ... is
пот always sауiпg how thiпgs агея (Рпйозорлу апп tlJe Mirror of Natllre. Рriпсеtоп, 1979.
Р.371).
11 Понятие «консенс.
(совместно с его антонимом, понятием «диссенс») является
одним из ключевых понятий концептуального аппарата «теории коммуникативно­
го действия», разрабатываемого Ю. Хабермасом начиная с 80-х годов. - Прим, пер.
12 Rorty R. Оег Spiegel der NattlГ. S. 418.
13
Аллюзия на фаллибилизм (учение о погрешимости), одну из фундаментальных
гносеологических установок, при сущую как аналитической традиции в целом,
так и критицизму К. Поп пера в частности. Подобного рода «точечные вкрапле­
ния» обширного философского фона в отдельные фразы вообще свойственны
философскому стилю Хабермаса последних лет. - Прим. пер.
14
Spaemann R. Оег Streit der Рпйозорпеп !! Н. Liibbe (Hrsg.). WOZH PhiIosophie?
Вегliп. 1978. S. 96.
1;
Habennas J. Die Modeme -
Fг./аш Маш. 1981. 444 fI
16
17
ein unvollel1detcs Projekt 1/ Клеще politische Schriftel1 I-IV.
Vgl. Habermas J. Тпеопе des kOll1ll1l1l1ikativel1 Напёешэ. Bd. 1. Fr.(am Main, 198!.
Rorty R. Оег Spiegel der NattlГ. S, 422.
382
Часть жизни как таковой
Мераб Мамардашвили
Феноменология - сопутствующий момент
всякой философии
я начну с такого утверждения, что феноменология, очевидно, есть
момент всякой философии. И в этом смысле философия является как
бы бесконечной культурной формой. То есть она содержит в себе не­
которые уже заданные ее целостностью моменты или зерна, которые
могут когда-то и кем-то выявляться, развиваться с помощью поня­
тий, но сами возможности этого развития будут содержаться уже в
самом факте конституирования философии. И эта ее живая непре­
рывность не зависит от знания тех или иных существующих источни­
ков. Приведу пример.
Возьмем кантовскую проблему, имея в виду именно этот указан­
ный феноменологический момент. Я сформулирую ее очень грубо:
если разумом можно задавать первопонятие, то мы погибли. Иными
словами, если мы можем бытийные определения получать из мышле­
ния, из понятий, то эти бытийные определения будут определения­
ми и представлениями одного-единственного мира. Причем такого,
в котором будет отрицаться как раз сам факт существования моего
живого восприятия меня как мыслящего существа, стремящегося к
тому, чтобы осуществить когитальный акт: я мыслю, я существую. В
смысле Декарта. Отсюда вся проблема антиномий у Канта с его
стремлением к осуществлению именно этого самодостоверного и
единственно важного для философа акта «я есмь».
Но при этом я хотел бы сказать, что сам Кант отнюдь не опирался
непосредственно на Декарта, не исходил из этой его формулы. Воспро­
изводя картезианскую революцию в самоопределении мысли, Кант
воспринимал Декарта, скорее, как автора субъективного идеализма,
как автора доказательства существования внешнего мира исходя из
собственного существования. Более того, основную проблему Канта,
которую я перед этим сформулировал, можно переформулировать и
так: существует ли причинная связь между А и Б в общем виде? А
это -
тоже декартовская проблема. Проблема отсутствия непрерыв­
ности жизненного времени, или теория дискретности временных мо­
ментов. Невытекания из предыдущего момента никакого следующе­
го. Ну, например, если я добр сегодня, то это не причина того, что я
25-3436
385
Часть жизни как таковой
М. Мамардашвили. Феноменология -
сопутствующий момент всякой философии
буду добр завтра. Или если я добр сегодня, то это не следствие моей
перейти к более личному: скажем, то, что я знаю о феноменологии, в
доброты вчера. Как говорил Декарт, на воспроизводство субстанции
смысле проблемы, у меня совсем не из Гуссерля. И неважно, знал ли
нужна не меньшая сила, чем на ее творение. Это знаменитая теория
я о том, что в других понятиях все это делалось уже у Гуссерля. Очевид­
непрерывного творения мира, творения так называемых вечных и не­
но, живое существование мысли не зависит от того, знаю ли я ее тексто­
подвижных истин, что, казалось бы, является парадоксом, ибо если
логически или нет. Опять же согласно тому правилу, что текст читает­
истины вечны и неподвижны, то они не могут твориться.
ся только текстом; то есть как раз филологически его нельзя было бы
Так вот, эту декартовскую проблему Кант берет у Юма, считая ее
прочитать. Очевидно, я тоже строил какой-то свой текст и должен был
Юмом сформулированной великой задачей и совершенно не видя ее
неминуемо его строить, чтобы таким образом прочитать то, что уже есть
у Декарта, хотя, повторяю, это основная декартовекая проблема. Это
в философии. И это естественно, ибо речь идет о феномене, о феноме­
говорит о том, что уже существует культурный код в философии, не­
нальной материи мысли, как она (снова и снова) рождается в собствен­
зависимый от знания источников и зависимый лишь от появления
ном воплощающем существовании человека мысли.
феномена личности, без которого философия невозможна, а феномен
Вообще мне кажется, что в нашу философию феноменологические
личности, в свою очередь, означает воспроизводство в точках инди­
проблемы вошли независимо от освоения нами Гуссерля. Они вошли,
видуального человеческого существования именно вот этого постро­
скажем, через то смещение всей проблематики философии, которое в
ения самого себя вокруг несомненного невербального существования
хх в. наблюдается совершенно отчетливо, к проблематике, которую я
своего мыслящего состояния в мире, о котором я говорил в связи с
бы условно назвал «проблематикой тела», и толчок к этому дал в свое
постулатом «я мыслю, Я существую», осуществляющим фактически
время Маркс. После Маркса (кстати, через Маркса у нас это и шло, у
онтологическое бытийное укоренение сознания (представляющееся
меня во всяком случае) философия сместилась к интуиции «тела», то
«онтологическим доказательством» бытия Божьего). В не завершае­
есть предметно-деятельных структур, «предметностей мысли') как жи­
мый без этого мир (в том числе в причинную связь А -
Б) вписыва­
вой, внементальной реальности души. Это и означало интуитивное
ется человек; в нем должно быть для него место, место для его онто­
понимание того, что в мире существуют структуры, размерно большие
логически завязывающего акта. А потом оказывается, что это
или бесконечно меньшие, чем двумерное целесообразное рациональ­
включение и есть место, на котором можно расположить, вместить
ное действие. Ее ино- и многомерность не могли быть представлены
мир (например, на «врожденных идеях»).
на линейной плоскости этого последнего, то есть действия, разлагаю­
Следовательно, если существует такой феномен, как лицо (в отли­
щего, воссоздающего мир по модели, или модулю, сознанием и волей
чие от вещи), то мы должны предположить, что этот феномен и свя­
управляемой связности целей и средств, где все сочетания элементов
занная с ним философская культура имеют некоторый бесконечно
и последовательностей между ними не ускользают от рефлексии чело­
открытый код. Не замкнутый, состоящий из конечного (сколь угод­
века. Но, собственно говоря, именно это толкование рациональности
но большого) числа элементов, а открытый. И это важно, поскольку
как раз и проникло в социологию, И повсюду (хотя в самой филосо­
культуры, имеющие такой открытый код, выполняют некоторый он­
фии, если принять во внимание то, как я определил Канта жило со­
тологический закон, который можно сформулировать так: текст (а
всем иное понимание рациональности). Так же, как и декартовское
кстати, код есть онтологический текст сознания), всякий текст может
понимание рациональности иное. То есть сама философия всегда от­
читаться только текстом. Отсюда и идея непрерывного, снова и сно­
лична от своих собственных культурных эквивалентов, посредством
ва возобновления, рождения у Декарта и априорно-синтетической
которых она получает хождение и распространение в том или ином
«добавки» у Канта. То есть, чтобы прочитать то, что есть в коде, нуж­
обшестве или в той или иной культуре.
но самому строить текст. Например, в связи с тем, что говорилось о
Выделение же того, что я условно назвал «деятельно-предметны­
Гуссерле, несомненно, что текстом, читающим текст, у Гуссерля была
ми образованиями» (возможны и другие термины), означает указание
та форма (или конструкция, архитектоника), которая выступала у
на включенность, имплицированность в мысли некоторых целостно­
него как представление о внутреннем времени. Это был некоторый
стей, обладающих самодеятельностью, своей размерностью не совпа­
формализм, посредством которого можно было рождать мысли, про­
дающих с модулем рационального действия и уходящих в какие-то
читавшие текст. Без него нельзя было бы прочитать текст. А прочи­
глубины, объемы; именно они требуют какой-то феноменологичес­
танное уже существовало (повторяю, независимо от анализа и знания
кой процедуры. Ибо все они опосредуются некоторым собственным
философского источника), существовало необратимо так, что нельзя
(этого, конкретного, индивидуального человека) первичным вопло­
было мыслить, как если бы Декарта, например, не было. Ибо, если
щающим существованием.
386
25'
387
Часть жизни как таковой
М. Мамардашвилн. Феноменологня - сопутствующий момент всякой философии
Это уже собственно феноменология. Мне кажется, любая феноме­
показывает (это было известно еще Платону), что вся проблема и со­
нологическая проблема всегда есть возрождение исходной ситуации
стоит в том, чтобы к моменту события, к моменту встречи, которая
мыслителя. Ведь когда я говорю, что феноменологическая мысль свя­
может быть только удачей, то есть к моменту «кайроса», Я должен
зана с каким-то «телом», то Я говорю тем самым, если воспользовать­
быть другим, чем был до него. Поэтому Кант и предупреждает, что
ся выражением Гёте, что всего мышления недостаточно для мысли. То
причинная связь в мире есть всегда лишь мое представление. А утвер­
есть ситуация мысли всегда есть ситуация добавления к логическому
ждение, что мир может задаваться первопонятием, означает, что он
акту мышления некоторого независимо от него данного фактическо­
был бы не представлением, а самим миром, и к тому же неминуемо
го основания. Добавляемая фактичность, или проблема синтеза, как
одним, в котором, скажем, понятия пространства и времени совпада­
говорил Кант. Существование в мышлении таких образований, кото­
ли бы с реальным пространством и временем, и тогда в таком мире не
рые суть фактические данные, ниоткуда не выводимые и неразложи­
мые. Например, чистая форма созерцания, которую можно лишь при­
было бы места для акта мысли, венчающего собой феномен свободы.
Ибо пространство для прорыва в свободу существует лишь там, где
нять. Или -
то, что называется разумом,
есть зазор; тот зазор, который я назвал бы punctus cartesianus. Имен­
поскольку разум есть прежде всего практический разум, согласно Кан­
но зазор между первым шагом творения и вторым шагом воспроиз­
в более широком смысле -
ту. То есть существование таких образований, которые, с одной сторо­
ведения, на который нужна сила не меньшая, чем на акт творения.
ны, разумны, ну, так же как все примеры третьих субстанций, как не­
То, что после воспроизведения, повторяю, не вытекает ни дедуктив­
которые истинные мысли соединения тела и души. Они разумны, но
но, ни физически из предшествующего момента.
получить их, с другой стороны, логически мы не можем, ибо наталки­
Итак, возвращаясь к кантовской формулировке, я бы сказал, что
ваемся неминуемо на антиномии, на логические противоречия, имея
мир или бытие всегда должны нами фиксироваться как неустранимые,
в исходном начале несовместимые неоднородности.
но и не требующие в то же время нашего познания из некоего неопре­
Следовательно, всякий действительно исполненный акт мысли
деленного «икс», который определяется каждый раз в зависимости от
можно рассматривать как событие. Событие, отличное от своего же
того, каково добавление. То есть от того, какой произошел синтез. Ни­
собственного содержания. Помимо того что мысль утверждает какое­
какие продукты синтеза не совпадают или не изоморфны этому «иксу').
то содержание, сам факт утверждения и видения этого содержания есть
Поэтому мы должны его все время сохранять, помнить о нем (что,
событие. Событие мысли, предполагающее, что я, как мыслящий, дол­
кстати, означает помнить... будущее). Это знаменитая «вещь В себе»,
жен исполниться, состояться. Причем элементом такого события яв­
или неопределенная бесконечность, которая должна фигурировать по­
ляется, например, и то, что Кант называет чувством разума. Казалось
стоянно на фоне нашей мысли, потому что определенность последней,
бы, странная вещь. Или, кстати, у Пруста потом появится такая заме­
как уже сказано, всегда есть только там, где неопределенная бесконеч­
чательная оговорка: он назовет разум бесконечным чувствованием.
ность определилась синтетически, добавлением. А это добавление в
Очень странно, почему разум -
разных мирах разное. Следовательно, человек, который способен фик­
чувствование? Обычно мы различаем
эти вещи. А оказывается, здесь имеется в виду как раз то событийное
сировать себя как деятельное событие в мире, венчающее свободу,
измерение, измерение вот этих событий порядка мысли, в котором со­
должен быть способен одновременно к феноменологической редук­
стояния мысли, случаясь, не могут быть тем не менее сымитированы,
ции. То есть к придерживанию всех своих актов с тем, чтобы избавить­
искусственно повторены и продлены мыслью и являются в этом смыс­
ся от конкретных определений того или иного мира -
ле абсолютными. Абсолютная индивидуальность! И вот такого рода
ких, социологических и т.д. И В этом смысле проблема феноменологии
психологичес­
индивидуальность и составляет, как мне кажется, феноменологичес­
для меня есть проблема чистой мысли, которой присущ вот этот скан­
кую проблему. Является вечной проблемой, существующей в филосо­
дал фактичности разума. Не фактов как таковых, о которых разум что­
фии и потребовавшей в ХХ в. специальной техники для того, чтобы
то говорит, а скандал фактичности самого разума. Ибо он всегда так
возродиться. Эта последняя и стала называться феноменологией уже в
или иначе связан с независимым добавлением, с разрешенной неопре­
узком, специальном смысле этого слова.
деленностью, а не с логическим имманентным мышлению и миру оп­
Чтобы пояснить сказанное с позиций теперь уже гуссерлевской
ределением, и мыслить мы можем только на постоянном фоне этой
феноменологии, обратимся вновь к тому, что я сказал вначале. А
неопределенности. На фоне того, что полагается миром в себе, вещью
именно: если бы мир задавался понятием, то мы бы погибли. Что это
в себе или деятельностью в себе.
значит? Это значит, что мы никогда бы не могли быть другими.
Но если это так, то тогда из подвеса любых предметных представ­
Прежде всего. А феноменологическое наблюдение над мышлением
лений (а они должны быть подвешены, потому что я мыслю, только
388
389
Часть жизни как таковой
М. Мамардашвили. Феноменология -
сопутствующий момент всякой философии
Сознание и цивилизация
находясь в мысли. Т.е. в «топосе» мысли) Я не могу еще с третьей ка­
кой-то стороны, с внешней этому позиции посмотреть на себя, вы­
полняющего акт мысли. Если я нахожусь в мысли, то я мыслю о мыс­
ли и ни о чем другом. Это некая беспредметная и бессубъектная
Тема, вынесенная в заголовок, конечно, очень многозначна, вызыва­
мысль. И она -
ет обилие ассоциаций, но для меня она конкретна и связана с ощу­
условие экзистенциального акта человеческого суще­
ствования как возможного события в мире. И она же -
основание
щением современной ситуации, которая меня беспокоит и в которой
трансцендентального среза мира или трансцендентального сознания,
я вижу черты, похожие на какую-то структуру, могущую оказаться
с позиций которого мы рассматриваем говоримое как возможность
необратимой и этим вызывающую у меня ужас, но и одновременно
того мира, о котором говорится. И где источники наших теоретичес­
желание подумать, увидеть за этим какой-то общий закон. И вот со
ких представлений и источники опыта совпадают. Или, вернее, где
смешанным чувством ужаса и любопытствующего удивления я и хочу
теория и опыт имеют один и тот же источник. Ибо нечто нельзя ис­
высказать свои соображения на этот счет.
пытать эмпирически человеку как конечному, особому существу (на­
Чтобы задать тон размышления, можно так охарактеризовать их
пример, и сама чистая мысль не является представимым реальным
нерв. У меня ощущение, что среди множества катастроф, которыми
или психологическим состоянием или переживанием какого-либо че­
славен и угрожает нам ХХ в., одной из главных и часто скрытой от
ловека), не имея конструктивных приставок для опыта (а не опыта).
глаз является антропологическая катастрофа, проявляющаяся совсем
В этом смысле чистая мысль никакого отношения к особой природе
не в таких экзотических событиях, как столкновение Земли с астеро­
человека не имеет. Кант, в частности, говорил, что физика есть не
идом, и не в истощении ее естественных ресурсов или чрезмерном
опытное исследование, а исследование для опыта, имея в виду, что
росте населения, и даже не в экологической или ядерной трагедии. Я
она есть создание конструкций, посредством которых впервые мы
имею в виду событие, происходящее с самим человеком и связанное
можем испытать то, чего без них никогда не могли бы испытать как
с цивилизацией в том смысле, что нечто жизненно важное может
эмпирические человеческие существа в своем опыте. В культуре в
необратимо в нем сломаться в связи с разрушением или просто отсут­
широком смысле таковыми являются, например, символические кон­
ствием цивилизованных основ процесса жизни.
струкции. Скажем, конструкция, заданная символом бескорыстной
любви или чистой веры и т.д. В самом деле, ведь чистая вера невоз­
Цивилизация -
весьма нежный цветок, весьма хрупкое строение,
и в ХХ в. совершенно очевидно, что этому цветку, этому строению,
можна как реальное психологическое состояние какого-либо челове­
по которому везде прошли трещины, угрожает гибель. А разрушение
ческого существа. Так же как невозможна и бескорыстная любовь. И
основ цивилизации что-то производит и С человеческим элементом,
тем не менее мы живем в поле, сопряженном с этими символами,
с человеческой материей жизни, выражаясь в антропологической ка­
про изводящими в нас человеческие состояния, в том числе и беско­
тастрофе, которая, может быть, является прототипом любых иных
рыстной любви, чистой мысли и т.д, Поэтому Я И начал свое выступ­
возможных глобальных катастроф.
ление с определения философии как формы, позволяющей нам ис­
Она может произойти и частично уже происходит в силу наруше­
пытать то, что без нее мы не могли бы испытать. То есть РОЖдаться
ния законов, по которым устроены человеческое сознание и связан­
второй раз, согласно древнему символу «второго РОЖдения».
ная с ним «пристройка», называемая цивилизацией.
Когда в списке глобальных катастроф, составленном знаменитым
писателем-фантастом А. Азимовым, я нахожу среди десятка катастроф
возможное столкновение Земли с «черной дырой», то невольно думаю,
что подобная дыра уже существует, причем в весьма обыденном, хоро­
шо известном нам смысле. Что мы довольно часто в нее ныряем, и все,
что, пройдя ее горизонт, попадает в нее, тут же исчезает, становится
недоступным, как и полагается в случае встречи с «черной дырой».
Очевидно, существует какая-то фундаментальная структура сознания,
в силу чего наблюдаемые разнородные, внешне друг с другом никак не
связанные микроскопические, макроскопические и космические явле­
ния предстают как далеко идущие аналогии. В каком-то смысле эти
явления можно рассматривать как метафоры свойств сознания.
390
391
Часть жизни как таковой
Этими метафорами «недоступности», «исчезновения» «экраниро­
вания» я и воспользуюсь для пояснения своих мыслей. Но сначала
М. Мамардашвили. Феноменология -
сопутствующий момент всякой философии
когда не доходит. Эти связки стихотворения в том или ином виде бу­
дут проступать в дальнейшем изложении.
приведу одно стихотворение Г. Бенна в фактически подстрочном
моем переводе. Глубина прозрений этого поэта связана с реальнос­
Приицип трех «K~
тью самолично проделанного и изнутри пережитого им опыта жизни
в условиях определенной системы, опыта, который в принципе отсут­
Все последующее я сконцентрирую вокруг определенного принципа,
ствует у внешнего, удаленного наблюдателя. Но вот какова судьба
позволяющего охарактеризовать, с одной стороны, ситуации, которые
этого «внутреннего знания» и носителя его
-
человека
-
в стихотво­
рении, которое не случайно называется «Целое»:
я назову описуемыми или нормальными (в них нет мистики «целого»,
фигурирующей в стихотворении, хотя они представляют собой цело­
стности), а с другой -
Часть в опьянении была, другая часть -
в слезах,
В какие-то часы- сиянье блеска, в другие В одни -
все в сердце было, в другие ж -
Бушевали бури -
тьма,
грозно
какие бури, чьи?
ситуации, которые я назову неописуемыми,
или «ситуациями со странностью». Эти два типа ситуаций родствен­
ны или зеркально взаимоотобразимы, в том числе и потому, что все,
в них происходящее, может выражаться одним и тем же языком, то
есть одним и тем же составом и синтаксисом предметных номинаций
(наименований) и знаковых обозначений. «Внутреннее знание» есть
Всегда несчастлив и редко с кем-то,
и в том и в другом случае. Однако во втором случае оно вырождает­
Все больше был укрыт, раз в глубине варилось это,
ся фактически в систему самоимитаций. Язык хотя и тот же, но мер­
Н вырывалися потоки, нарастая, и все,
твый (<< ••• дурно пахнут мертвые слова», -
Что вне, к нутру сводилось.
писал Н. Гумилев).
Неописуемые (не поддающиеся описанию) ситуации можно на­
звать и ситуациями принципильной неопределенности. При обособ­
Один сурово на тебя глядел, другой был мягок,
лении и реализации этого свойства в чистом виде они как раз и яв­
Что строил ты, один то видел, другой -
ляются теми «черными дырами», в которые могут попадать целые
Лишь то, что разрушал.
народы и обширные. области человеческой жизни.
Но все, что видели они, -
виденья половинки:
Принцип, который упорядочивает ситуации этих двух типов, я назо­
ву принципом трех «К» -
Ведь целым обладаешь только ты.
Картезия (Декарта), Канта и Кафки. Первое
«К,) (Декарт): в мире имеет место и случается некоторое простейшее
Сперва казалось: цели ждать недолго:
и непосредственно очевидное бытие «я есть». Оно, подвергая все ос­
Н только ясной будет вера впредь.
тальное сомнению, не только обнаруживает определенную зависимость
Но вот предстало то, что должно было,
всего происходящего в мире (в том числе в знании) от собственных дей­
Н каменка теперь из целого глядит:
ствий человека, но и является исходным пунктом абсолютной достовер­
Ни блеска, ни сияния снаружи,
ловек -
Чтоб напоследок приковать твой взор -
и есть возможность и условие мира, который он может понимать, в ко­
Гологоловый гад в кровавой луже,
тором может по-человечески действовать, за что-то отвечать и что-то
Н на реснице у него слезы узор.
знать. И мир, следовательно, создан (в смысле своего закона становле­
ности и очевидности для любого мыслимого знания. В этом смысле че­
существо, способное сказать «я мыслю, Я существую, я могу') -
ния), и дело теперь за тобой. Ибо создается такой мир, что ты можешь
Завершающий образ этого стихотворения и его внутренние связ­
ки вьются вокруг «целого» или ощущения «целого», переживаемого
мочь, каковы бы ни были видимые противо-необходимости природы,
стихийно-естественные понуждения и обстоятельства.
поэтом как особое возвышенное умонастроение и владение сутью
В этих формулировках легко узнается принцип «cogito, ergo зит»,
мировой тайны, что я и называю недоступным удаленному, внешне­
которому я придал несколько иную форму, более отвечающую его дей­
му наблюдателю «внутренним опытом') особого рода странных сис­
ствительному содержанию. Если принцип первого «К,) не реализуется
человек, его носитель, недосту­
или каждый раз не устанавливается заново, то все неизбежно заполня­
пен и самому себе. Ибо, в сущности, человек не весь внутри (в теле,
ется нигилизмом, который можно коротко определить как принцип
мозге, мысли) и идет к самому себе издалека и в данном случае ни-
«только не я могу» (могут все остальные -
тем, в котором
-
и в этом все дело
-
392
393
другие люди, Бог, обстоя-
Часть жизни как таковой
тельства, естественные необходимости и т.д.). То есть возможность
М. Мамардашвили. Феиоменология -
сопутствующий момент всякой философии
тов (предметных соответствий) не выполняется все то, что задается
связана в таком случае с допуском некоторого самодействующего, за
вышеназванными двумя принципами. Это вырожденный, или регрес­
меня работающего механизма (будь то механизм счастья, социально­
сивный, вариант осуществления общего К-принципа -
го и нравственного благоустройства, высшего промысла, провидения
туации, вполне человеко-подобные, но для человека в действитель­
и т.д.). А принцип cogito утверждает, что возможность способна реали­
ности потусторонние, лишь имитирующие то, что на деле мертво.
«зомбиь-си­
зоваться только мной при условии моего собственного труда и духов­
Продуктом их, в отличие от Ното sapiens, то есть от знающего доб­
ного усилия к своему освобождению и развитию (это, конечно, труд­
ро и зло, является «человек странный», «человек неописуемый».
нее всего на свете). Но лишь так душа может принять и прорастить
С точки зрения общего смысла принципа трех «К» вся проблема че­
«высшее» семя, возвыситься над собой и обстоятельствами, в силу чего
ловеческого бытия состоит в том, что нечто еще нужно (снова и снова)
и все, что происходит вокруг, оказывается не необратимо, не оконча­
превращать в ситуацию, поддающуюся осмысленной оценке и решению,
тельно, не задано целиком и полностью. Иначе говоря, не безнадеж­
например, в терминах этики и личностного достоинства, то есть в ситу­
но. В вечно становящемся мире для меня и моего действия всегда есть
ацию свободы или отказа от нее как одной из ее же возможностей. Ины­
место, если я готов начать все сначала, начать от себя, ставшего.
Второе «К» (Кант): в устройстве мира есть особые «интеллиги­
ми словами, моральность есть не торжество определенной морали (ска­
жем, «хорошее общество», «прекрасная институция», «идеальный
бельныея
(умопостигаемые)
объекты (измерения), являющиеся в то
человек»), сравниваемой с чем-то противоположным, а создание и спо­
же время
непосредственно,
опытно
хотя и далее
собность воспроизводства ситуации, к которой можно применить терми­
неразложимыми образами целостносгей, как бы замыслами или про­
ны морали и на их (и только их) основе уникально и полностью описать.
констатируемыми,
ектами развития. Сила этого принципа в том, что он указывает на ус­
ловия,
при которых
конечное
в пространстве
и времени
Но это же означает, следовательно, что имеют место и некоторые
существо
первоакты или акты мировой вместимости (абсолюты), относящие­
(например, человек) может осмысленно совершать на опыте акты по­
ся к кантовским интеллигибилям и декартовскому cogito sum. Имен­
знания, морального действия, оценки, получать удовлетворение от
но ими и в них -
поиска и Т.П. Ведь иначе ничто не имело бы смысла -
стить мир и самого себя как его часть, воспроизводимую этим же
впереди (да и
на уровне своей развитости -
человек может вме­
сзади) бесконечность. Другими словами, это означает, что в мире ре­
миром в качестве субъекта человеческих требований, ожиданий, мо­
ализуются условия, при которых указанные акты вообще имеют
ральных и познавательных критериев и т.д. Например, взгляд худож­
смысл (всегда дискретный и локальный). То есть допускается, что
ника есть первоакт вместимости и испытания природы как пейзажа
мир мог бы быть и таким, что они стали бы бессмысленными.
(вне этого необратимого состояния природа сама по себе не может
Осуществление и моральных действий, и оценок, и ищущего же­
быть источником соответствующих человеческих чувств).
лания имеет смысл лишь для конечного существа. Для бесконечно­
Фактически это означает следующее: никакое натуральное внешнее
го и всемогущего существа вопросы об их осмысленности сами собой
описание, скажем, актов несправедливости, насилия и Т.П. не содержит
отпадают и тем самым решаются. Но и для конечного существа не
в себе никаких причин для наших чувств возмущения, гнева, вообще
всегда и не везде, даже при наличии соответствующих слов, можно
ценностных переживаний. Не содержит без добавления фактической
говорить «хорошо» или «плохо», «прекрасно» или «безобразно», «ис­
(епрактической») выполненности или данности разумного состояния.
тинно» или «ложно». Например, если одно животное съело другое,
Того, что Кант называл «фактами разума»: не разумным знанием кон­
мы ведь не можем с абсолютной достоверностью сказать, благо это
кретных фактов, их, так сказать, отражениями, а самим разумом как
или зло, справедливо или нет. Так же как и в случае ритуального че­
осуществленным сознанием, которое нельзя предположить заранее,
ловеческого жертвоприношения. И когда современный человек
ввести допущением, заместить «могущественным умом» И Т.Д. И если
пользуется оценками, нельзя забывать, что здесь уже скрыто предпо­
такой «факт» есть, он всеместен и всевременен.
лагается как бы выполненность условий, придающих вообще смысл
Например, мы не можем сказать, что в Африке какое-то племя
нашей претензии на то, чтобы совершать акты познания, моральной
оценки и т.д. Поэтому принцип второго «К» И утверждает: осмыслен­
живет безнравственно или что в Англии что-то нравственно, а в Рос­
сии - безнравственно, вне реализации первой и второй частей К­
но, поскольку есть особые «умопостигаемые объекты» в устройстве
принципа. Но если есть и совершились акты первовместимости и мы
самого мира, гарантирующие это право и осмысленность.
находимся в преемственной связи с ними, включены в нее, то тогда
И наконец, третье «К» (Кафка): при тех же внешних знаках и
предметных номинациях и наблюдаемости их натуральных референ-
394
мы можем что-то осмысленно говорить, достигая при этом полноты
и уникальности описания.
395
Часть жизни как таковой
СитуаЦJIЯ неопределенности
В ситуациях же третьего «К», называемых ситуациями абсурда, внеш­
М. Мамардашвили. Феноменология -
сопутствующий момент всякой философии
Ситуация абсурда неописуема, ее можно лишь передать гротес­
ком, смехом. Язык добра и зла, мужества и трусости к ней не отно­
сится, поскольку она вообще не в области, очерченной актами пер­
не описываемых теми же самыми предметными и знаковыми номи­
вовместимости. Язык же в принципе возникает на основе именно
нациями, актов первовместимости нет или они редуцированы. Такие
этих актов.
ситуации инородны собственному языку и не обладают человеческой
Или, скажем, известно, что выражение «качать права» относится
соизмеримостью (ну, как если бы недоразвитое «тело» одной приро­
к поступкам человека, который формально добивается закона. Но
ды выражало себя и давало бы о себе отчет в совершенно иноприрод­
если все действия человека уже «сцеплены» ситуацией, где не было
ной «голове»), Они похожи на кошмар дурного сна, в котором любая
первоакта закона, то поиск им последнего (а он совершается в язы­
попытка мыслить и понять себя, любой поиск истины походил бы
ке, который у нас один и тот же -
своей бессмысленностью на поиск уборной. Кафкианский человек
кье, Монтеня, Руссо, от римского права и т.д.) никакого отношения
европейский, идущий от Монтес­
пользуется языком и следует пафосу своего поиска в состояниях, где
к этой ситуации не имеет. А мы, живя в одной ситуации, часто пы­
заведомо не выполнены акты первовместимости. Поиск для него­
тались и пытаемся тем не менее понять ее в терминах другой, начи­
чисто механический выход из ситуации, автоматическое ее разреше­
ная и проходя путь господина К. в «Процессе». Действительно, если
ние -
есть семена ума, то можно представить себе и волосы ума. Предста­
нашел, не нашел! Поэтому этот неописуемо странный человек
не трагичен, а нелеп, смешон, особенно в квазивозвышенных своих
вим, что волосы У человека растут на голове внутрь (вместо того, что­
воспарениях. Это комедия невозможности трагедии, гримаса какого­
бы, как полагается, расти наружу), вообразим мозг, заросший воло­
то потустороннего «высокого страдания». Невозможно принимать
сами, где мысли блуждают, как в лесу, не находя друг друга, и ни одна
всерьез сигуацию, когда человек ищет истину так, как ищут уборную,
из них не может оформиться. Это первобытное существование граж­
и наоборот, ищет на деле всего-навсего уборную, а ему кажется, что
данской мысли. Цивилизация же -
это истина или даже справедливость (таков, например, господин Е. в
вье нации, и поэтому надо в первую очередь думать о том, чтобы не
это прежде всего духовное здоро­
«Процессе» Ф. Кафки). Смешно, нелепо, ходульно, абсурдно, какая­
нанести ей такие повреждения, последствия которых были бы нео­
то сонная тягомотина, нечто потустороннее.
брагимы,
Эта же инородность уже в другом ключе выражается у Кафки и ме­
Итак, перед нами неопределенные ситуации и ситуации первых
тафорой всеобщего внутреннего окостенения, например, когда Грегор
двух «К», имеющие один и тот же язык. И эти два типа ситуаций фун­
Замза преврашается в какое-то скользкое отвратительное животное,
даментально различны. И то неуловимое, внешне неразличимое и не­
которое он с себя не может стряхнуть. Что это, почему приходится
выразимое, чем отличается, например, слово «мужество» В этих ситу­
прибегать к таким метафорам? Сошлюсь на более близкий пример.
ациях, и есть сознание.
Можно ли, скажем, при менять понятия «мужество» И «трусость»
или «искренность»
И «лживость» К ситуациям, в которые попадает
Формальная структура цивилизации
«третий», неописуемый человек (я назову их ситуациями, в которых
«всегда уже поздно»). Ну, например, такой ситуацией являлось до не­
Для дальнейшего понимания связи сознания и цивилизации вспом­
давнего времени пребывание советского туриста за границей. Он мог
ним другой сформулированный Декартом закон мышления, имею­
там попадать в такие положения, когда от него требовалось лишь
ший отношение ко всем человеческим состояниям, включая и те, в
проявление личного достоинства, естественности. Просто быть муж­
которых формулируется причинная связь событий в мире. По Декар­
чиной, не показывая своим видом, что ждешь указаний о том, как
ту, мыслить исключительно трудно, в мысли нужно держаться, ибо
себя вести, что ответить на тот или иной конкретный вопрос и т.д. И
мысль есть движение и нет никакой гарантии, что из одной мысли
некоторые были склонны тогда рассуждать так, что турист, который
может последовать другая в силу какого-то рассудочного акта или ум­
не проявил себя как настоящий цивилизованный человек, труслив, а
ственной связи. Все существующее должно превосходить себя, чтобы
тот, который проявил, -
мужествен. Однако к этому туристу непри­
быть собой в следующий момент времени. При этом то, что я есть
менимы суждения, труслив он или храбр, искренен или не искренен,
сейчас, не вытекает из того, что я был перед этим, и то, что я буду
по той простой причине, что за границей он оказался на основе оп­
завтра или в следующий момент, не вытекает из того, что я есть сей­
ределенной привилегии, и поэтому уже поздно что-то проявить от
час. Значит, мысль, которая возникает в следующий момент време­
себя лично. Это нелепо, над этим можно только посмеяться.
ни, там не потому, что начало ее или кусочек есть сейчас.
396
397
Часть жизни как таковой
М. Мамардашвнлн. Феноменология -
сопутствующнй момент всякой фнлософни
Цивилизация есть способ обеспечения такого рода «поддержек»
что природа денег неизвестна и закреплена в формальном цивилизо­
мышления. Она обеспечивает систему отстранен ий от конкретных смыс­
ванном механизме, что люди освоили деньги как культуру настолько,
лов и содержаний, создает пространство реализации и шанс для того,
что можно не просто считать, но и с ИХ помощью что-то производить.
чтобы мысль, начавшаяся в момент А, в следующий момент Б могла бы
Почему это возможно? По одной простой причине: в этом случае
быть мыслью. Или человеческое состояние, начавшееся в момент А, в
предполагается, что обмен денег на покупаемый продукт сам, в свою
момент Б могло бы быть человеческим состоянием. Приведу пример.
очередь, не требует времени, поскольку в них уже закреплено трудо­
Сегодня наблюдается какая-то упоенность специальным мышлени­
ем. Считается, что именно оно и есть настоящее мышление, осущесгв­
вое время. И такое поведение -
цивилизованное. Такая абстракция
закреплена самой цивилизацией в цивилизованном устройстве чело­
ляющееся как бы само собой. К такому выделенному мышлению мож­
веческого опыта. А поведение похожее, но «зазеркальное» -
но отнести искусство и любые другие сферы так называемого духовного
лизованное. Когда культурного механизма денег нет, то появляется и
творчества. Однако умение мыслить -
не привилегия какой-либо про­
существует зазеркальное поведение с деньгами,
нециви­
которое состоит в
фессии. Чтобы мыслить, необходимо мочь собрать не связанные для
том, что если, скажем, заработано 24 рубля (т.е. вложено 8 часов тру­
большинства людей вещи и держать их собранными. К сожалению,
да), то, чтобы их потратить, нужно затратить еще 10 часов, Т.е. еще 30
большинство людей по-прежнему, как и всегда, мало к чему сами по
рублей. В таком сознании, разумеется, отсутствует понятие денег как
себе способны и ничего не знают, кроме хаоса и случайности. Умеют
ценности. В этом случае, пользуясь законом денежного знака, мы не
лишь звериные тропы пролагать в лесу смутных образов и понятий.
можем
просчитать экономику, организовать рациональную схему
Между тем, согласно принципу первого «К» (ея могу»), чтобы дер­
экономического производства. А мы пользуемся денежными знаками
жаться в мысли, нужно иметь «мускулы мысли», наращиваемые на базе
и, более того, попав в это денежное зазеркалье с теми же, казалось бы,
некоторых первоактов. Другими словами, должны быть проложены
предметами, решили «квадратуру круга»
тропы связного пространства для мышления, которые есть тропы глас­
деньгам, стать корыстными и хитрыми.
-
умудрились, не зная. цену
ности, обсуждения, взаимотерпимости, формального законопорядка.
Итак, цивилизация предполагает формальные механизмы упорядо­
Такой законопорядок и создает пространство и время для свободы ин­
ченного, правового поведения, а не основанные на чьей-то милости,
терпретации, собственного испытания. Есть закон названности соб­
идее или доброй воле. Это и есть условие социального, гражданского
ственным именем, закон именованности. Он -
условие исторической
силы, элемент ее формы. Форма, по существу, -
единственное, 'ПО
требует свободы. В этом смысле можно сказать, что законы существу­
мышления. «Даже если мы враги, давайте вести себя цивилизованно,
не рубить сук, на котором сидим», -
этой простой, по существу, фра­
зой и может быть выражена суть цивилизации, культурно-правового,
ют только для свободных существ. Человеческие учреждения (а
надситуативного поведения. Ведь находясь внутри ситуации, догово­
мысль -
тоже учреждение) есть труд и терпение свободы. И цивили­
риться навечно не причинять друг другу вреда нельзя, поскольку кому­
зация (пока ты трудишься и мыслишь) как раз и обеспечивает, чтобы
то всегда будет «ясно», что он должен восстановить нарушенную спра­
нечто пришло в движение и разрешилось, установился смысл и ты уз­
ведливость. Зла, которое совершалось бы без такой ясной страсти, в
-
истории не бывало, ибо всякое зло случается на самых лучших основа­
нал, что думал, хотел, чувствовал,
дает для всего этого шанс.
Но тем самым цивилизация предполагает, следовательно, и нали­
ниях, и эта фраза вовсе не ироническая. Энергия зла черпается из
чие в себе клеточек незнаемого. Если не оставлять места проявлению
энергии истины, уверенности в видении истины. Цивилизация же бло­
не вполне знаемого, цивилизация, как и культура (что, по сути, одно
кирует это, приостанавливает настолько, насколько мы, люди, вообще
и то же), исчезает. Например, экономическая культура производства
на это способны.
(то есть не только материальное воспроизводство конечных благ,
Короче говоря, разрушение, обрыв «цивилизованных нитей», по
умирающих в акте их потребления) означает, что неправомерна такая
которым сознание человека могло бы успеть добраться до кристалли­
структура управления, которая определила бы, когда крестьянину се­
зации истины (причем не только у отдельных героев мысли), разру­
ять, и распределением этого знания охватывала бы все пространство
шает и человека. Когда под лозунгом потустороннего совершенства
его деятельности. Повторяю, должен быть допуск на автономное по­
устраняются все формальные механизмы, именно на том основании,
явление в каких-то местах вещей, которых мы не знаем и не можем
что они формальны, а значит, абстрактны в сравнении с непосред­
знать заранее или полагать их в какой-то всеведущей голове.
ственной человеческой действительностью, легко критикуемы, то
Еще один пример. К. Маркс говорил, что о природе денег сказа­
но столько же глупостей, сколько о природе любви. Но, допустим,
398
люди лишают себя и возможности быть людьми, то есть иметь не­
распавшееся, не только знаковое сознание.
399
Часть жизии как таковой
МОНОПОЛИЯ и разрушение сознания
Приведу другой пример такого разрушения. Известно, что система,
называемая монополией, стоит вне цивилизации, так как разрушает
само ее тело, порождая тотальное опустошение человеческого мира.
Не только в том смысле, что монополия поощряет самые примитив­
ные и асоциальные инстинкты и создает каналы для их проявления.
Достигнутое состояние мысли еще должно «обкататься», как на аго­
ре, обрасти там мускулами, как обрастает снегом сне~ная баба, при­
обрести силу на осуществление своей же собственнои возможности.
Если нет агоры, чего-то развиваемого, то нет и истины.
Хотя перед человечеством издревле стоит задача обуздания дико­
сти, свирепости, эгоизма собственной природы. его инстинкты, ал­
М. Мамардашвили. Феиомеиология - СОпутствующий момент ВСякой философии
гуманистического предпочтения и заботы о человеке, а в силу не­
преложного УСТРОйства самого бытия, ЖИзни. Только на уровне сущ­
НОстного равенства ИНдивидов МОжет что-либо происходить. Здесь
никому ничего не положено, все ДОЛжны сами проходить путь и со­
вершать собственное движение «в средине естества», как писал ког­
да-то Державин. Движение, без КОТОрого нет вовне никаких обрете­
ний и установлений. В Противном случае будет разрушено и все
производство истины - ее ОНТОЛогическая основа и ПРИрода _ и бу­
дет ГОСПОДствовать ложь, другими ПРичинами производимая, но уже
внечеловеческая и тотальная, занимающая все точки Социального
пространства, заПОлняющая их знаками. Игра в зеркалах, Сюрреаль­
Но-знаковое отражение чего-то другого.
чность, темнота сердца, бездушие и невежество вполне способны ак­
комодировать мыслительные способности, рассудок и выполняться
посредством их. И противостоять этому может только гражданин,
имеющий и реализующий право мыслить своим умом. А это право,
или закон, могут существовать лишь в том случае, когда средства до­
стижения целей, в свою очередь, законны, то есть растворен но содер­
жат в себе дух самого закона. Нельзя волеПрОИЗБОЛЬНЫМИ и админи­
стративными, то есть внезаконными. средствами внедрять закон,
даже руководствуясь при этом наилучшими намерениями и высоки­
ми соображениями, «идеями». Ибо его приложения рас