идеалы современной науки

Б.Г. КУЗНЕЦОВ
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ИСТОРИИ
!ес тес т в о зн а н и я и т е х н и к и
Б.Г. КУЗНЕЦОВ
ИДЕАЛЫ
СОВРЕМЕННОЙ
НАУКИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
МОСКВА 1983
В книге рассматриваются проблемы исторического
анализа современной науки, роль интуиции и логики в
естествознании XX в., общие принципы учения о Космо­
се, Микрокосме, жизни и сознании, будущее науки и ее
эффект, а также связь современных представлений о
мире с прошлым.
Ответственный редактор
член-корреспондент АН СССР
М.В.ВОЛЬКЕНШТЕЙН
1401000000—382
042(02)—83
97—1983—IV
© Издательство «Наука»,
1983 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Эта книга посвящена отнюдь не истории отдельных отрас­
лей естествознания, а естествознанию в целом, егб межот­
раслевым инвариантам, тем идеям, принципам и методам,
которые связывают научную картину мира в нечто единое,
тому, что с некоторыми оговорками может быть названо
«парадигмой» науки, характерной для каждого этапа ее
истории. Но тема книги, где говорится о современной нау­
ке, о завершении всего ее прошлого и о «генетической про­
грамме» ее будущего, требует некоторого специфического
подхода к материалу. Здесь не только нужно отказаться от
частных, отраслевых очерков и сосредоточить внимание на
«парадигме». Здесь требуется осветить «антипарадигму»,
то, что заставляет переходить к новой общей концепции ми­
роздания, осветить парадоксы, коллизии и противоречия,
исторически подготавливавшие настоящее науки и чрева­
тые ее будущим. Иначе говоря, осветить межэпохальные
инварианты науки, то, что превращает ее историю в нечто
единое, то, что началось вместе с самой наукой и уходит в
ее бесконечное будущее.
Что же является историческим инвариантом науки, что
лежит в основе трансформирующихся вопросов, которые
наука задает природе, в основе парадоксов и коллизий,
заставляющих менять, уточнять, конкретизировать и обоб­
щать эти вопросы? Таковы идеалы науки, не непосредст­
венные и достижимые, а идеалы в точном смысле этого сло­
ва, разрешаемые на каждом этапе и вместе с тем уходящие
в бесконечность. Отсюда — название книги. Понятие идеа­
ла науки связано с понятием бесконечности познания: иде­
ал уходит в бесконечность, в потенциальную бесконечность
(ряд логических дедукций не может достичь идеального
завершения знания), но научная интуиция воспринимает
этот идеал в качестве актуальной бесконечности. Идеал
науки воздействует на ее развитие через интуицию, психо­
логию научного поиска, который неотделим от эмпириче­
ских констатаций, переходящих в цепь логических дедук­
тивных выводов.
3
Понятие идеала науки как бесконечного инварианта её
трансформации позволяет доказать «теорему существова­
ния» истории науки XX в. Движение к идеалу — необрати­
мое и непрерывное. Его констатация для XX в. служит от­
ветом на вопрос о возможности исторического анализа нау­
ки в данный момент, в теперь и позволяет говорить об огра­
ниченном промежутке времени в рамках историко-научного
жанра.
Книга эта, как мне кажется, вызовет споры, поставлен­
ные в ней вопросы еще далеко не нашли канонического от­
вета. Вместе с тем книга — результат в какой-то мере кол­
лективного труда, конечно, не в смысле ответственности за
высказанные здесь мнения, а в том смысле, что она могла
появиться только в результате длительных, происходивших
в течение нескольких лет дискуссий в Институте истории
естествознания и техники Академии наук СССР.
Теперь наиболее приятная часть предисловия. Мне хо­
чется с благодарностью вспомнить тех, кто прочитал руко­
пись этой книги и чьи замечания я, может быть, не всегда
принимал, но всегда очень внимательно продумывал. Преж­
де всего — первого читателя, рецензента при первом обсуж­
дении рукописи, Г. М. Идлиса. Затем ответственного редак­
тора этой книги М. В. Волькенштейна (я особенно благо­
дарен ему за весьма существенные исправления в очерке
«Жизнь и сознание как космическая проблема»). Кроме
того, отдельные очерки (в частности «Детерминизм как
идеал науки») были прочитаны Ю. Л. Климонтовичем,
«Микрокосм и космос» И. Д. Новиковым, параграфы, тес­
нее связанные с математикой,— С. С. Демидовым, и вся
рукопись в целом — С. Р. Филановичем. Я должен также‫״‬
last not least, поблагодарить И. Пригожина, который дал
мне возможность ознакомить его и его группу с основными
посылками и выводами этой книги и обсудить их, а также
рассказал мне об идеях, изложенных в его тогда еще не опу­
бликованных статьях и книгах.
Хочу предварить эпилог и сказать читателю несколько
слов о том, что мне кажется основным в книге, которую он
только что развернул. Эта книга о гуманизме науки XX в;.
Сейчас под гуманизмом следует понимать не только стрем­
ление к благу человека, но и стремление к его бесконечно­
му существованию, к бесконечному сохранению самой оби­
таемости нашей планеты, к ее самозащите от угрозы термо­
ядерной катастрофы. Эта угроза отнюдь не связана с су­
ществом науки. Напротив, основа науки— это разум чело­
вечества, столь явно связанный в XX в. с изучением беско­
4
нечного Космоса и бесконечно сложного микрокосмоса, с
интуицией бесконечного познания, с человеческими, гума­
нистическими идеалами науки. Понятие идеала, как акту­
ального предвидения бесконечного познания и бесконечно­
го бытия человека — субъекта познания, приближает нас
к философии оптимизма, к уверенности в победе разума в
решающий для нашей планеты момент.
Основная тема «Идеалов современной науки» — анализ
научной интуиции, которая заставляет менять логические
нормы, приводит к металогическим преобразованиям, ю но­
вым кругам бесконечной и необратимой эволюции позна­
ния. Путь от эмпирических данных к новым и новым логи­
ческим нормам, переход от интуиции к логике, ставший осо­
бенно явным сейчас, во второй половине нашего столетия,
связывает воедино не только отрасли науки, но и нацио­
нальные научные школы в единую во всех отношениях кар­
тину мироздания. Выявляя ее растущее единство, история
науки сама становится стимулом такого объединения. Она
раскрывает единство разума, преемственность познания и
гуманистическую роль интернационального научного обще­
ния. В отношении такого общения историк современной
науки находится в привилегированном положении: он мо­
жет не только читать статьи и книги своих героев, но и бе­
седовать с ними. Мне хотелось бы в последних строках пре­
дисловия выразить благодарность не только прочитавшим
рукопись книги, но и многим собеседникам, которым я обя­
зан возникновением изложенных здесь мыслей. Иных уже
нет, но благодарная память сохранила их образ и их идеи.
МОЖЕТ ЛИ СОВРЕМЕННАЯ НАУКА
БЫТЬ ОБЪЕКТОМ
ИСТОРИЧЕСКОГО АНАЛИЗА?
«Сильная» необратимость познания. Гносеологическая пара­
дигма и антипарадигма. Тематический анализ и самопознание
современной науки. «Новый альянс» и «внутренний диалог».
О не классическом соотношении науки и ее истории
Наука XX в. в отличие от классической науки XVIII —
XIX вв. дает положительный ответ на вопрос о возможно­
сти исторического анализа своего содержания. Это требу­
ет некоторого нового представления о понятиях «историче­
ский анализ» и «современная наука». Раньше обретенная
научная истина представлялась раз навсегда данным отве­
том природы на поставленные перед ней вопросы. История
науки, как и всякая историческая дисциплина, была обра­
щена в прошлое. При этом научные открытия и обобщения
рассматривались с точки зрения их истинности. Но отправ­
ным пунктом анализа, ответом на вопрос: «Что есть исти­
на?»— были современные идеи в качестве достигнутой ис­
тины, к которой с большими или меньшими отклонениями
приближались научные воззрения прошлого. В этом отно­
шении движение науки представляется аналогичным дви­
жению тела относительно некоторой координатной оси: та­
кой осью служит истина в последней инстанции. Абсолют­
ная истина в историческом анализе напоминает абсолют­
ную систему координат в ньютоновской теории движения.
Отказ от такой абсолютной системы в науке XX в. был од­
ной из основ нового характера историко-научного анализа.
Здесь бросаются в глаза границы аналогии. Пространство
в теории относительности изотропно, а время анизотроп­
но, оно течет в одном направлении, хотя и не имеет абсо­
лютной точки отсчета. Развитие науки, как и всякий исто­
рический, протекающий во времени процесс,— это анизо­
тропный процесс. Наука вопреки своему «броуновскому»
движению идет ко все более точному, конкретному и вме­
сте с тем общему представлению о мире.
Такая концепция исторического развития науки и его
анизотропии, необратимости познания допускает еще одну
физическую аналогию. В XIX в. необратимость времени ча­
сто связывали со вторым началом термодинамики, с необ­
ратимым возрастанием энтропии. Из второго начала термо­
6
динамики подчас выводили мысль о грядущей тепловой
смерти Вселенной: необратимый переход тепла от нагре­
того тела к холодному приведет к ликвидации тепловых пе­
репадов, к выравниванию тепла, и таким образом необра­
тимая эволюция в финале прекращается. Подобная кон­
цепция уже в XIX в. встречала веские возражения, а в
XX в. необратимость космической эволюции выводится из
неклассических релятивистских и квантовых концепций.
Отсюда свойственное нашему времени представление о бес­
конечной эволюции оснований науки. Раньше необратимую
эволюцию ее основных идей часто доводили до современ­
ной эпохи, когда картина мира должна была дальше раз­
виваться только в частностях и деталях. Сейчас же не толь­
ко эволюция бытия, но и эволюция основ науки представля­
ется бесконечно продолжающейся, непрекращающейся.
Эволюция познания не прекращается и в безгранично
больших, и в малых временных интервалах. Это основной
довод в пользу возможности исторического анализа науки
в данный момент ее развития, современной науки в точном
смысле слова (в сколь угодно малом временном интерва­
ле). Райхенбах говорил о двух понятиях необратимости
времени, о слабой и сильной необратимости 1. Первая за­
ключается в нетождественности раньше и позже, в невоз­
можности возврата от позже к раньше. Вторая, сильная,
необратимость может быть зарегистрирована в пределах
теперь, прошлое и будущее спрессовано в непротяженном
во времени настоящем. Применительно к истории науки
понятие сильной необратимости познания позволяет объяс­
нить эволюцию научных представлений и науки в данный
момент, фундаментальную коллизию современной науки.
С этой коллизией связаны и понятия научной революции,
парадигмы, научных парадоксов, научных идеалов. Об
этих понятиях будет сказано дальше. Сейчас остановимся
на понятии бессмертия науки.
Это понятие может иметь негативный смысл и свестись
к отрицанию границ науки. Для этого достаточно слабой
необратимости познания. Если каждое позже в эволюции
науки отличается от раньше, то указанная эволюция без­
гранична. В течение каждого интервала времени происхо­
дит накопление и расширение представлений о мире. Но
слово «бессмертие» имеет и иной, позитивный, локальный
смысл, жизнь науки невозможна без ее" движения. Движе­
ние есть форма существования не только субстанции, но и
См.: Кузнецов Б. Г Этюды о мсганауке. М., 1982, с. 4.
7
ее познания. Бессмертие науки предполагает ее движение
в каждый момент, синтез, сплав, соединение раньше и поз­
же в каждом теперь.
Таким образом, бессмертие науки требует сильной не­
обратимости познания.
Однако в истории науки наблюдаются периоды, когда
возможна относительная статическая апроксимация, когда
науку можно рассматривать как нечто покоящееся в своих
наиболее общих принципах, когда различие между общими
схемами мироздания видно лишь в сравнении раньше и
позже, а не теперь, в каждый данный момент, когда в ос­
нове исторического анализа науки лежит ее слабая необра­
тимость. Такие сглаженные ступени науки характеризуют­
ся классическими, инвариантными принципами постижения
истины, тем, что связано с собственно гносеологическим со­
держанием понятия парадигмы современной науки и охва­
тывает относительно большие временные интервалы. Что
же касается понятия «современная наука» как определе­
ния познания мира в данный момент, то здесь анализ сла­
бой необратимости отступает на второй план.
Он отступает на второй план, но не покидает сцены. Пе­
риоды «классицизма» и слабой необратимости науки не
отделены от научных революций непроходимыми рубежа­
ми. Несколько позже мы познакомимся с переходами через
эти рубежи. Здесь же остановимся на их различии и на спе­
цифических особенностях науки XX в., в которой сильная
необратимость познания играет беспрецедентную роль.
Одной из специфических особенностей науки XX в. явля­
ется новая, более глубокая, чем раньше, связь между от­
раслями науки. В XVII—XVIII вв. существовала тенденция
объяснять различные ряды явлений механическими закона­
ми. Эта тенденция продолжалась и в XIX столетии, однако
она постепенно сменялась новой. В картине мира фигури­
ровали законы, несводимые к механическому, обратимому
перемещению. Но эти законы были связаны с перемеще­
ниями, и, таким образом, наука XIX в. отличалась от ме­
ханицизма XVII—XVIII вв. не только содержанием научных
законов, но и тем, что можно назвать структурой науки.
Инвариантом межотраслевых переходов стала неотдели­
мость сложных форм подчас необратимого движения от ме­
ханического перемещения. Термодинамика в принципе не
была отделена от механики молекул. Понятие поля вошло
в классическую физику. Но факт, что поле отождествля­
лось с эфиром как телом отсчета для абсолютного движе­
ния тел, иллюстрирует роль простого механического пере­
8
мещения как инварианта межотраслевых переходов— по­
нятия, близкого к кунновской парадигме 2.
Крушение концепции эфира как абсолютного тела от­
счета отняло у механического перемещения роль межотра­
слевого инварианта. Поэтому теория относительности была
не только переходом к неклассической физике, но и перехо­
дом к неклассической науке. Заменила ли новая, релятиви­
стская концепция старый объединяющий науку межотра­
слевой инвариант? По-видимому, это не так. Сама реляти­
вистская концепция оказалась началом почти непрерывного
преобразования основных принципов и понятий познаний.
Открытие дискретной природы волнового поля и волновой
природы движения частиц, создание квантовой механики
отнюдь не было возникновением новой парадигмы. Инва­
риантное утверждение сменилось перманентным вопросом.
Эйнштейн говорил, что теория относительности обладает
существенным дефектом: она не выводит пространственновременных соотношений из атомистической структуры ми­
кромира 3. Коллизия относительности и квантовой механи­
ки становится все более острой, и она необратимо расширя­
ется, приближаясь к космологическим проблемам и к тео­
рии элементарных частиц. Вряд ли этот вопрошающий ин­
вариант можно назвать парадигмой в том же гносеологиче­
ском смысле этого понятия. Он изменяет парадигму, его
можно назвать антипарадигмой. Скорее даже он не заме­
няет одну гносеологическую парадигму другой: квантовая
механика теряет смысл без классических понятий4. Здесь
прошлое (классические понятия) и будущее (квантово-ре­
лятивистские идеи) спрессовываются в настоящем — это
ясная и убедительная демонстрация сильной необратимо­
сти5 как фундаментального определения науки XX в.
Сейчас, когда больше трех четвертей века истекло с со­
здания неклассической науки, когда условием ее дальней­
шего развития становится широкое философское обобще­
ние релятивистских и квантовых идей, понятие сильной не­
обратимости времени должно стать весьма фундаменталь­
ным онтологическим и гносеологическим понятием. Совре­
менная наука рассматривает бытие как необратимый про­
странственно-временной процесс, как нечто, по словам
Лейбница, отягощенное прошлым и чреватое будущим. Не­
2 См.: Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.
3 См.: Эйнштейн А. Собр. науч. тр. М., 1967, т. 4.
4 Ландау Л., Лифшиц Е. Квантовая механика: Нерелятивистская тео­
рия. 2‫־‬е изд. М., 1963, с. 15— 16.
5 См.: Кузнецов Б. Г. Этюды о меганауке, с. 4, 19—25.
9
тождественность прошлого и будущего и превращает бытие
в пространственно-временной процесс. Вместе с тем наука
рассматривает себя самое как процесс познания, в котором
каждая истина включает свое прошлое и свое будущее.
Пространственно-временной характер бытия подтверж­
ден в начале нашего столетия теорией относительности, ис­
ключившей из картины мира вневременное, мгновенное
дальнодействие. Включение нетождественных друг другу
прошлого и будущего в настоящее (а именно в этом — глу­
бочайший смысл сильной необратимости времени) это вы­
ход из апории бытия: прошлого уже нет, будущего еще нет,
настоящее — нулевая по длительности грань между прош­
лым и будущим. Такой выход соответствует гегелевскому
превращению чистого бытия в становление.
Сильная необратимость познания связывает прошлое
науки с ее будущим, связывает ретроспекцию с прогнозом
и, таким образом, превращает исторически ограниченное
утверждение в элемент бесконечно развивающегося объек­
тивного знания, в развивающееся адекватное отображение
мира. Неклассическая наука XX в. в очень отчетливой фор­
ме демонстрирует единство и конфликт прошлого и буду­
щего в рамках настоящего.
Каков же инвариант непрерывного, происходящего в
каждом теперь преобразовании науки? Это вопрошающая
компонента познания, это вопросы, которые по своему ха­
рактеру не допускают окончательного ответа, которые об­
разуют бесконечный ряд ответов, бесконечно и необратимо
приближающихся к истине. Таковы вопросы о природе вре­
мени и пространстве, об их непрерывности и дискретности,
о структуре микромира, о конечности и бесконечности Все­
ленной, о природе жизни. Они были поставлены античной
наукой, начиная с ионийской натурфилософии, и далее каж­
дая новая эпоха давала отнюдь не окончательные ответы
на эти вопросы, переадресовывая их следующей эпохе. Эти
ответы, эти исходные научные принципы каждой эпохи
были основой характерного для эпохи межотраслевого ин­
варианта, а смена эпох, научная революция оказывалась
периодом сильной необратимости познания.
Такой период отнюдь не является сочетанием или кол­
лизией старой и новой парадигм. Здесь совершенно недо­
статочно рассматривать научные идеи данного периода как
«пережиток» старого и «предвосхищение» нового. Научная
революция обладает чертами, которых не было раньше, в
предреволюционную эпоху, и не будет позже, в послерево­
люционную.
10
Одна из особенностей современной науки — очень тесная
связь самых общих проблем познания с самыми конкретны­
ми экспериментальными исследованиями. Речь меньше все­
го идет о возврате к натурфилософии. Когда мы имеем в
виду современную научную революцию, то она отнюдь не
возвращается к натурфилософии, т. е. к замене эксперимен­
тального и математического анализа чисто логическими
умозаключениями. Наша эпоха ознаменована именно сбли­
жением, но отнюдь не заменой науки философией, как это
было в рамках натурфилософии, где философия заменяла
науку, или в рамках позитивизма Конта, где наука заменя­
ла философию. Нернст когда-то говорил, что теория отно­
сительности не столько физическая, сколько философская
теория. Это — весьма доатомное замечание, но в нем есть
некоторое зерно истины. Теория относительности — физиче­
ская теория, стремящаяся к философскому обобщению, к
внутреннему совершенству,— так Эйнштейн назвал крите­
рий истины, состоящий в способности вывести научную
теорию из наиболее общих принципов бытия6. Но эта тео­
рия, как и другие научные теории XX в., стремится и к
внешнему оправданию, т. е. к эмпирическому подтвержде­
нию7. Эти критерии отличаются от критерия классической
науки — совпадения с абсолютной и окончательной концеп­
цией бытия. Их коллизия—динамичность и относитель­
ность— залог бессмертия и необратимого бесконечного про­
гресса науки.
Со своей стороны философия науки опирается на движу­
щуюся науку, следовательно, на историю науки. Поэтому
будущее принадлежит философии, которая следует тезису
В. И. Ленина о диалектической обработке истории науки
и техники как продолжении дела Гегеля и Маркса8.
Философское обобщение современной науки, связанное
с ее внутренним совершенством, можно представить в свя­
зи с концепцией спирали познания. Каждый круг этой спи­
рали реализует некоторую историческую парадигму, неко­
торую общую для данной эпохи научную концепцию. Дви­
жение по оси спирали — это переход к новой исходной кон­
цепции, к новому кругу. Периоды, когда происходит срав­
нительно быстрый переход на новый круг, соответствуют на­
учным революциям. Но и в так называемые органические
эпохи прогресс науки идет отнюдь не по горизонтали, в эти
6 Эйнштейн А. Собр. науч. тр., т. 4, с. 266—267.
7 Там же.
8 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 131.
11
эпохи подготовляется и происходит переход на новый круг,
разрыв между внешним оправданием и внутренним совер­
шенством толкает науку к новым общим концепциям. Кол­
лизии внешнего оправдания и внутреннего совершенства
становятся особенно явными с появлением парадоксов по­
знания. Характерными парадоксами науки конца XIX в.
были отсутствие эфирного ветра, т. е. неизменная скорость
света при движении системы относительно эфира, и пара­
доксальные экспериментальные результаты в области излу­
чения. Именно о них Дж. Дж. Томсон говорил, как о не­
больших облачках на чистом небосводе классической нау­
ки, достигшей окончательной истины в своих основных кон­
цепциях. Такая оценка классической науки — свидетельст­
во триумфа парадигмы, а оговорки о двух «облачках» —
свидетельство того, что было названо антипарадигмой. По­
иски внутреннего совершенства при истолковании первого
«облачка» привели к теории относительности, второй пара­
докс привел к теории квант. Но парадоксы науки свойст­
венны каждой эпохе, они гарантируют подготовку научной
революции, переход к новой эпохе, к новой парадигме. Та­
ковыми были уже апории Зенона. Это — парадоксы беско­
нечности. Они были выражением постоянной, инвариантной
коллизии двух эйнштейновских критериев истины — внут­
реннего совершенства и внешнего оправдания, антецеден­
том этой коллизии, получившей свое название и свою отчет­
ливую форму в наше время. Парадоксы Зенона называют­
ся парадоксами потому, что логически выведенная невоз­
можность догнать черепаху, достичь стрелой цели и т. д.
противоречит эмпирической достоверности. Попытки объ­
яснения парадоксов Зенона, т. е. согласования Логоса и
Сенсуса, были вместе с тем поисками нового представления
о бесконечности, нового внутреннего совершенства концеп­
ции движения.
В этом смысле разрыв между внешним оправданием и
внутренним совершенством становится как бы гносеологи­
ческим «потенциалом» науки, который переходит в ее «ки­
нетическую энергию». Эта коллизия Сенсуса и Логоса
тесно связана с коллизией конечного и бесконечного. Эмпи
рическое наблюдение и эксперимент охватывают конечные
объекты, Логос конструирует понятия, охватывающие бес­
конечное множество конечных объектов.
Такое соотношение конечного и бесконечного соответст­
вует гегелевскому понятию истинной бесконечности, кото­
рая является определением каждого конечного элемента
бесконечного множества. Но неклассическая наука позво­
\2
ляет несколько дополнить это понятие. Вопрос о бесконеч­
ности или конечности Вселенной решается выбором систе­
мы координат и локальным экспериментом. Понятие бес­
конечности релятивируется. Бесконечность закона не толь­
ко определяет ход локального конечного процесса, она са­
ма зависит от него. Понятие относительной бесконечности
вытекает из релятивистской картины мира.
Но это понятие входит и в историю такой картины мира.
Неклассическая наука XX в. развивается как последова­
тельность мгновенных теперь, она подчинена сильной не­
обратимости. Каждое теперь, каждое историческое событие
в науке, каждый шаг внешнего оправдания меняет исход­
ные принципы, исходную концепцию. Каждое проявление
«кинетической энергии», науки, каждый крупный шаг, на­
правленный к ликвидации разрыва между внутренним со­
вершенством и внешним оправданием, вызывает их новый
разрыв, новый потенциал познания. Специальная теория
относительности была ликвидацией разрыва между внут­
ренним совершенством классической физики и оптически­
ми экспериментами, но сама специальная теория относи­
тельности потребовала ее обобщения на ускоренные дви­
жения, близкие к скорости света в вакууме, а общая теория
относительности потребовала и продолжает требовать еди­
ной теории поля. Такая же связь наблюдается и в других
фарватерах современной науки. Мы еще раз убеждаемся
в ее сильной необратимости: внутренняя логика каждого
крупного открытия соединяет прошлое науки с ее буду­
щим.
Вернемся к понятию антипарадигмы. В первом прибли­
жении она складывается из «катастроф» (так накануне тео­
рии Планка называли парадоксы излучения черного тела,
а сейчас — бесконечные значения энергии частиц), апорий
и противоречий в рамках того, что Кун назвал «нормаль­
ной наукой». Иногда эти элементы антипарадигмы счита­
ют (как Дж. Дж. Томсон) облачками на чистом небе «нор­
мальной науки», иногда убеждаются, пользуясь словами
Виктора Гюго, что «это — не прибой, это —потоп». Доста­
точно ясна интуитивная природа преодоления или, по
крайней мере, осознания этих элементов. Об этом писал де
Бройль, как о поразительном противоречии: рациональная
наука требует иррациональных умозаключений. «...Чело­
веческая наука, по существу рациональная в своих осно­
вах и по своим методам, может осуществить свои наиболее
замечательные завоевания лишь путем опасных внезапных
скачков ума, когда проявляются способности, освобожден*
13
ные от тяжелых оков строгого рассуждения, которые назы­
вают воображением, интуицией, остроумием»9.
Проблема интуитивной и логической связи единичною
и эмпирического со всеобщим и существования нового со­
держания в логических суждениях (Кант назвал такие,
содержащие новое, суждения синтетическими, сейчас проб­
лема могла бы быть сформулирована в терминах теории
информации) тесно связана с собственно исторической
проблемой* научных революций. Связь состоит в следую­
щем. Если научные революции создают новую логическую
связь менаду эмпирическими наблюдениями, то в чем необ­
ходимое условие синтетичности новых логических устоев
науки, из которых в рамках данной парадигмы выводятся
новые частные результаты, совпадающие с эмпирией? Со­
держит ли новая логически стройная (внутреннее совер­
шенство!) парадигма прирост информации?
Предпосылкой новой парадигмы служит интуитивное
«сокрытие нетождественности», т. е. презумпция единых,
снимающих нетождественность, логически и математически
корректных и эмпирически оправданных принципов. Что
же касается антипарадигмы, то здесь основным процессом
подготовки научной революции служит обобщение отдель­
ных противоречий и интуитивная презумпция их связи.
Антипарадигма служит движущей силой «восстановления
нетождественности» отхода от нивелирующей бытие пара­
дигмы и вместе с тем интуитивного «озарения», интуитив­
ной догадки о возможности новой парадигмы, новой тожде­
ственности. Является ли такая функция антипарадигмы за­
логом ее «синтетичности», ростом информации? Научная
информация растет необратимо при наличии внутреннего
совершенства и внешнего оправдания. Но этот рост пред­
ставляет собой аналог «кинетической энергии» познания, а
антипарадигма — это его «потенциальная энергия»: расхож­
дение внешнего оправдания и внутреннего совершенства,
иначе говоря, совокупность противоречий, апорий и «ка­
тастроф» — это гносеологический потенциал роста инфор­
мации, движения науки. Поэтому антипарадигму можно на­
звать потенциальной научной революцией. Если рассматри­
вать научный прогресс, как бесконечную и необратимую
реализацию научного идеала — последовательного и пол­
ного слияния логического познания мира с эмпирическим
(эйнштейновской картины мира без логически-произвольных постоянных), то элементом такого прогресса служит не
• Бройль Луи де. По тропам науки. М., 1962, с. 295.
14
только накопление эмпирических констатаций и логических
умозаключений, но и их преобразование в ходе подготовки
п осуществления научных революций. При этом последова­
тельный ряд научных революций показывает их нарастаю­
щую глубину.
Характерные особенности науки XX в. и особый харак­
тер, который приобретают в ее рамках коренные гносеоло­
гические проблемы, могут быть раскрыты при сопоставле­
нии научного идеала с понятием тематического анализа.
Оно было введено Дж. Холтоном в конце 70-х годов. Речь
идет о сквозных, проходящих через всю историю науки
факторах, определяющих зарождение в индивидуальном
сознании новых, но преемственно связанных с предыдущи­
ми, представлений о мире. «Во многих (возможно в боль­
шинстве) прошлых и настоящих, методах, утверждениях и
гипотезах науки имеются элементы, которые функциониру­
ют в качестве тем, ограничивающих или мотивирующих
индивидуальные действия, а иногда направляющих (нор­
мализующих) или поляризующих научные сообщества» 10.
Остановимся на соотношении, близости и различии поня­
тий «тематический анализ» и «проблема», с тем чтобы за­
тем перейти к их соотношению с еще более общими гносео­
логическими и общефилософскими категориями.
Слово «тема» указывает по преимуществу на преемст­
венность и необратимую эволюцию представлений о мире,
а в слове «проблема» акцент ставится на вопрошающей
компоненте, на сохранении вопроса, не получающего окон­
чательного ответа. Это — отнюдь не оттенки, а отражение
коренной внутренней коллизии познания. Речь идет о двух
сторонах единого процесса, в котором вопросы, поиски но­
вого неотделимы от констатаций и выводов.
Но эти вопросы неизбежно вызывают другие, относя­
щиеся уже не к новой парадигме, а к подготовившей ее ан­
типарадигме. Это уже проблема синтетичности, прироста
информации, гносеологического эффекта апорий, противо­
речий, «катастроф», а также осознания этих элементов ан­
типарадигмы и соответственно проблема расширения зна­
ний и преобразования парадигмы в предреволюционные,
межреволюционные и послереволюционные периоды исто­
рии науки.
Можно сразу высказать предварительное замечание.
Перечисленные определения: «предреволюционный», «меж­
революционный», «послереволюционный», применительно
10 Холтон Дж. Тематический анализ науки. М., 1981, с. 24.
15
к научным революциям, весьма условны и требуют огово­
рок.
Чисто логическое и математическое постижение мира не
может быть его действительным постижением потому, что
оно тавтологично. Нетавтологичность математики зависит
от того, что каждый раз, когда ставят между двумя объек­
тами знак тождества,— интуитивно прячем их нетождественность11. То же самое относится к эквивалентным выска­
зываниям в логике. Если одно из них целиком определяется
другим, то силлогизм не обладает синтетичностью в смыс­
ле Канта, или, говоря современным языком, не увеличи­
вает информации. Но «сокрытие нетождественное™» в ма­
тематических равенствах и тождествах и в логических умо­
заключениях не вытекает из математики и логики, оно яв­
ляется их предпосылкой. Они отвечают гораздо более
общим, по существу не только гносеологическим, но и онто­
логическим противопоставлениям. Вспомним гегелевские
компоненты становления: возникновение есть становление,
если на него смотреть как на ничто, непереходящее в бы­
тие, и прехождение (das Fergehen), т. е. становление, рас­
сматриваемое как бытие, переходящее в ничто112. Эти две
стороны становления — одна утверждающая, констатирую­
щая возникновение бытия, другая — вносящая в определе­
ние бытия печать его преобразования,— участвуют и в кол­
лизии конечного и бесконечного: в конечном констатирует­
ся то, что Гегель называл «наличным бытием», в бесконеч­
ном— трансформация бытия.
Таким образом, отношение науки к своей истории пред­
ставляет собой одну из центральных тем и (с некоторым
изменением акцента) проблем учения о познании. Можно
сказать, что вопрос, поставленный в заголовке этого очер­
ка (Может ли современная наука быть объектом историче­
ского анализа?), поскольку речь идет о науке XX в., требу­
ет нового, несколько модифицированного ответа по срав­
нению с общим вопросом, относящимся ко всему истори­
ческому развитию науки. Если брать науку древности,
средневековья, Возрождения и Нового времени, включая
классическое естествознание XIX в., то при ее анализе в
какой-то мере можно разграничивать гегелевское наличное
бытие и компоненту становления. Соответственно в науке
11 См.: Кузнецов Б. Г. Разум и бытие. М., 1972, с. 164— 165; Frege G.
Die Grundgezetze der Mathematik begrifschri ftlich abgeleited. Jena,
1893, vol. II, s. 71, 107; Meyerson E. Du cheminement de la pensée.
P., 1931, p. 47, 481.
12 См.: Гегель Г. В. Ф. Соч. М.; Л., 1929, т. 1, с. 156.
16
прошлого можно было разграничить понятие темы и поня­
тие проблемы, необратимый поток позитивных результатов
и столь же необратимую «вопрошающую» струю апорий,
парадоксов и до времени неразрешимых проблем. Сейчас
положение изменилось, и уже нельзя ограничиться простым
положительным ответом на заданный вопрос. Требуется бо­
лее радикальный ответ: без слияния науки с ее историей
развитие современной науки невозможно. Теория относи­
тельности Эйнштейна оставила классической физике об­
ласть, где последняя оказывается законным приближением.
Но тем самым она связала классическую науку с опреде­
ленной эпохой в развитии познания. Теория относительно­
сти историзировала классическую механику и, в то же вре­
мя, нашла ей место в современной науке, т. е. актуализиро­
вала ее. Квантовая механика еще более сблизила историю
науки с ее содержанием, еще тесней связала новые принци­
пы с классическими.
Является ли это особенностью физики XX в. или осо­
бенностью современной науки в целом? Современная наука
в целом может быть названа неклассической, потому что
она во всех своих частях принципиально отказалась от раз
навсегда данных аксиом. Но это и сделало их исторически­
ми, превратило темы в проблемы, а проблемы стали основ­
ными темами научного анализа.
Каково же понятие науки, ставшее основным в резуль­
тате объединения темы и проблемы, позитивной и вопро­
шающей компоненты познания? Таковым является понятие
научного идеала: это вполне определенная система науч­
ных констатаций и обобщений, направляющая мысль ис­
следователя и исходящая из того, что ему известно о мире.
Вместе с тем в понятие идеала входит вопрошающая ком­
понента, ведь само слово «идеал» обозначает нечто, опре­
деляющее направление, но недостижимое в конечный срок,
всегда сохраняющее перспективу дальнейшего бесконечно­
го развития.
Из особенностей науки XX в. вытекает не только воз­
можность ее исторического анализа, но и его характер, спе­
цифические, ранее не появлявшиеся в научной историогра­
фии критерии и понятия. Классическая наука XVIII—
XIX вв. не могла бы подвергнуть историческому исследова­
нию себя самое в своих исходных принципах, последние ка­
зались непоколебимыми, а существовавшие парадоксы раз­
решимыми в рамках тех же принципов. Даже научная ре­
волюция XVII в. не допускала исторического, преходяще­
го характера новой парадигмы. Напротив, античная наука
17
оказалась как бы увертюрой к многоактной пьесе, в кото­
рой первоначальная множественность исходных фундамен­
тальных концепций сменилась мотивами, зазвучавшими в
полную силу на протяжении многих веков, и образовавши­
ми преемственную последовательность научных эпох. В
этом смысле современная наука немного напоминает антич­
ную, только сейчас отличающиеся один от другого принци­
пы оказались зависимыми от эксперимента, подлежащими
собственно научному анализу.
Эта специфическая связь науки и ее истории вытекает
из исторического характера основных принципов науки и из
собственно научного экспериментального и математическо­
го изучения исторических инвариантов науки, того, что
объединяет меняющиеся парадигмы познания. В прошлом
эти инварианты часто определяли с чисто логических пози­
ций. Постепенно развивается самопознание науки, стано­
вясь особенно явным в периоды, когда, по выражению Лап­
ласа, разум не только идет вперед, но и углубляется в са­
мого себя. Средством специфического для XX в. самопозна­
ния служит ряд новых дисциплин, таких, как социология
науки, структурный экономический анализ, научное про­
гнозирование. Современная наука, раскрыв историческую
смену исходных идей науки и влияние внешнего оправда­
ния на преобразование этих идей, гарантирует их внутрен­
нее совершенство, видит в общей истории культуры и про­
изводства эмпирические истоки и корни логических кон­
струкций науки. Это относится не только к непосредствен­
ному изложению событий в истории науки и к анализу их
причин, но и к логическому строю, к методам и стилю исто­
рико-научного анализа. Здесь история науки смыкается с
дисциплиной уже существующей в литературе по общей
истории и получившей название историологии.
Если составить термин историография науки для описа­
ния событий и анализа их причин, то историологией науки
следует назвать анализ пррблемы генезиса науки, ее пред­
мета и метода, общих принципов, периодизации, всего того,
что выходит за пределы отдельных периодов и эпох, берет
весь исторический процесс развития науки в целом. Эта ди­
сциплина соединяет гносеологию с историографическим
анализом эпох, периодов, отраслей, национальных школ,
создания и развития центров науки.
Познание идет по спирали, повторяя круги на все более
высоком уровне их общности и точности. Движение по кру­
гу, в пределах одной парадигмы не заставляет пересматри­
вать с, каждым поступательным шагом науки ее общие
18
принципы и методы и предъявляет сравнительно малые
требования к историологии науки. Напротив, движение
вдоль оси спирали связано с пересмотром самого опреде­
ления науки, заставляет вглядываться в ее прошлое, анали­
зировать ее роль в развитии культуры, ее междисциплинар­
ные проблемы. Здесь — широкое поле для историологических обобщений.
В XX веке, веке крутого подъема кривой познания,
каждый крупный объект историографии науки — новое
экспериментальное открытие, новая теория даже в рамках
одной отрасли, новая школа — меняет логику науки, исто­
рические ретроспекции, прогнозы, исходную аксиоматику
науки. Отсюда — необходимость историологической ком­
поненты самопознания современной науки для ее историче­
ского анализа. Само понятие самопознания — в известной
мере результат характерных особенностей неклассической
пауки. Научная революция XVII—XVIII вв. отбросила мно­
гие, ставшие препятствием дальнейшему развитию челове­
ческого познания априорные понятия. Однако априорные
логические конструкции сохранились. Это выразилось в аб­
солютизации понятий пространства и времени. Теория от­
носительности, возникшая в результате последовательного
и систематического применения критериев внешнего оправ­
дания и внутреннего совершенства, освободила познание
от априорных абсолютов. Пространство теории относитель­
ности эмпирически постижимо, это понятие требует матери­
альных, эмпирических, сенсуально постижимых тел отсче­
та, а в отношении времени — пространственных событий.
Пространство — время Эйнштейна не априорное, а эмпи­
рически и логически постижимое понятие. Квантовая меха­
ника освободила познание от априорного понятия пребыва­
ния в данной точке, сделав его объектом эксперименталь­
ного анализа. Наука начинает требовать от себя самой от­
вета на вопрос о своих возможностях и находит его в исто­
рии познания. Поэтому исторический анализ был и остает­
ся необходимой компонентой современной науки.
Разграничение историографии и историологии науки свя­
зано с проблемой безграничности познания и с еще более
общей проблемой бесконечности бытия. Аристотель оста­
вил за пределами этой проблемы актуальную бесконеч­
ность, т. е. нечто уже существующее. Для него существует
лишь потенциальная бесконечность — множество, остающе­
еся конечным, но способное бесконечно возрастать. С по­
добной точки зрения бесконечность познания—это способ­
ность бесконечного, неограниченного возрастания объема
19
познания, объема информации, который остается в каждый
момент конечным. Соответственно современная наука, пе­
реходя от одной «современности» к другой, от одного мо­
мента времени к другому, остается конечной по объему зна­
ний. Это потенциальная бесконечность. Но в наше время
наука явно включает и непрерывно пересматривает свое
прошлое и прогнозирует будущее. Прошлое и будущее
спрессованы в настоящем, в этом основа сильной необра­
тимости познания. Эта идущая из прошлого в будущее бес­
конечная эволюция отображена в каждом сейчас, в каждом
сменяющем друг друга «современном» моменте. Таким об­
разом, можно говорить о локальной бесконечности позна­
ния, о ее локальных критериях. Таков критерий внутренне­
го совершенства в форме бесконечного идеала науки. В каж­
дый момент налицо по большей части интуитивное пред­
ставление о бесконечности познания.
Подобная интуиция — основа эстетического эффекта
науки. Последний обусловливает непреходящую ценность
научных открытий и обобщений, подобную непреходящей
бессмертной ценности произведений искусства. Эстетика
науки, как и эстетика в целом, является воплощением бес­
конечности. Можно сказать, что наука иммортализируется
своей историей в смысле потенциальной бесконечности и
иммортализируется своей эстетикой в смысле актуальной
бесконечности. В историологии науки эти два типа иммортализации неотделимы один от другого. Поэтому эстетика
современной науки — фундаментальная основа ее истори­
ческого анализа. Само определение науки и ее периодиза­
ция в отношении бесконечности познания меняется, причем
меняется необратимо. Античная наука исходила из понятия
потенциальной бесконечности, но мысль «народа-художника» (так Брюншвиг назвал древних греков 13) не могла пол­
ностью отойти от эстетики как локального воплощения бес­
конечного. Средневековая мысль перенесла актуальную бес­
конечность в сверхчувственный мир. Классическая наука
исходила из бесконечной применимости своих законов, ина­
че говоря, она рассматривала область применимости функ­
ции как актуально бесконечную область. Наука XX в. в
значительной мере синтезировала те связи между истиной и
красотой, которые так ярко проявились в античной культу­
ре и культуре Возрождения. Но она в беспрецедентной мере
усилила эту связь. Локальная бесконечность познания при­
сутствует в каждом обобщении и в каждом сенсуальном
впечатлении. В каждом новом акте познания соединяются
‫ ״‬Brunschvig L. La philosophie de l’esprit. P., 1949, p. 59.
20
растущее внутреннее совершенство и растущее внешнее
оправдание во все более глубоком воздействии на эстети­
ческую культуру человечества.
Самопознание науки, ее историография и историология
раскрывают не только красоту мира, но и красоту его позна­
ния. Для того, кто не чувствует этой красоты, остается за
семью печатями величайшая, по словам Эйнштейна, тайна
мироздания— тайна его познаваемости. Разгадка тайны, о
которой говорил Эйнштейн, это идеал науки. Он не может
быть достигнут. Последовательное познание мира беско­
нечно, потому что оно отображает бесконечную сложность
своего объекта — мироздания. Специфика науки XX в. в
том, что она рассматривает мир как бесконечность, как бес­
конечно сложную Вселенную, исключая из картины мира
такие принципиально непостижимые органами чувств суб­
станции, как абсолютное, независимое от тел пространство
и абсолютное, лишенное событий время. Теория и история
познания становятся в наше время неотделимыми от содер­
жания научных представлений. Ряд констатаций, относя­
щихся к независимому объективному миру, зависит от исто­
рически меняющихся особенностей познания. Разумеется,
Вселенная существовала до человека, но в определенный
(исторически хотя и не слишком точно определенный) мо­
мент она становится объектом познания, неразрывно свя­
занным со всем внутренним содержанием сознания и прак­
тики, состоящей в преобразовании мира человеком.
Теория и история познания становятся в наше время не­
отделимыми от содержания научных представлений. Такое
свойственное XX столетию сближение науки и истории нау­
ки, такая историзация науки приводит к новому отношению
между человеком и природой. И. Пригожин и И. Стенгерс
в своей книге «Новый альянс» пишут, что в наше время
«мы ушли от представления о природе как об ассимилиро­
вавшемся автомате, подчиненном математическим зако­
нам, чье нерушимое проявление определяет раз навсегда
ее будущее, так же как было определено ее прошлое; мы
приходим к совершенно иной теоретической ситуации, к
картине мира, включающей самого открывающего и опи­
сывающего этот мир человека. Не будет преувеличением
характеризовать эту концептуальную трансформацию как
подлинную метаморфозу науки. Методический труд над ря­
дом чисто искони стоявших вопросов преобразует вопроша­
ющее содержание науки» 14.
14 Prigogine /., Stengers L La Nouvelle Alliance. Métamorphose de la
science, Gallimard, P., 1979, p. 9. (Далее: La Nouvelle Alliance),
Это «вопрошающее содержание науки» (Interrogation
scientifique) сливается с тем, что можно назвать ее преоб­
разующим содержанием. Пригожин и Стенгерс вспомина­
ют об «экспериментальном диалоге» — понятии, введенном
Александром Койре15. Такой диалог ведется издавна, но в
современной науке вопросы, адресованные человеком при­
роде, преобразуют ее картину. Этот диалог объединяет два
процесса: понять и изменить, он означает глубокое преобра­
зование и природы, и человека. Пригожин и Стенгерс отме­
чают, что вопросы о метаморфозе «вопрошающего содер­
жания науки не ограничены наукой в собственном смысле,
речь идет о самой общей проблеме взаимодействия челове­
ка с природой» 16.
В науке XX в. связь истории науки с историей взаимоот­
ношений человека с природой стала совершенно явной. Сей­
час гносеологическая функция преобразования природы и
преобразующая природу функция науки демонстрируются
не только успехами в таких областях науки и производства,
как атомная энергетика, квантовая электроника, молеку­
лярная биология и др., но и всем стилем научного мышле­
ния. Это дает основание говорить не только о неклассиче­
ской физике, но и неклассической науке. Метаморфоза по­
следней в XX в. покончила с классическим представлением
о неизменных и окончательных законах бытия. Но при всей
радикальности такой метаморфозы научное познание со­
хранило присущий «классицизму» идеал — стремление к
бесконечной (недостижимой в конечное время), абсолют­
ной истине.
Следует остановиться на связи концепции «нового альян­
са» с проблемой эволюции гуманизма. Понятие альянса
снимает антитезу рационализма и гуманизма. По существу
же эта антитеза, являющаяся пережитком классического
естествознания, сохраняется и сейчас. Ж. Моно говорит о
выборе: либо трагическое одиночество человека в чуждой
ему природе, либо отказ от рационалистического анализа
мироздания 17 И. Пригожин и И. Стенгерс противопостав­
ляют этому взгляду мысль о современной метаморфозе нау­
ки, возвращающей на новой основе античную гармонию че­
ловека и мироздания18. Такая гармония остается внутрен­
ней (подчас глубоко внутренней, далеко не явной) гармо­
нией. Классическая наука в своем отношении к псрипате15 Ibid., р. 11.
16 Ibid., р. 9.
17 См.: Monod /. Le Hasard et la nécessité. P.; Sevil, 1970, p. 194—195.
18 C m .: La Nouvelle Alliance, p. 10.•
22
тике и платонизму не сводилась к их отрицанию, она сохра­
нила некий инвариантный момент. Если Паскаля пугала
противостоящая индивидууму бесконечная Вселенная, то
уже Малебранш говорил о «прекрасном мире», эстетиче­
ское восприятие которого противостоит классической депо­
этизации природы. Но только современная наука открыла
дорогу представлению о познании природы как о последо­
вательно усложняющемся процессе, включающем процесс
самоорганизации. И тут природа уже не противостоит чело­
веческому мышлению. Последнее само становится средстством необратимого процесса познания мира, выявляя
свою основную компоненту — необратимо усложняющееся
познание природы и столь же необратимое познание само­
го познания.
Познание мира и мышления в целом в наше время де­
лает явным внутренний диалог человека с самим собой 19.
Центральная роль внутреннего диалога в философии и
его специфическая роль в современной науке становится
особенно явной при сопоставлении этого понятия с поняти­
ем «нового альянса». Такое сопоставление позволяет более
отчетливо увидеть специфику философии науки XX в., син­
теза характерных гносеологических позиций неклассиче­
ской науки и инвариантных проблем всей истории научного
познания мира.
Переход к презумпции преобразования Логоса в целом
реализовался в связи с эволюцией «альянса» между миром
и человеком, с развитием учения о деятельности. В. И. Ле­
нин писал: «Деятельность человека, составившего себе объ­
ективную картину мира, и з м е н я е т внешнюю действи­
тельность, уничтожает ее определенность ( = меняет те или
иные ее стороны, качества) и таким образом отнимает у нее
черты кажимости, внешности и ничтожности, делает ее само-в-себе и само-для-себя сущей ( = объективно-истин­
ной)»20.
Понятие деятельности приобретает особое значение в
анализе современного познания. Здесь научный экспери­
мент и его гносеологическая роль сливаются с применением
науки и с ее аксиологической ролью, с тем, что называют
ценностью науки, и эффектом. В этом заключается корен­
ное отличие научно-технической революции XX в. от преж­
них научных и технических революций, когда гносеологиче­
ские результаты первых и аксиологические, ценностные ре19 См.: Библер В. С. Мышление как творчество: Введ. в логику внутр.
диалога. М., 1975.
20 Ленин В. И Поли. собр. соч., г. 29, с. 199.
23
зультаты вторых отличали развитие науки от ее примене­
ния. В рамках неклассической науки происходит непосред­
ственное применение фундаментальных открытий в произ­
водстве, что в значительном числе случаев приводит к ради­
кальным трансформациям фундаментальных принципов.
Отсюда очень важная, уже собственно гносеологическая,
особенность современной науки, относящаяся к внутрен­
нему диалогу. Последний приобретает отчетливый харак­
тер диалога Логоса с самим собой, тотального диалога, в
котором логические нормы изменяются в коллизиях с новы­
ми нормами. При этом индивидуальный внутренний диалог
в сознании мыслителя становится внутренним диалогом
всей науки.
В чем заключается различие внутреннего диалога в клас­
сической и в неклассической науке? И в той и в другой гно­
сеологическое значение спора состоит в поисках истины.
Первый из участников внутреннего диалога высказывает
некоторую констатацию, второй подвергает ее сомнению.
Этот внутренний диалог можно выразить самым простым
логико-символическим образом. Пусть некоторое высказы­
вание заключается в том, что субъекту принадлежит преди­
кат х. Этой же буквой обозначим и само высказывание. Оно
обладает двумя возможными оценками «истинно», т. е.
х = Я У или «ложно», т. е. х = Р . Предположим, что первая
реплика в диалоге имеет одну из таких оценок. Но сущест­
вует другое высказывание, отвечающее на вопрос, истинна
или ложна приведенная оценка х= Я и соответственно ис­
тинна или ложна оценка х = ¥. Подобные высказывания на­
зовем метавысказываниями и обозначим (ограничившись
лишь первой оценкой «истинно») через (* = /? )—/?. В обыч­
ной бивалентной (с оценками лишь Я и Я) логике оценка
высказывания совпадает с оценкой метавысказывания: если
х = Я Уто (х=Я)=Я. Но, например, при третьей оценке «не­
определенно» и?, т. е. в рамках тривалентной логики, воз­
можно (х=Я) = Ц7 или (х= И?) = Я 21. Понятия высказыва­
ния и метавысказывания в истории познания разделяют его
субъект на два: первое Я опрашивает природу, а второе Я
обосновывает вопрос, выясняет его законность, его грани­
цы и, соответственно, точность и общность ответа. Пусть
диалог между первым Я и вторым Я состоит в последова­
тельном обмене нарастающими метавысказываниями, на­
пример: первой репликой будет х = Я у второй ( х = Я ) = ^ у
21 См.: Кузнецов Б. Г. Пути развития квантово-релятивистской логи­
ки.— Тр. Ин‫־‬та истории естествознания и техники АН СССР, 1959,
№ 22, с. 69— 105.
24
третьей [ ( х =Я ) = №]=1% ит.д. Конечно, индивидуальное
мышление не может всегда соответствовать такой схеме, но ей
соответствует то, что можно назвать диалогикой науки в
ее историческом развитии. «Собеседник» науки, второе Я —
это вопрошающая компонента науки, которая не удовлетво­
ряется каждым очевидным « = Я» и переходит к следующе­
му метавысказыванию. В этом и заключается существенное
различие между классической наукой и наукой XX в., меж­
ду внутренним диалогом в прошлые времена и сейчас. Внут­
ренний диалог классической науки был рядом реплик, каж­
дая из которых подвергала сомнению предыдущее утверж­
дение « = /?» или отрицание « = Е». Если брать науку в це­
лом, как необратимый процесс познания, оставляя в сторо­
не отклонения, тупики, попятные движения, то внутренний
диалог приближается к бивалентной логике: оценка мета­
высказывания совпадает с оценкой высказывания. Но это
отнюдь не тавтологический ряд, иначе не было бы истории
классической науки. Необратимость познания означает не
тождественность реплики внутреннего диалога. Каждая ре­
плика, подтверждая предыдущую, расширяет ее. Понятие
метавысказывания
приобретает
историко-физический
смысл, если оно включает уточнение, конкретизацию или
обобщение высказывания. Но при этом сохраняются логи­
ческие нормы. Их изменение происходит в ходе научных ре­
волюций. В научной революции XX в. логические картины
изменяются непрерывно или почти непрерывно. Внутрен­
ний диалог как бы меняет свой язык.
Сравним классический внутренний диалог науки в
XVII в. с ее диалогом в XX в. Реплика Декарта: «Тело,
предоставленное самому себе, движется прямолинейно и
равномерно». Реплика Ньютона: «Но тело, не предостав­
ленное самому себе, находится под действием силы и дви­
жется под ее влиянием с ускорением». Вторая реплика не
противоречит первой, они обе находятся в рамках одной
диалогики. Возьмем теперь реплику из диалога XX в.: «Дви­
жущаяся частица занимает в данное мгновение определен­
ное место в пространстве‘ и обладает определенной ско­
ростью». Ответная реплика квантовой механики: «Опреде­
ление места делает неопределенной скорость частицы». По­
следняя реплика радикально противоречит первой, т. е. она
для продолжения диалога и связи реплик требует новой,
уже не бивалентной логики.
Во внутреннем диалоге современной науки в каждой ре­
плике может произойти самообоснование логики: реплика
внутреннего оппонента включает изменение логики и лиша­
25
ет науку в ее диалоге с природой прежней относительно
пассивной формы. Последняя ограничивала вопросы, адре­
сованные природе, определенными логическими нормами.
Но, как говорил Гонзет: «Логика — это физика любых объ­
ектов»22. Сейчас, в наше время, логика онтологична, она
подчинена эйнштейновским критериям внутреннего совер­
шенства и внешнего оправдания. Логическая стройность —
критерий истины: эмпирическая, экспериментальная досто­
верность-критерий логической стройности, выбора самих
логических норм. Но логическая стройность диалогична, в
своем применении к «любым объектам» она раздваивается,
и внутренний диалог становится условием онтологизации
логики, нового характера отношений мыслящего человека
к объекту познания, нового альянса между ними.
Вхождение внутреннего диалога в более общее понятие
альянса человека и природы, объективация этого диалога
и субъективация альянса, образование цепи каузальных
умозаключений — все это позволяет ближе подойти к поня­
тию диалога и понятию детерминизма. Какова диалогика,
логика внутреннего диалога как цепи каузальных умо­
заключений? Здесь недостаточна констатация двойстственности разума, спорящего с самим собой. Эта конста­
тация должна быть дополнена противоположной — кон­
статацией тождества разума, вступившего в такой внутрен­
ний конфликт, констатацией единства диалогики. Взятая с
этой стороны диалогика становится металогикой, логикой
перехода от одних логических норм к иным. Следует отме­
тить, что к каждому металогическому умозаключению, т. е.
при переходе к новым логическим нормам, присоединяется
интуитивная составляющая, ощущение бесконечного мно­
жества обертонов, указывающих на бесконечную, неисчер­
паемую сложность мироздания, на связь каждого каузаль­
ного утверждения с бесконечно сложным бытием. В этом
смысле диалогика превращается в мультилогику, учиты­
вающую бесконечное множество обертонов. Это множество
воздействует в !качестве актуальной бесконечности и в фор­
ме интуитивной компоненты мышления на каузальные умо­
заключения. Превращение логической дедукции в каузаль­
ное умозаключение (его предпосылка — взаимное воздей­
ствие природы на человека и человека на природу — их
альянс) это его превращение в логику с неотделимым ин­
туитивным сопровождением.
Отсюда представление о детерминизме, как об идеале
познания, о недостижимом в конечное время охвате всей
22 Gonseth F. Qu’est que la Logique? P., 1937, p. 85.
26
сложности мироздания. Само понятие альянса приобрета­
ет характер не только конфликта, но и дополнительности,
гармонии, сочетания природной необходимости и человече­
ской свободы, что и выражает удачно найденный И. Пригожиным и И. Стенгерс термин.
Посмотрим, как связаны новый альянс и внутренний диа­
лог с понятием научного идеала. Возможна ли их полная
реализация? Она означала бы для первого полное экспе­
риментальное постижение всех процессов природы, их вос­
произведение в эксперименте, в рамках исчерпывающей
логической связи каждого эксперимента с исчерпывающими
но общности принципами. Иначе говоря, полная реализа­
ция альянса означала бы абсолютное внешнее оправдание
и внутреннее совершенство. Относительно внутреннего
диалога такая перспектива прицела бы его к превращению
в монолог, к исключению сомневающихся («а так ли это?»)
метавысказываний. Таким образом, полная реализация
альянса, подобно полной логической связи констант, пред­
ставляет собой нечто недостижимое в конечное время, не­
достижимый результат коЦечного числа экспериментов и
логических дедукций, но интуитивно воспринимаемый как
актуальная бесконечность.
Современная наука является неклассической в целом не
только потому, что ее основой становится теория относи­
тельности и квантовая механика, но и потому, что для нее
характерен новый тип научного мышления. Внутренний диа­
лог: последовательный ряд «так ли это?» бесконечен, и
эта бесконечность ощущается уже сейчас, в интуитивной
уверенности, что ряд не может закончиться в идеале окон
чательным «так!», т. е. он является актуально бесконеч­
ным. Научное мышление не потеряет своего вопрошающего
и прогнозного характера, оно всегда будет включать уве­
ренность (интуитивную уверенность) в существовании еще
более точного и общего ответа, получив в данный момент
ответ на заданный вопрос. В этом состоит ее современный
стиль. Но основой такой интуитивной уверенности служит
ретроспекция — пересмотр прошлых ответов, причем не про­
стое отрицание, а именно пересмотр, переход от «так!» к
«так ли это?» Иначе говоря,—отличие прошлого от буду­
щего в данный момент, сильная необратимость познания.
Такой пересмотр прошлого характерен для историка, ко­
торому разрешается и даже вменяется в обязанность менять
прошлое — такого права ни одна религия не присваивала
даже богу. С другой стороны, наука в каждый момент за­
глядывает в будущее, ожидает его, формулирует новый во­
27
прос природе, обдумывает не только его семантику, но и
синтаксис, не только содержание вопроса, но и язык, на ко­
тором он будет задан, необходимые новые логические нор­
мы. Тут презумпцией научного мышления становится «пла­
нирование», оно и состоит в поисках нового предстоящего
вопроса. В классической науке постоянно задавали вопрос:
«а что из этого следует?» Теперь одновременно спрашива­
ют об «этом»: не меняется ли при «следовании» исходная
посылка?
Теперь перейдем от «сильной необратимости», от данно­
го момента в научном мышлении к более отдаленному
прошлому и к более отдаленному будущему науки. Тогда
«оглядывание назад» (не изменяется ли исходная посыл­
ка, исходное это?) становится историей науки, историче­
ской ретроспекцией, переоценкой прошлого науки с совре­
менных позиций, а взгляд вперед — научной футурологией,
научным прогнозом. Содержание науки уже не может быть
отделено ни от «оглядывания назад», ни от «заглядывания
вперед», ни от истории прошлого науки, ни от научной фу­
турологии, от истории будущего. Такое включение и настоя­
щего и будущего в историю науки и делает ее неклассиче­
ской.
Таким образом, «новый альянс» и «внутренний диалог»
устраняют различие между содержанием науки и ее исто­
рией. Но не означает ли это, что наука все время остается
тождественной самой себе? Тут нужно, забегая вперед
(дальше об этом будет сказано подробней), сделать не­
сколько кратких замечаний о самом понятии нетождественности. «Быть» — это значит «изменяться», тождественность
себе в данной точке в данное мгновение еще не означает
бытия, такая тривиальная себетождественность ведет к
мейерсоновской ситуации: нулевая по длительности грани­
ца между тем, чего уже нет, и тем, чего еще нет. С другой
стороны, понятие «изменяться» лишено смысла без субъ­
екта изменения, т. е. тождественного себе инварианта транс­
формации. Отсюда следует, что имеется наука как нечто
тождественное себе, как субстрат исторического развития.
Все это приобрело очень явный характер: историк науки
ищет ее инвариантный' субстрат, истину, чтобы знать об
изменении чего он говорит и вместе с тем, он ищет транс­
формацию, чтобы знать что он говорит.
В неклассической науке содержание науки стремится к
ее истории, а история науки стремится к самой науке, к ее
содержанию, к ее коллизиям. Соответственно стремятся к
слиянию явно взаимозависимые теперь одно от другого се­
28
мантика науки, смысл ее негативных и позитивных утверж­
дений и синтаксис науки, логические нормы, язык, на кото­
ром ведутся диалиг человека с природой и внутренний диа­
лог познания.
Именно познание, именно его необратимое развитие, его
неразрывная связь с преобразованием мира, с развитием
производительных сил делают историю человечества необ­
ратимым процессом, это одна и притом одна из самых глав­
ных особенностей современной науки. Эпистемология тем
самым становится социальной наукой.
До сих пор употреблялось более традиционное наимено­
вание: «гносеология», но тут существенное значение приоб­
ретает уже довольно давний переход к понятию «эпистемо­
логия», почти заменившему «гносеологию». Греческое
«эпистемос» отличается от «гнозиса» более отчетливым вы­
явлением земного, исторического, развивающегося харак­
тера познания. Ж. Пиаже определяет эпистемологию как
«изучение перехода от меньшего знания к большему»23.
Уже это определение сближает почти до полного совпаде­
ния эпистемологию с историей науки. Но такое сближение
включает некоторую фундаментальную эпистемологиче­
скую и историко-научную коллизию: «двойную невозмож­
ность: ни изучать генезис, пользуясь генетическим и исто­
рико-критическим анализом без постоянной ссылки на
структуру, ни изучать и формализовать структуру без ссы­
лок на историко-критические или генетические прогнозы» 24.
Но ведь это специфическая для любой истории, для исто­
рии науки, как и для всей истории человечества, коллизия
понятий быть (быть в данный момент: не превращаться в
из еще не существующего в уже не существующее) и стано­
виться, т. е. обладать бытием, раньше и позже отличающи­
мися одно от другого. Это основная коллизия познания бес­
конечно большого в бесконечно малом, проблема мгновен­
ного бытия и длящегося становления, которая идет от Зе­
нона и далеко не решенная поныне (и насколько можно
предвидеть, никогда не способная найти логическое реше­
ние, оставаясь интуитивной «сильной необратимостью»).
Но указанная коллизия меняет свою форму и как бы ука­
зывает основной фарватер истории науки.
Связь истории человечества с историей науки и происхо­
дящее сейчас усиление роли науки в общеисторических
судьбах человека не мешают видеть глубокое различие в
23 Piaget J. L’épistemologie et ses variétés.— In: Logique et connaissance
scientifique. P., 1967, p. 7.
24 Ibid., p. 131.
29
объекте истории науки, объекте самой науки и в объекте
всеобщей истории. Объект самой науки—то, что происхо­
дило за миллиарды лет до появления человека и самой га­
лактики и даже до big bang—появления метагалактики.
Всеобщая история (история homo sapiens в его собственно
историческом бытии) — это самое большее десяток тысяче­
летий, а предмет истории науки—три тысячелетия после
превращения техники во внешнее оправдание, а мифоло­
гии — во внутреннее совершенство. Но то, что сближает
науку с ее историей, и то, что характерно для всякой исто­
рической дисциплины, это ее неизбежное самопознание,
близкое к тому, что Коллингвуд называет дискурсивностью.
История, как уже говорилось, рассказывает и сразу же за­
дает вопрос: а правдивы ли рассказы? об этих собы­
тиях? И соответственно: как думали в прошлом, не повлия­
ло ли то, как они думали, на то, о чем они рассказывают?
С такого разграничения собственно и началась историческая
наука, и в начале ее лежит знаменитая апория: «Критянин
говорит, что все критяне — лжецы, но будет ли это прав­
дой: ведь он сам критянин». Такая апория делает историю
дискурсивной и вводит в нее интуитивную посылку совпа­
дения оценки утверждения (правильно ли они говорят или
неправильно) с оценкой метаутверждения: «это так». Этим
занимается непосредственно источниковедение, а история в
целом выясняет: насколько рассказ о событии согласуется
с характером эпохи, с совокупностью всего, что о ней из­
вестно, и обладает ли заявление данного критянина исто­
рической ценностью, распространяется ли оно на всех кригян. История стремится избавиться от субъективности сво­
их утверждений, но для этого она и должна включать кри­
тику исходных высказываний.
История науки в этом отношении не отличается от исто­
рической науки в целом, она является частью исторической
науки, пользуется ее методом, спрашивает «а так ли это?»,
сопоставляет каждое утверждение с анализом эпохи, оце­
нивает открытие или концепцию со стороны ее историческо­
го бытия, сопровождает каждый ответ метавопросом «а так
ли это?». Она дискурсивна и проникнута самопознанием.
Но и неклассическая наука приближается к такому сти­
лю мышления. Вопрос о скорости движения тела требует
ответа, истинность которого подтверждается вопросом о си­
стеме отсчета, а в квантовой механике ответ на вопрос о
пребывании частицы в данном месте требует анализа ее
импульса, причем в последнем случае точность одного от­
вета уменьшает точность второго.
и и н туи ц и я
В НАУКЕ XX В.
ло ги ка
Эпистемологическое значение интуиции. Интуиция и дополни­
тельность. Интуиция и бесконечность. Понятие интуиции
у Бергсона и у Эйнштейна. «Семантика» науки, ее «синтаксис»
и энтропия научного мышления. Космическая религия. Эстети­
ка. Музыкальная наука. Этика. Интуитивный идеал науки.
Наука XX в. и рационализм.
Специфической особенностью науки XX в. является не
столько сочетание и связь логики и интуиции в научном
творчестве — такая связь существовала и раньше, — сколь­
ко более глубокое осознание указанной связи. В современ­
ной науке то, что Лаплас называл «углублением разума в
самого себя», самопознание разума, стало неотделимым от
того, что он называл «продвижением разума вперед». Ло­
гика перестала быть совокупностью вечных скрижалей разу­
ма, логические нормы приблизились к онтологическим прин­
ципам, появились термины «квантовая логика», «физиче­
ская логика» и т. п., и при этом выяснилась интуитивная
предпосылка логических умозаключений. С другой стороны,
сама интуиция и сфера бессознательного в психике челове­
ка стали объектом экспериментального и логического ана­
лиза; интуитивное в психике изучается с помощью дискур­
сивных дедукций. Современный психолог проникает в под­
сознательную основу сознания во всеоружии логики, мате­
матики, эксперимента. В свою очередь, современный естест­
воиспытатель не может идти вперед, не вглядываясь в свои
исходные ассоциации, еще не получившие логической и экс­
периментальной достоверности. В его сознании каждая но­
вая мысль окружена облаком ассоциаций, подчас еще очень
далеких даже от самых гипотетичных догадок.
С этой стороны интересны замечания Эйнштейна о пси­
хологии научного творчества. По его мнению, первоначаль­
ные ассоциации, связывающие ряды образов, полученных
через органы чувств, становятся логически связанными по­
нятиями с помощью интуиции. В «Автобиографических за­
метках» 1949 г. Эйнштейн говорит: «Я вижу, с одной сторо­
ны, совокупность ощущений, идущих от органов чувств; с
другой стороны, совокупность понятий и предложений, за­
писанных в книгах. Связи понятий и предложений между
собой — логического характера; задача логического мыш­
ления сводится исключительно к установлению соотноше‫־‬
31
ний между понятиями и предложениями по твердым прави­
лам, которыми занимается логика. Понятия и предложения
получают смысл или ‫״‬содержание“ только благодаря их
связи с ощущениями, связь последних с первыми — чисто
интуитивная и сама по себе нелогической природы»1. Та­
кая оценка логического и интуитивного связана с основной
идеей гносеологии Эйнштейна, с неотделимостью эмпириче­
ского от логического. В 1953 г. Эйнштейн писал: «Не суще­
ствует эмпирического метода без чисто умозрительных по­
нятий и систем и не существует систем чистого мышления,
при более близком изучении которых не обнаруживался бы
эмпирический материал, на котором они строятся»12.
В письме М. Соловину Эйнштейн связывает «совокуп­
ность ощущений» и «совокупность понятий и предложений»,
связывает эмпирическую основу науки с тем, что Эйнштейн
в последующих строках назвал синтаксисом науки. Семан­
тика науки, содержательность и смысл «совокупности по­
нятий и предложений» это связь Логоса с Сенсусом. Интуи­
ция реализует указанную связь. Она эмоциональна. В отве­
те Жаку Адамару на вопрос о характере ассоциаций, за­
полняющих сознание ученого, Эйнштейн говорит об эле­
ментах мышления, т. е. образах и знаках, которые комби­
нируются сознанием. «Существует естественно, — говорит
Эйнштейн, — некоторая связь между этими элементами
мышления и соответствующими логическими понятиями.
Стремление в конечном счете прийти к ряду логически
связанных понятий служит эмоциональным базисом доста­
точно неопределенной игры с упомянутыми выше элемен­
тами мышления3. Эта концепция интуиции, как перехода от
‫ ׳‬совокупности ощущений» к логическим связям и понятиям,
была изложена Эйнштейном неоднократно и, пожалуй, все­
го полней в письме Морису Соловину в мае 1952 г. Эйн­
штейн разграничивает ощущения, данные опыта, непосред­
ственно данные наблюдения (они обозначены через Е), и
аксиомы (А), из которых логически выводятся заключения
(Б). Логического пути от ощущений к аксиомам нет. «Су­
ществует лишь интуитивная (психологическая) связь». Из
аксиом выводятся частные заключения, которые проверя­
ются в смысле соответствия опыту. «Строго говоря, — про­
должает Эйнштейн, — эта процедура относится к внелоги­
ческой (интуитивной) сфере, ибо отношение понятий, со­
1 Эйнштейн А. Собр. науч. тр. М., 1967, т. 4, с. 262—263.
2 Там же, с. 343.
3 Einstein A. Ideas and opinions. N. Y., 1954, p. 25—26.
32
держащихся в Б, к непосредственно данным чувственного
опыта Е по своей природе не логично»4.
Центральной идеей теории познания А. Эйнштейна яв­
ляется существование двух связанных между собой крите­
риев истины—внутреннего совершенства и внешнего оправ­
дания теории, о которых уже шла речь 56. Соответствие меж­
ду той или иной теорией и тем, что в письме к Соловину
обозначено через Е, т. е. с эмпирическим опытом (внешнее
оправдание) и тем, что обозначено через А, т. е. максималь­
ная общность аксиом, из которых выведены частные заклю­
чения Б (внутреннее совершенство),— таковы эти крите­
рии. Из них вытекает интуитивное выведение логического
синтаксиса науки из эмпирии и подтверждение и столь же
интуитивная уверенность в достаточности конечного числа
экспериментов для признания Б отображением действи­
тельности. Отображением бесконечной действительности.
Следовательно, интуиция — это переход от конечного числа
экспериментов к их бесконечному в потенции множеству.
Коснемся роли интуиции в мировоззрении А. Пуанкаре.
Из множества иллюстраций интуитивной связи матема­
тических умозаключений приведем следующие строки Пу­
анкаре, повествующие об открытии, касающемся фуксовых
функций. Пуанкаре старался доказать невозможность их
существования. Но однажды во время бессоницы он заду­
мался об этом. «Мысли, — рассказывает он, — проносились
роем. Они сталкивались в беспорядке, и вдруг я почувство­
вал, что некоторые из них образуют стабильные пары. На
следующее утро я установил существование одного класса
фуксовых функций. Через некоторое время я оставил Каен,
где я жил в то время, чтобы отправиться в геологическую
экспедицию, и я совсем, забыл про свою математическую
работу. В тот самый момент, когда я поставил ногу на сту­
пеньку омнибуса, мне пришла идея, без всяких предвари­
тельных мыслей, которые могли бы подготовить для нее
почву, что преобразования, которыми я пользовался для
определения фуксовых функций, идентичны с неевклидовой
геометрией. Я не стал сразу проверять эту идею, а продол­
жал начатую перед посадкой в омнибус беседу. Но я чув­
ствовал полную уверенность в правильности мелькнувшей
4 См.: Эйнштейн А. Собр. науч. тр., т. 4, с. 569—570. Комментарий к
этому письму и анализ других высказываний Эйнштейна о роли
интуиции в научном творчестве см.: Фейнберг Е. Л. Кибернетика,
логика, искусство. М., 1961, с. 29—60.
6 См.: Эйнштейн А. Собр. науч. тр., т. 4, с. 266—267.
2 Б . Г. К узн ец ов
33
идеи. По возвращении в Каен я ради успокоения совести
убедился путем проверки в правильности этой идеи»6.
Среди вопросов, которые были заданы Адамаром Эйн­
штейну, был и вопрос об определении источника мыслен­
ных образов в науке. Где они возникают: в сфере «полного
сознания» или «на краю сознания»? Эйнштейн ответил, что
«полное сознание» является предельным случаем, которого
никогда нельзя достичь 7.
6
Это очень важное для проблемы интуиции и логики за­
мечание. «На краю сознания» — интуиция; «полное созна­
ние»— сфера логики. Познание стремится охватить мир
логическими дедукциями, но такой охват — недостижимый
предельный пункт, развитие познания стремится к нему, но
не достигает его никогда. Таким образом, речь идет о бес­
конечном продвижении к идеалу.
Бесконечным оно является потому, что чистая логиче­
ская структура познания никогда не может полностью вы­
теснить интуицию, то, что находится «на краю сознания».
Понимание такой ситуации — основа очень существенного
сдвига в самосознании науки, в представлениях о сущности
научного творчества. Речь идет о гуманизации таких пред­
ставлений. Наука задает вопрос: каков механизм, каков
онтогенез мышления и, соответственно, какова его эмбрио­
логия? Гуманизация гносеологии и истории науки ничего
общего не имеет с ее субъективизацией, с отрицанием са­
мого объекта познания, независимого от субъекта, со столь
многочисленными, особенно в начале столетия, субъекти­
вистскими выводами из новых физических идей. Новая нау­
ка не ставит логику над собой, а ищет внутри самого чело­
века корни металогических концепций и неотделимой от
научного творчества интуиции.
Отсюда — неотделимость истории и философии науки от
генетического анализа. Эйнштейна с юности крайне инте­
ресовали наблюдения онтогенеза познания. Соловин в вос­
поминаниях о бернских годах Эйнштейна (приложенных к
изданной в 1956 г. переписке8) говорит, что уже в это вре­
мя Эйнштейн, наблюдая за детьми, хотел выяснить проис­
хождение понятий. В 1928 г. и незадолго до смерти Эйн­
штейн встречался с Жаном Пиаже и беседовал с ним о ге­
незисе понятий. В лекции, прочитанной в Москве во время
Международного конгресса психологов, Пиаже рассказы6 Цит. по: Бернштейн М. О письмах Эйнштейна Жаку Адамару.— В кн.:
Эйнштейновский сборник, 1967 М., 1967, с. 35.
7 Там же, с. 29.
8 См.: Einstein A. Lettres à Maurice Solovine. P., 1956.
34
пал об этих беседах и интерпретировал их содержание9,
уделив особое внимание происхождению математических
понятий. С точки зрения Пиаже наука сравнительно легко
решает вопрос о точности и верности своих выводов, но го­
раздо затруднительней для математиков определить приро­
ду таких понятий, как «число» или «структура» и даже са­
мого понятия «истины». Это относится и к основным поня­
тиям естествознания. Поэтому, говорит Пиаже, при анализе
понятий необходимо изучать происхождение этих понятий.
Далее речь идет о теореме Гёделя, о невозможности уста­
новить непротиворечивость и полноту системы без выхода
за ее пределы. Отсюда следует необходимость расширения
логической конструкции превращения ее в объект истори­
ческого и социологического анализа. Но первые стадии об­
разования понятий, в частности математических, могут
быть объектом исторического анализа лишь допещерного
человека. Здесь на помощь приходит изучение психики в
онтогенезе, включая детский возраст. «Эти материалы пси­
хологов могут послужить математикам так же, как эмбрио­
логия послужила теории эволюции»10*,— говорит Пиаже.
«Эмбриология» математики — изучение математического
мышления детей — показывает, продолжал он, что «психо­
логическая конструкция пространственных структур соот­
ветствует современному теоретическому порядку (от топо­
логии к проективным и топологическим структурам), а не
историческому порядку их появления» 11.
Применение такой концепции выходит за пределы мате­
матики, Пиаже распространяет его на физику и на науку в
целом и в этой связи вспоминает о своих встречах и беседах
с Эйнштейном. В 1928 г. именно Эйнштейн посоветовал
Пиаже заняться исследованием образования у детей поня­
тий времени и скорости. Впоследствии результаты такого
исследования показали, что образование понятия скорости
предшествует образованию понятия длительности. Во вре­
мя второй встречи, в 1955 г., в Принстоне Пиаже рассказы­
вал Эйнштейну о результатах многолетних исследований,
включавших появление у детей понятий массы, веса и дру­
гих физических величин. Интерес к психологии научного
творчества, проходящий через творческий путь Эйнштейна,
крайне важен для характеристики всей науки XX в., она
посягнула на такие общие принципы, которые казались
9 Пиаже Ж. Место психологии в системе наук.— Прил. к журн. «На­
родное образование», 1966, ноябрь, с. 7—8.
10 Там же, с. 8.
‫ ״‬Там же.
35
2*
абсолютно устойчивым фундаментом познания. Поэтому
старое понятие идеала — завершенное воплощение принци­
пов — уступило место динамическому идеалу.
Введенный Нильсом Бором принцип дополнительности
корпускулярного и волнового аспекта был не только обос­
нованием квантовой механики. Бор стремился перенести
его в другие области знания, и действительное развитие
науки XX в. оправдывает такое широкое понимание допол­
нительности. Здесь нас интересуют истоки понятия допол­
нительности, свойственные человеческому сознанию, его ин­
туитивные истоки, которые приобрели уже не интуитивную,
а свойственную именно науке XX в. логическую, осознан­
ную форму.
Когда читаешь и перечитываешь работы создателей
квантовой механики, специальные историко-научные ис­
следования и многочисленные книги и статьи, посвященные
творчеству Нильса Бора 12, становится ясной не только роль
принципа дополнительности как итога развития физики на­
чала XX в. и физических, гносеологических и психологиче­
ских идей прошлого, но и его тесная связь с характерными
общими особенностями человеческой психики, с тем, что
выделяет человека, является определением «феномена че­
ловека». Мне кажется, здесь начало очень важного направ­
ления философских, психологических и историко-научных
исследований — анализа психологических предпосылок по­
знания мира и логики научного познания. Может быть, к
этому анализу присоединятся и специальные лингвистико­
психологические экскурсы 13.
В части психологических истоков принципа дополни­
тельности весьма существенны замечания Бора о концеп­
ции «потока мышления», принадлежащей Вильяму Джем­
су14. Джемс исходит из коллизии непрерывности и «атом­
ности» мышления. Континуум мысли неотделим от мысля­
щей личности и в сущности носит нелинейный характер:
интеллект воздействует на мысли, на дискретную последо­
вательность отдельных «атомизированных» мыслей, и пре­
12 В недавно вышедших биографиях Н. Бора содержится библиогра­
фия-его работ и статей о.нем, опубликованных до середины 70‫־‬х го­
дов. См.: Кляус Е. М. и др. Нильс Бор. М., 1977; Данин Д. С.
Нильс Бор. М., 1978.
13 С этой стороны очень интересны мысли Романа Якобсона о Боре
и об Эйнштейне, о соотношении лингвистики и физики. См.: Jacob­
son R. The place of linguistic among the science of man.— In: Main
trends of research, 1970, vol. I.
14 О знакомстве Бора с Джемсом и содержании идей последнего см.:
Холтон Дж. Тематический анализ науки. М., 1981, с. 179— 188.
36
вращает последнюю в непрерывный поток мышления, со­
знания человека. Но такое превращение не устраняет «ато­
мистичность» мышления. Джемс говорит, что мысль, подоб­
но птице, существует во взлетах и остановках, что проявля­
ется и в речи — в паузах, разделяющих фразы. Он называ­
ет области покоя субстантивными, а области полета —
транзитивными частями потока мышления. При этом
Джемс говорит от транзитивной части нечто чрезвычайно
важное не только для физики, но и, как можно думать, для
истоков концепции Бора, — об этом говорили также Джеммер, Мейер-Абих, Холтон и другие историки физики 15.
Транзитивные части мышления не могут быть объектом
внутреннего наблюдения, интроспекции, без перехода в суб­
стантивные, т. е. без своего разрушения. Их нельзя задер­
жать без такого разрушения. «В таких случаях, — говорит
Джемс, — попытки интроспективного анализа напомина­
ют... попытки мгновенно осветить темное место, с тем что­
бы успеть заметить, как выглядит сама темнота». Дж. Хол­
тон прибавляет к этой фразе Джемса: «Позволить мыслям
свободно течь или сделать их предметом интроспективного
анализа — это две взаимоисключающие экспериментальные
ситуации» 16.
Таким образом, концепция дополнительности субстан­
тивного, т. е. атомистического, и транзитивного мышления
аналогична концепции корпускулярно-волновой дополни­
тельности и невозможности точно измерить сопряженные
динамические переменные в одном эксперименте. Но здесь
не только аналогия. Здесь открывается возможность более
точного определения научной интуиции в целом и ее особой
роли в науке XX в.
Дело в том, что противопоставление субстантивного и
транзитивного мышления—только частная (для психоло­
гии— весьма общая) модификация более общих коллизий
гегелевского «бытия» и «прехождения». Для онтологии
микромира такая коллизия выражается в корпускулярно­
волновой дополнительности и в соотношении неопределен­
ностей. Но она нашла свое выражение и для релятивистско­
го макромира и для современного квантово-релятивистско­
го макро-, микромира.
Возьмем релятивистский пространственно-временной
континуум. Пространство и время становятся континуаль­
ными, если они рассматриваются как континуальный ряд
15 Там же, с. 186— 187.
16 Там же, с. 186.
37
событий. Это — «транзитивный», или (вспоминая Гегеля)
«становленческий», аспект, как бы исключающий «субстантивность», или «бытие». Теория относительности не дает
права на титул реальности такому аспекту. Она видит в
пространстве и во времени, взятых в отдельности,-отнюдь
не абсолютные реальности, а нечто, зависящее от событий.
Русское слово «событие» («со‫־‬бытие»), хорошо выражает
необходимость взаимодействия тел, обладающих собствен­
ным бытием реальностей, пространственно-временных ак­
тов. Отсюда, отмеченная Эйнштейном, необходимость ато­
мистического обоснования пространственно-временных со­
отношений теории относительности17. Такое обоснование,
такой событийный (со‫־‬бытийный) универсальный и полный
детерминизм — идеал современной науки.
Вернемся теперь к проблеме логического и интуитивно­
го мышления. В частности, к понятию «пространства» на­
учных констатаций — множеству отдельных эмпирических
наблюдений. Точки такого «пространства», пересечения его
координат — это «события». Они представляют собой взаи­
модействия отдельных эмпирических наблюдений. Тут
вступает в игру джемсовская дополнительность отдельных
впечатлений и наблюдений, с одной стороны, и континуаль­
ного потока мышления, — с другой. Как реализуется непре­
рывность мышления, как реализуется связь отдельных на­
блюдений, как эти последние переходят в умозаключения?
Как атомистическое пространство наблюдений становится
континуальным или, вернее, континуально-атомистическим?
Как преодолевается коллизия логического мышления, свя­
зывающего наблюдения, и дискретности наблюдений, кон­
статаций, отдельных мыслей, о которой говорил Джемс?
Ответом служит понятие интуиции. Это понятие соот­
ветствует частице «со» в слове «событие». Интуиция связы­
вает подсознание (в котором нет интроспекции, нет связан­
ного с ним разрыва) с находящимся под контролем интро­
спекции логическим умозаключением.
В сущности, изолированное наблюдение вообще не су­
ществует. Поэтому эмпиризм не может ничего объяснить,
т. е. связать воедино «чистые» наблюдения. На помощь
приходит интуиция во всеоружии своей атомистически-континуальной природы. Подобно движениям как элементам
релятивистской картины мира, интуитивный переход от на­
блюдений, лишенных интроспекции, к умозаключениям —
пространственно-временной переход. Но «пространство»
17 См.: Эйнштейн А. Собр. науч. тр., с. 280.
здесь не трехмерное, а п-мерное, многомерное, непрерывное
интенсивно-бесконечное множество точек, какими являются
наблюдения, уже по своей природе связанные с другими.
В этом континууме точки — это скрещения интенсивно бес­
конечных виртуальных осей, точки м-мерного пространства.
Время — это общее впечатление роста размерности, после­
довательного усложнения мира18. В этом континууме‫—־‬
беспорядочные, «энтропийные» связи, которые могут быть
«пространственными» (ассоциации по смежности) и «вре­
менными» (апперцепции). Когда «пространственная бли­
зость» наблюдений, т. е. ассоциация по сходству, совпадает
с апперцепцией, с близостью к предыдущим наслоениям
психики, то образовавшаяся связь переходит под контроль
интроспекции, становится понятием.
Такой путь соответствует картине, нарисованной Эйн­
штейном в его «Автобиографических заметках».
«Что значит, в сущности ‫ ״‬не думать“? — спрашивает
Эйнштейн. — Когда при восприятии ощущений, идущих от
органов чувств, в воображении всплывают картины-воспо­
минания, то это еще не значит ‫״‬думать“ Когда эти карти­
ны становятся в ряд, каждый член которого пробуждает
следующий, то и это еще не есть мышление. Но когда опре­
деленная картина встречается во многих таких рядах, то
она в силу своего повторения начинает служить упорядочи­
вающим элементом для таких рядов, благодаря тому, что
она связывает ряды, сами по себе лишенные связи. Такой
элемент становится орудием, становится понятием. Мне ка­
жется, что переход от свободных ассоциаций или ‫ ״‬мечта­
ний“ к мышлению характеризуется той, более или менее
доминирующей ролью, какую играет при этом ‫ ״‬понятие“» 19.
Свободные ассоциации, или «мечтания», переходят в по­
нятия. Свобода указанных первичных ассоциаций озна­
чает, что они не обязаны повторяться, т. е. могут оставаться
в конечном хотя бы даже единичном множестве. Понятие
предполагает множество рядов, которое основано на обя­
зательном, при определенных условиях, бесконечном повто­
рении, упорядочивающем ряды, устанавливающем обяза­
тельную связь между рядами. Ряд, в котором одна картина
пробуждает следующую, это еще не мышление. Но повто­
рение той же картины (интуитивно воспринимаемой в ка­
честве совпадающей все в новых и новых рядах) восприни­
мается как упорядоченность, как зависимость одного ряда
от других, причем слово «зависимость» означает неопреде18 См.: Кузнецов Б. Г Этюды о меганауке. М., 1982, с. 19—49.
19 Эйнштейн Л Собр. науч. тр., т. 4, с. 260—261.
39
ленно большое, неограниченное число подобных упорядо­
ченных рядов. Такое восприятие связывает переход к ло­
гическому понятию с интуитивным представлением акту­
альной бесконечности.
Вспомним замечание Джемса об интроспекции транзи­
тивного анализа потока мышления, как о попытке мгновен­
но осветить темное место, с тем чтобы заметить, как выгля­
дит сама темнота и добавление Холтона: свободное течение
мысли и ее интроспективный анализ — взаимоисключаю­
щие экспериментальные ситуации. Попробуем применить
это явное сближение психологии и квантовой механики к
решению вопроса об определении интуиции.
Слово «определение», ответ на вопрос: «что это та­
кое?»— имеет и позитивный и негативный характер: утвер­
ждение о принадлежности «этого» к некоторому классу и
отрицание его тождественности с другими элементами клас­
са, констатацию отличия от них. Понятие точности опреде­
ления очень близко к геометрическому понятию точки как
пересечения п координат /!‫־‬мерного пространства: она при­
надлежит множеству точек, лежащих на данной координа­
те, но отличается от них, т. к. вместе с тем принадлежит
другому множеству. Но интуиция не принадлежит ни одно­
му множеству типа «Буцефал — лошадь», т. е. не входит в
их перекрещивание, которое означает логическое умоза­
ключение, которое мы называем определением. Поэтому
интуиция аналогична пространству без точек как пересече­
ний координат — нульмерному пространству. Это — чистое
течение мысли? Отнюдь нет. Мысли ни о чем — не бывает, а
между тем cogito ergo sum. Здесь нет cogito, следовательно
ставится под сомнение и третий член этой формулы, sum,
самое бытие Я. Мы приходим к абсолютному отрицанию
бытия, т. е. к еще более явному, чем солипсизм, онтологи­
ческому тупику и к столь же явному гносеологическому ту­
пику, к абсолютному отказу от ответа на вопрос: что та­
кое Я?
Но мы пришли к такому тупику только потому, что со­
хранили ergo — логическую норму, потеряв cogito — мыш­
ление о чем-то.
Валери говорил: «Все изолированное, единичное, инди­
видуальное не поддается объяснению; иначе говоря, оно
может быть выражено только через себя самое»20. Это
«через себя самое» Валери связывал с интуицией и посвя­
тил ряд страниц попытке «описания простейших интуиций,
20 Валери П. Об искусстве. М., 1976, с. 71.
40
которым подчас удается связать в одно целое мир образов
и систему понятий»21 в форме обзора исторической эволю­
ции идей Ньютона, Лагранжа, Даламбера, Лапласа, Ампе­
ра, Фарадея, Максвелла. Начало такой эволюции приписы­
вается Леонардо. Валери прослеживает эволюцию «образ­
ной логики»: «Истолкование еще не приобретает здесь ха­
рактера расчета. Оно сводится к передаче некоего образа,
к конкретной связи между явлениями или, точнее сказать,
их образами» 22. Не трудно увидеть сходство с эйнштейнов­
ской концепцией образования понятий и близость понятия
«образной логики» понятию интуиции. «Свободное течение
мысли» не требует (пока не превратится в цепь умозаклю­
чений) включения образов в логические многообразия, то­
го, что Джемс назвал «субстантивными элементами позна­
ния», и не допускает интроспективного анализа. Это мысли
человека, о которых он сам еще не знает. Я здесь еще не
последовательность логически связанных и интроспективно
наблюдаемых мыслей, а безотчетный, чисто транзитивный,
континуальный процесс. Его можно назвать (для более от­
четливой квантовой аналогии) изменением вероятности
субстантивных логических умозаключений: в квантовой ме­
ханике волновая функция и понятие вероятности не имеют
смысла без понятия «вероятность чего...», т. е. без «точеч­
ных» значений динамических переменных.
Термин Валери «образное мышление» связывает интуи­
цию с эмпирическими впечатлениями и, таким образом,
противостоит бергсоновскому представлению о чисто субъ­
ективной природе интуиции, он близок к эйнштейновской
концепции: эмпирия — интуиция — логика. Вместе с тем он
противостоит и бергсоновской субъективной длительности.
Основа ощущения времени — интуитивное преобразование
логических норм, отражающее объективное усложнение ми­
роздания и рост размерности картины мира. Проблема вре­
мени и его необратимости и проблема интуиции,' как пере­
хода к иным логическим нормам, связаны между собой: на­
ука— учение о необратимой эволюции космоса, сама необ­
ратимо трансформируется, переходя к иным логическим
нормам. При этом исторически выявились две линии позна­
ния. В первой акцент стоял на логике при сравнительно
устойчивой интуитивной основе. В другой преобладало са­
мопознание внутреннего Я, углубленное в интуитивные ис­
токи познания. Каждый крупный поворот науки был связан
21 Там же.
и Там же.
41
с синтезом указанных линий. Валери — выдающийся предстяшпел 1. |)лц1ин1;!лпстической тенденции в познании, осо­
бенно мнит размышлял о противоположном энтропии
мег лироиийном движении от бесформенного к форме, от
беспорядка к порядку23. Но он указывал на значение орга­
ничности такого синтеза, на опасность «переоценки Интел­
лекта и Знания, не контролируемых Мудростью». Это за­
мечание связано с идеей интуитивного преобразования ло­
гики, неоднократно выраженной Валери. Чистое Я, чистая
мысль без логически воспринимаемого атрибута — это геге­
левское «чистое бытие», примененное к Я. Отсюда следует,
что без ^-мерного пространства (т. е. совокупности пересе­
кающихся атрибутов) как субъективная бергсоновская ин­
туиция, так и бергсоновская же субъективная длительность
не существует. Отсюда следует, далее, отрицание времени
без пространства, т. е. пространственно-временная концеп­
ция бытия.
Интуиция связывает Логос и Сенсус. Как можно прийти
от конечного, которое только и может входить в непосред­
ственный опыт, во множество ощущений, к бесконечному,
которое может фигурировать в содержании аксиом и выво­
димых из них частных утверждений? Представим себе не­
которое наблюдение, повторяющееся конечное число раз.
Может ли оно привести к убеждению, что дальнейшее повто­
рение гарантирует тот же результат, демонстрирует тот же
закон? Число повторений может быть потенциально беско­
нечным, но в этом случае уверенность в существовании за­
кона, проверенного потенциально бесконечным (т. е. всегда
остающимся конечным) числом экспериментов, может быть
только интуитивной. Убеждение в бесконечной повторяемо­
сти результатов при повторении той же ситуации не может
быть основано на чисто эмпирической базе. Тут требуется
ссылка на некоторую логическую связь. Но может ли логи­
чески выведенный закон гарантировать подобную повторяе­
мость даже при самой общей исходной предпосылке? Здесь
также требуется интуитивное убеждение.
Ни внешнее оправдание, ни внутреннее совершенство не
обосновывают порознь каузального объяснения явления,
ни эмпиризм, ни априоризм не ведут к такому объяснению.
Но этого мало. Внутреннее совершенство и внешнее оправ­
дание в зачаточной форме характерны даже для единично­
го наблюдения: со времен Гельмгольца известно, что без
апперцепции, т. е. сопоставления и группировки ощущений,
23 См.: Там же, с. 520.
42
глаз и мозг не могли бы воспринимать зрительные впечат­
ления24. В этом смысле уже единичное ощущение выходит
за пределы чистой эмпирии. Но полное признание интуи­
тивного выхода из единичного и дискретного в бесконечное
связано не с арифметикой, а с геометрией, с континуумом,
с идеей бесконечных множеств — поэтому интуитивисты и
неоинтуитивисты сделали для выяснения интуитивного пе­
рехода к бесконечности неизмеримо больше, чем их против­
ники.
Идея интуитивного перехода к бесконечному существо­
вала уже в XIX в. У Гегеля понятие истинной бесконечно­
сти означало, что бесконечность входит в каждый конечный
элемент. Это было предпосылкой идеи эмпирической осно­
вы бесконечности, но акцентрировалось здесь воздействие
бесконечного закона на каждый элемент, которым он уп­
равляет. Панлогизм Гегеля игнорировал воздействие конеч­
ного эмпирического эксперимента на закон, воздействие
внешнего оправдания на внутреннее совершенство, прису­
щее закону как выявлению абсолютного духа. Иначе под­
ходил к связи эмпирического и бесконечно-логического Эн­
гельс. «Математическое бесконечное, — писал он, — заимст­
вовано из действительности, хотя и бессознательным обра­
зом, и поэтому оно может быть объяснено только из дейст­
вительности, а не из самого себя, не из математической
абстракции»25. Здесь акцент — на воздействие конкретной,
сенсуально постижимой действительности, на инфинитную
абстракцию, причем речь идет о «бессознательном образе».
Это очень близко к эйнштейновской схеме, где аксиоматика
А интуитивно вытекает из чувственных впечатлений, из
непосредственного объекта опыта Е.
Подойдем теперь к некоторой фундаментальной пробле­
ме, которая находится у истоков кардинальных гносеологи­
ческих, логических и математических понятий и тесно свя­
зана с психологией научного творчества, с его эстетикой и
этикой, с известной концепцией истины, добра и красоты
как триединого воплощения бесконечности. Это — пробле­
ма актуальной бесконечности. Большинство крупнейших
математиков XIX в. отрицали законность такого понятия,
оно казалось им противоречивым, сосчитанным бесконеч­
ным рядом. Но в конце столетия теория множеств измени­
ла положение. Попробуем проследить историческую связь
24 См.: Helmholtz Н. Votrage und Reden. Braunschweig, 1886, S. 114.
См. также: Мейерсон Э. Тождественность и действительность. СПб.,
1912, с. 405; Кузнецов Б. Г. Разум и бытие. М., 1972, с. 223—224.
25 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20, с. 586.
43
между актуальной бесконечностью и научной интуицией в
рамках теории множеств.
Множество — это простое понятие, оно не может быть
сведено к более простым. Но концепция интуитивной при­
роды общих суждений, и в частности формула Эйнштейна
(общие суждения интуитивно возникают из эмпирической
подпочвы познания), позволяет дать понятию множества,
как и другим предельно простым понятиям, позитивное оп­
ределение. Эти понятия не вытекают логически из других
понятий, они служат источником интуитивного, а не логи­
ческого восприятия мира и стоят между интуицией (по про­
исхождению) и логикой (по возможности выведения других
понятий). Поэтому определение понятия множества обычно
исходит из эмпирических примеров 28.
Подойдем с этой стороны к определению множества у
Георга Кантора: множество есть многое, мыслимое нами
как целое. «Мыслимое» означает не только логическое вы­
ведение следствий, но и возникающее при таком выведении
интуитивное представление о целом. «Многое» может быть
задано перечислением элементов конечного множества или
же выявлением закона — характеристичного свойства эле­
ментов множества. Но и в том, и в другом случае мысли,
как логической цепи, предшествует и сопровождает ее ин­
туитивный образ «многого мыслимого как целое». Этот об­
раз и является актуальной бесконечностью. Актуально-бес­
конечное множество, определенное характеристичным свой­
ством, является как бы мгновенно-данным. Подобно конеч­
ному множеству оно допускает мгновенную замкнутость,
интуитивную представимость. Поэтому в представлении, в
исходном образе, в пределах психологии актуально беско­
нечное множество не отличается от неопределенно большо­
го конечного множества. В этом смысле актуальная беско­
нечность— психологическое понятие, не связанное ни со
счетом, ни с цепью логических выводов. К ней, как кажет­
ся, неприменимы логические и математические понятия, это
дологическая и доматематическая форма сознания. Поэто­
му контраверза финитизма и инфинитизма здесь, по-видимому, не имеет места.
Все дело в том, что выражение «в пределах психологии»
требует значительных оговорок, когда речь идет о научной
интуиции. Мир эмоций таких оговорок не требует: эмоции
могут сопровождать и даже «толкать» вперед науку, могут26
26 См.: Лузин Н. Н. Теория функций действительного переменного. М.,
1940, с. 7—8.
44
возникать в связи с наукой (об этом будет сказано позже).
Но понятие интуиции приобретает смысл лишь при выводе
за пределы психологии, переходе актуальной бесконечности
в потенциальную, возникновении потенциально бесконеч­
ной последовательности конечных множеств, бесконечного
ряда математических операций и логических дедукций. Ес­
ли воспользоваться физической аналогией, то научная ин­
туиция— это виртуальная логика, виртуальный переход к
науке, обладающей внешним оправданием и внутренним
совершенством, синтез которых происходит интуитивно.
Поэтому актуальная бесконечность как психологическая
особенность и предпосылка познания входит в каждое но­
вое звено потенциально бесконечной цепи логических де­
дукций.
Такая бесконечная цепь имеет физический эквивалент—
логическим дедукциям соответствуют каузальные перехо­
ды, которые получают внутреннее совершенство, становятся
картиной детерминированного бытия в рамках логики. Не­
которую независимость интуиция получает при металоги­
ческих переходах, когда внешнее оправдание требует не
только новых логических понятий, но и смены самих норм
логики. Сейчас в неклассической науке такая смена проис­
ходит непрерывно и явно. В целом во всей истории позна­
ния движение по кругу по преимуществу подчиняется логи­
ке открытий, а переход с одного круга на другой (происхо­
дящий все время, но явно — в периоды научных револю­
ций), движение по оси спирали подчиняется интуитивным
«озарениям» и образует необратимую эволюцию картины
мира.
Чтобы несколько отчетливей увидеть связь интуитивно­
го постижения мира с постижением актуальной бесконеч­
ности, остановимся вкратце на эволюции некоторых фунда­
ментальных проблем в первой половине нашего столетия.
Нужно сказать, что само определение «фундаментальные»
связано с ролью интуиции в математике. Кантор говорил,
что потенциальная бесконечность, несмотря на колоссаль­
ное значение для обоснования исчисления бесконечно ма­
лых, представляет собой «понятие отношения, которое, сог­
ласно своему определению, заключает в себе идею измен­
чивости и о котором, таким образом, никогда нельзя ска­
зать в собственном смысле слова ‫ ״‬datur“» 27. Что должно
означать здесь datur (дано) в связи с общими критериями
познания в нашу эпоху? Концентрация всей науки в целом,
27 Новые идеи в математике. СПб., 1914, т. VI, с. 28.
45
генезис Науки как единого учения о Космосе и Микрокос­
мосе, включение математики в круг наиболее фундамен­
тальных основ этого учения заставляет считать наиболее
фундаментальными понятиями, теми которые даны в мате­
матике,— понятия, неотделимые от физической интуиции.
Они связывают физическую реальность со всей системой
математических категорий и группируются вокруг идеи ак­
туальной бесконечности. Сейчас* после происшедшей в на­
чале XX в. реабилитации актуальной бесконечности, можно
увидеть ее связь со столь важным, обобщающим науку
XIX в., гегелевским понятием истинной бесконечности, при­
сутствующей в каждом своем конечном элементе. В своем
логическом строе истинная бесконечность означает, что ко­
нечный, наблюдаемый процесс закономерно повторяется
при .повторяющихся условиях. Презумпция повторяемости
соответствует потенциальной бесконечности, процесс неог­
раниченно повторяется, причем число повторений остается
конечным. Но интуитивная уверенность в закономерности
мира, сопровождающая каждый конечный процесс и пре­
вращающая его в элемент познания, в эксперимент, пред­
ставляет собой аргумент в пользу существования актуаль­
ной бесконечности. Актуальная бесконечность существует
как отображение бытия, как интуитивная уверенность в
объективной, реальной повторяемости следствий при повто­
рении причин. Здесь, как во всей теории познания, все вре­
мя демонстрируется его связь с бытием, неотделимость гно­
сеологии от онтологии, представление об истине, как об
объективной истине. Интуитивное постижение бесконечно­
сти— это постижение реальной бесконечности, реального
детерминизма, реального единства мира.
Поэтому реабилитация актуальной бесконечности явля­
ется одной из сторон единого процесса становления и транс­
формации науки XX в.
Для характеристики науки XX в. очень важно отличие
идей Кантора от оценок научной интуиции у Канта и у ряда
философов докантовского периода. Они допускали интуи­
цию разума, т. е. поисков и установления новых законов, и
отрицали интуицию рассудка, т. е. применения уже найден­
ных законов. Кантор приписывает интуицию и рассудку.
Неклассическая наука отказывается от незыблемых зако­
нов, применяемых рассудком, ищет новые законы и при
этом включает в познание мира презумпцию универсально­
сти этих новых законов. Но являются ли уже найденные
законы абсолютно неизменными при самом их применении?
Отделено ли применение законов некоторой абсолютной
46
стеной от их трансформации? Для неклассической науки
это явно не так. Но и для науки в ее историческом прошлом
такой абсолютной стены нет. При движении познания по
спирали сдвиг по оси, переход на новый, более высокий
круг сопровождает обращение по повторяющимся кругам.
Научные революции прошлого и неклассическая наука
XX в. отличаются явным характером такого сдвига. Поэто­
му рассудок, применение законов, сопровождается явным
(во время научных революций и в неклассической науке)
или неявным (в «органические» эпохи) интуитивным пред­
ставлением о новом законе, о его неограниченном дейст­
вии, об актуальной бесконечности. Рассудок это отнюдь не
«несостоявшийся разум», способность рассудка познавать
актуальную бесконечность означает, что эмпирические впе­
чатления доступных рассудку конечных объектов и процес­
сов складываются в доступную разуму трансформирующу­
юся систему идей. Или, возвращаясь к Спинозе: модальные
элементы бытия, составляющие объект рассудка, гетеро­
генная natura naturata, тождественна доступной разуму и
интуитивно постижимой, гомогенной и бесконечной natura
naturans.
Вернемся к понятию «данного» в математике. Как уже
говорилось, это понятие расшифровывается как опытное
данное, постижимое эмпирическим опытом, воздействую­
щее на органы чувств и, вместе с тем, возводимое в элемен­
ты бесконечных множеств, интуитивно постижимых беско­
нечностей.
Проблема данного в математике связана с проблемой
реального. И здесь Кантор подходит очень близко к эйн­
штейновским критериям истины, к внутреннему совершен­
ству и внешнему оправданию. Первый из этих критериев
соответствует тому, что Кантор называет «имманентной
реальностью». Это — вхождение понятий в конструкции с
четко очерченным местом каждого понятия. Например, ма­
тематическая реальность целых чисел гарантируется тем,
что «они занимают на основе определений вполне опреде­
ленное место в нашем рассудке, вполне ясно отличаются
от других составных частей нашего мышления, стоят к ним
в определенных отношениях...»28. Кантор говорит, что в та­
ком критерии выводимости понятий состоит свобода мате­
матики— ее главное отличие от других наук. Свобода от
онтологического содержания, от данных опыта, от физиче­
ской содержательности? Для ответа на этот вопрос обра­
28 Там же, т. IV, с. 30.
47
тимся к истории математики и науке в целом, к следующе­
му этапу филогенеза познания. Тогда мы увидим, что сво­
бода, о которой говорил Кантор, в течение XX столетия все
больше приближалась к causa libera Спинозы, состоящей в
зависимости от сущности. О сущности Кантор говорит, оп­
ределяя другую сторону реальности математических поня­
тий. Он пишет, что числам «можно приписать реальность
также постольку, поскольку их следует рассматривать как
выражения или отображения процессов и отношений во
внешнем мире, противостоящем интеллекту...»29. Такую ре­
альность Кантор назвал транзиентной и утверждал, что ма­
тематика — в этом ее свобода — может не считаться с ней.
Но в действительности упомянутая филогенетическая про­
верка, эволюция математических идей, связанная с неклас­
сической физикой, приблизила математику к эйнштейнов­
скому критерию внешнего оправдания — физическому эк­
виваленту математической «транзиентной» реальности.
Эту своеобразную физикализацию понятия математиче­
ской реальности можно было бы назвать ее эйнштейнизацией, имея в виду не только концепцию внутреннего совершества и внешнего оправдания, но и общую теорию отно­
сительности, геометризацию тяготения и «гравитатизацию»
геометрии. С указанной проблемой и ее судьбой в пределах
неклассической науки тесно связана проблема априорно­
сти и эмпиричности научной интуиции. Для Канта геомет­
рическая и арифметическая интуиция априорны. При всех
оговорках и противоречиях трансцедентальная эстетика
Канта связывает такую априорность с созерцанием, с эм­
пирической, а не рационалистической, как у Лейбница, вер­
сией интуиции. Иная, и в целом даже противоположная,
версия была у Бертрана Рассела и других математиков —
сторонников логизации математики. В свою очередь, в оп­
позиции к логистике находилась концепция Пуанкаре. Она
уже упоминалась в связи с рассказом о теории фуксовых
функций. Этот пример относится не к сенсуальному созер­
цанию, не к той эмпирической интуиции, которая как бы
приписывает эмпирии внелогическое достоверное познание
мира. Для Пуанкаре важна интеллектуальная интуиция.
В своем отношении к логике она несколько напоминает от­
ношение закона энтропии к сохранению энергии: первый
указывает направление процесса, а второй лишь гаранти­
рует его возможность. По словам Пуанкаре: «Логика гово­
рит нам, что на таком-то и на таком-то пути мы, наверное,
29 Там же.
48
не встретим препятствий; но она не говорит, каков путь, ко­
торый ведет к цели. Для этого надо издали видеть цель, а
способность, научающая нас видеть, есть интуиция. Без нее
геометр был бы похож на того писателя, который безупре­
чен в правописании, но у которого нет мыслей» 30.
Это слово «издали» очень точно передает одну важную
особенность интуиции: наличие некоторого логического ва­
куума, некоторого разрыва логического мышления, некото­
рого металогического скачка в цепи силлогизмов. Но подой­
дем теперь к смыслу слова «цель». Для Пуанкаре цель —
это логически корректное заключение, а интуиция — взгляд
издали через логический вакуум, предваряющий наведение
логического моста. «Посредством логики доказывают, по­
средством интуиции изобретают», говорит Пуанкаре 31.
Здесь нет конфликта между интуицией и логикой по той
простой причине, что и логика и интуиция не находятся в
разных сторонах стены между дедукцией и эмпирией. Ин­
туиция— это не стена между эмпирией и Дедукцией, а
дверь в этой стене. В движении от эмпирического созерца­
ния к истине участвует эксперимент, т. е. синтез, объедине­
ние, слияние эмпирии и дедукции, то и другое не могут раз­
делиться, уже нельзя различать сенсуальную и интеллекту­
альную интуицию, лейбнице-кантовская коллизия снимает­
ся. Мысль Эйнштейна о синтезе дедукции — внутреннего
совершенства и внешнего оправдания — это не тривиальное
напоминание о необходимости сочетания того и другого, а
новый угол зрения на фундаментальные понятия гносеоло­
гии. В их числе и в связи с ними всеми — понятие интуиции.
Речь идет уже не об интуитивном эмпирическом постиже­
нии мира и об эволюции кантовских синтетических сужде­
ний. И не о развитии понятия интеллектуальной интуиции.
Речь идет о физической интуиции как пути перехода от эм­
пирического к логическому, об эксперименте, модифицирую­
щем эмпирию, и о металогике, модифицирующей дедукцию.
Иначе говоря, о включении интуиции в оба полюса позна­
ния, неотделимые так же, как полюсы магнита. Физическая
интуиция Эйнштейна отличается от интеллектуальной ин­
туиции Пуанкаре явной связью этих полюсов. И тем самым—
с антитезой эмпирически постижимого конечного и логиче­
ски постижимого бесконечного. Такая антитеза снимается
(в весьма гегелевском смысле трансформирующего сохра­
нения) в фундаментальнейшей презумпции неклассической
науки — возможности интуитивного постижения актуальной
30 Poincare Н. Science et m£tode. Р., 1916, р. 137.
31 Ibid.
49
бесконечности. Для Эйнштейна бесконечное пространствоэто уже не возможность неограниченного возрастания ко­
нечных расстояний, как это было в классической науке, в
сущности ограничивавшейся потенциальной бесконеч­
ностью. Это — актуальная бесконечность. Она, как уже
было сказано, сжимается в здесь-теперь. Но сама по себе
она четырехмерна и представляет собой актуальную беско­
нечность четырехмерного пространственно-временного кон­
тинуума, т. е. бесконечное множество событий. Заметим
уже сейчас (это будет существенно для анализа эволюции
детерминизма), что именно в качестве множества событий
мир Эйнштейна служит объектом интуитивного постиже­
ния. Последнее, при переходе от конечного к бесконечному,
сохраняет непосредственную презумпцию сенсуального со­
зерцания.
Как можно выйти из коллизии, столь отчетливо сфор­
мулированной Мейерсоном: чисто логически каузальное
представление идентифицирует следующие одно за другим
события и, таким образом, устраняет время? Вывод из та­
кой коллизии Мейерсон видел в эволюции науки, раскры­
вающей нетождественность мгновений. Такая нетождественность демонстрируется переходом от менее вероятных
состояний в данное мгновение к более вероятному состоя­
нию в следующее мгновение. Но термодинамика XIX в. не
сделала эту картину фундаментальной и не гарантировала
существование времени — различия между менее вероят­
ным и более вероятным — в бесконечной эволюции космоса.
Вместе с тем классическая наука ограничивала указанные
необратимые переходы макроскопическими процессами,
оставляя необратимость и время за пределами элементар­
ных событий — движений отдельных частиц. Если «бог не
играет в кости» ни в Космосе, ни в микрокосме, то «игра
в кости», статистика, понятие вероятности не могут слу­
жить физическим обоснованием необратимости времени.
Отсюда замечание Эйнштейна о физическом универсаль­
ном выведении необратимости времени вообще и в частно­
сти из теории относительности, как о «скользком пути». Но
во второй половине нашего столетия и отчасти даже рань­
ше, в его второй четверти, теория относительности проник­
ла в микромир и теория микромира почти слилась с теори­
ей Космоса. Однако общая теория необратимости времени,
квантово-релятивистской концепции необратимого во вре­
мени бытия — еще только стучится в двери науки.
В 1922 г. появилась книга Бергсона «Длительность и од­
новременность», в которой необратимость времени выводи­
50
лась из необратимости субъективного сознания, из одновре­
менности ощущений и внутренних психических моментов.
Бергсоновская концепция необратимости времени связана
с его концепцией интуиции. Исходная идея Бергсона —
включение времени, трансформизма, изменчивости в само
понятие бытия. По мнению Бергсона, утверждение транс­
формизма становится обязательным для науки, причем
трансформизм — это характеристика субстанции, характе­
ристика самого бытия; субстанция перестает быть неизмен­
ной сущностью бытия, изменение бытия является его суб­
станциальным атрибутом. Но при этом у Бергсона бытие
спиритуализируется. Материя — косный элемент бытия.
Основа движения, трансформизма, изменчивости — это со­
знание или сверхсознание — так Бергсон именует основу
реальности бытия. «Сознание или сверхсознание — это ра­
кета, потухшие остатки которой падают в виде материи: со­
знание есть также и то, что сохраняется от самой ракеты и,
прорезая эти остатки, зажигает их в организмы»32. Сверх­
сознание характеризуется интуицией, процесс «взлета ра­
кеты»— это и есть интуиция, которая разделяется на ин­
стинкт и интеллект, причем интеллект не способен прони­
кать в вещи и проникает только в отношения вещей. Интуи­
ция— основа длительности, которая представляет собой не
мысль о реальном времени, а его переживание. Интуиция
постигает самое бытие, самую длительность.
В чем состоит историческое значение подобного пред­
ставления об интуиции и ее связи с понятием времени?33
Прежде всего в отходе от панлогизма, от фикции разума,
который творит картину мира как цепь логически связан­
ных понятий. Превращение чувственных впечатлений в по­
нятия типа «Буцефал — лошадь» недостаточно для позна­
ния реальности, оно должно быть дополнено несводимым
к таким понятиям ощущением бытия, заполненности логи­
ческих форм, ощущением, которое можно выразить выра­
жением типа «Буцефал есть!»34. Заполнение логических де­
дукций может менять нормы этих дедукций, приводить к
металогике.
Но здесь начинается коренное расхождение между Бергсом и Эйнштейном. Для Эйнштейна интуиция сенсуализи32 Бергсон А. Творческая эволюция. М.; СПб., 1914, с. 233.
33 О сопоставлении идеи времени у Бергсона с научными идеями 20‫־‬х
и 30-х годов на фоне общей эволюции понятия времени см.: Zawirski J. L’évolution de notion du temps. Cracovi, 1936, p. 290—336.
34 См.: Кузнецов Б. Г Разум и бытие, с. 26; Он же. Этюды о меганауке,
с. 57.
51
рует познание, она исключает принципиально несенсуализируемые понятия и превращает наблюдения в понятия,
инфинизируя их, гарантируя, что данная ситуация может
появиться в бесконечном числе случаев. У Бергсона интуи­
ция десенсуализирует бытие и спиритуализирует его, ин­
туиция — проявление сверхсознания.
Включение времени в бытие, иначе говоря, присвоение
времени необратимости как основного свойства (тождество
времени превращает его в нулевое, в мгновение) делает
неотделимыми друг от друга покой и движение, релятивирует покой. Покой становится условной апроксимацией.
Пространству соответствует эмпирия и тождество. Време­
ни— интуитивное восприятие. Оно инфинизирует статиче­
ские категории, вводит в него понятия непрерывности и не­
обратимости. До этого пункта бергсоновская концепция
интуиции совпадает с ходом мысли Эйнштейна. Но даль­
ш е— коренное различие. Для Бергсона материя противо­
стоит интуиции, как проявлению сверхсознания. Для Эйн­
штейна именно материя, именно сенсуально постижимая,
материальная субстанция — источник интуиции, сообщаю­
щей статическим понятиям движение и жизнь. В этом от­
ношении теория относительности, радикальное включение
времени в картину мира, исходит из статичности мысли, ин­
теллекта, логики. В. И. Ленин писал: «Мы не можем пред­
ставить, выразить, смерить, изобразить движения, не пре­
рвав непрерывного, не упростив, угрубив, не разделив, не
омертвив живого. Изображение движения мыслью есть
всегда огрубление, омертвление,...»‫*־‬.
«Не прервав непрерывного, не умертвив живого...»
В. И. Ленин говорит о самой фундаментальной коллизии
познания, коллизии отождествления и различия, непрерыв­
ного, интенсивного, бесконечного движения и его конечной
меры. Все это — одна коллизия, проходящая через всю ис­
торию философии и через всю историю науки. Может ли
человек представить, измерить и изобразить непрерывное
движение? Может ли он увидеть и изобразить бесконеч­
ность? Он это и делает, но делает в бесконечном (исключа­
ющем границы познания), никогда не приходящем к исчер­
панию приближения мертвого к живому, прерывного к не­
прерывному. И тут в игру вступает интуиция. Но не берг­
соновская интуиция сверхпознания, а внешнее оправдание,
т. е. эмпирия, которая инфинизируется — становится идеа­
лом познания, актуальным постижением предстоящего дли95 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 233.
52
тельного и, в общем случае, бесконечного перехода от
«мертвого» к «живому», от остановившегося к непрерывно
движущемуся.
Такой переход придает науке и ее истории некоторый
новый эмоциональный и эстетический эпитет. Изящество
относится к внутреннему совершенству, оно характеризует
общность посылок, из которых сделаны логические выводы.
Красота прибавляет к этому общность и широту внешнего
оправдания. А широта идеала науки, ощущение актуаль­
ной бесконечности ее развития, степень перехода от «мерт­
вого» к «живому» позволяет прибавить к изяществу и кра­
соте эпитет очарование. Такой эпитет навеян не раз упоми­
наемым «Новым альянсом» И. Пригожина и И. Стенгерс.
Заключительная глава этой книги называется «Le réenchan­
tement du mond»38. Трудно перевести слово réenchantement:
enchantement — это «очарование», но разочарование озна­
чает уже не столько потерю очарования, сколько потерю
иллюзий, а для восстановления очарования в русском язы­
ке нет специального термина. Я бы перевел название гла­
вы: «Наука, вновь очарованная миром» или «Восстановлен­
ное очарование мира». В русском переводе «очарование»
приобретает некоторый оттенок, связанный со словом «ча­
ры», в общем соответствующий историческому различию
классической и неклассической науки. В XVII в. вопреки
отчаянию Паскаля, окруженного чуждым миром, Мальбранш говорил о прекрасном мире, открытом, наконец, нау­
кой. Восхищение вызывала упорядоченная, детерминиро­
ванная, как казалось, навсегда система мироздания. Тайна
миропорядка исчезла или казалась исчезающей. С течени­
ем времени «комплекс Паскаля» и отчужденность челове­
ка с его неизбежной необратимостью жизни от обратимой
логики бытия все возрастали. Пессимистическая философия
конца XIX в. выражала эту тенденцию.
Наука XX в., особенно его второй половины, и, по-види­
мому, наука XXI в., насколько ее можно предвидеть, меня­
ют ощущение очарованности картиной мира. Тайна миро­
здания, тайна его познаваемости, так хорошо сформулиро­
ванная Эйнштейном, квантово-релятивистская, еще далеко
не познанная необратимость времени, его включение в
картину мира3637 и сама принципиальная неокончательность
36 Prigogine /., Stengers /. La Nouvelle Alliance. Métamorphose de la
science. P.: Gallimard, 1979, p. 265—296. (Далее: La Nouvelle
Alliance).
37 Ibid., p. 274—276.
53
этой картины88 приблизили понятие RSenchantement к его
русскому переводу. Очарование современной картины ми­
ра включает некоторые «чары», некоторое отступление от
логических норм, нечто на первый взгляд алогичное, а на
самом деле металогичное.
Откуда идет это ощущение тайны и алогичности в сов­
ременной науке? Такой вопрос тесно связан с вопросом об
отношении интуитивизма и рационализма в современной
теории познания. И здесь мы снова возвращаемся к проти­
вопоставлению концепций интуиции у Бергсона и Эйнштей­
на. Бергсон уводит истоки интуиции из пространственного
мира в область непространственного сверхсознания. Вме­
сте с тем он противопоставляет интуицию интеллекту. Эйн­
штейн видит истоки интуиции в пространственно-времен­
ном мире, где время в отличие от бергсоновской «длитель­
ности» неотделимо от пространства. У Эйнштейна основа
интуиции и ее гносеологической роли — бесконечная слож­
ность объективного мира и вместе с тем его единство и постижимость. Эта бесконечная сложность — отнюдь не ие­
рархия включающих и включенных, но однородных по сво­
ей фундаментальной природе систем на манер брюсовского
«быть может эти электроны — миры, где пять материков».
Иерархии миров соответствует иерархия гносеологических
путей их познания. Сам рационализм многолик, и разум,
устанавливая законы бытия, все время опирается на интуи­
тивные переходы от конечного к бесконечному, от внешнего
оправдания к внутреннему совершенству. Таким образом,
интуиция — необходимое условие интеллектуального, логи­
ческого и металогического постижения мира. Современный
рационализм, раскрывающий бесконечную сложность мира,
раскрывает вместе с тем историческую связь логики и ин­
туиции.
Эта связь существовала всегда. Закон, правило, уста­
новление каузальной связи явлений всегда требовали ин­
туитивной инфинизации наблюдений. В чем же историче­
ское своеобразие роли интуиции в науке XX в., в неклас­
сической науке? Все дело в том, что раньше существовали
некоторые исходные аксиомы, которые считались абсолют­
но непоколебимыми выводами из наблюдений. Выводами
чисто логическими. Интуитивная природа перехода от
внешнего оправдания к внутреннему совершенству выявля­
лась, когда старые правила и принципы явно оказывались
недостаточными в результате таких «катастроф», как пара‫׳‬
a8 Ibid., р. 281—284.
54
доксы получения черного тела или неожиданная инвари­
антность скорости света. Но именно эти катастрофы дали
толчок новой полосе в развитии науки, когда вновь найден­
ные принципы уже не могли претендовать на априорный
характер и идеал научного объяснения перестал быть посто­
янным и неподвижным (каким было, например, у Гельм­
гольца сведение картины мира к ньютоновским силам). Те­
перь идеал научного объяснения стал подлинным идеалом,
он перенесся в бесконечность и приобрел характер пости­
жения бесконечности в данный момент, т. е. стал выраже­
нием актуальной бесконечности познания.
Бергсон видел в интуиции атрибут «сверхсознания»,
Эйнштейн же видел ее сенсуальные корни, для него интуи­
ция— это путь от конечной серии сенсуальных впечатле­
ний, от эмпирии и внешнего оправдания к бесконечному в
своей основе, выведенному логически из наиболее общих
посылок правилу, т. е. к внутреннему совершенству. Разу­
меется, такая сенсуализация интуиции, противостоящая ее
спиритуализации, отнюдь не отрывает интуицию от мыш­
ления, наоборот, она соединяет Сенсус с Логосом и явля­
ется в своей основе составной частью диалога между чело­
веком и природой. Подобная характеристика интуиции по­
зволяет увидеть то новое, что внесла наука XX в. в смысл
этого понятия и в роль интуиции в указанном диалоге, в
истории науки и, более того, во всем культурно-историче­
ском процессе.
Понятие нового альянса между человеком и природой
позволяет выделить характерные для XX в. особенности
научной интуиции, то, что можно было бы назвать неклас­
сической интуицией. В классической науке каждое утверж­
дение в экспериментальном диалоге39 основывалось на ин­
туитивной уверенности в его справедливости для бесконеч­
ного числа аналогичных экспериментов и на интуитивной
уверенности в возможности логически вывести это утверж­
дение из незыблемых общих принципов. Теперь интуиции
приходится выполнять более сложную задачу, отвечать на
следующий за каждым ответом новый вопрос: «А так ли
это? Не изменил ли предыдущий вопрос и полученный от­
вет (например, вопрос и экспериментальный ответ о поло­
жении частицы) язык диалога, синтаксис вместе с семанти­
кой? Не приходится ли перейти к иной логике, включающей
не только утверждения и отрицания, но и их вероятности?»
39 1Ыс1., р. 11.
55
Именно интуиция включается в диалог человека с при­
родой и в их «альянс». Она приобщает человека к беско­
нечному миру. Еще раз напомним о классической науке с
ее идеалом, отключившим человека от мироздания, и о со­
временной метаморфозе, восстановившей эту связь. По­
следняя трансформирует сейчас отношение конечного к бес­
конечному и гетерогенности мира к его единству. Интуиция
обладает «туннельным эффектом», она пронизывает беско­
нечную (потенциально бесконечную) серию логических де­
дукций и прямо ведет к бесконечному и единому миру, к
спинозовской natura naturans. В этом актуальном постиже­
нии бесконечности восстанавливается связь человека с
природой.
Таково в основном различие между эйнштейновской
концепцией интуиции и логики и «творческой интуицией»
Бергсона. Такое различие было наиболее существенным
для начала XX столетия, когда уже появились идеи теории
относительности и основные воззрения Бергсона об интуи­
ции длительности и времени и когда происходила прямая
(в 1922 г.) дискуссия между двумя мыслителями. Сейчас,
во второй половине столетия и особенно в его последней
четверти, возможны, в ретроспекции, некоторые существен­
ные дополнительные замечания, относящиеся прежде всего
к связи проблемы интуиции в ее современном понимании
с необратимостью познания и с пониманием необратимо­
сти бытия.
Эйнштейн отрицал необратимость времени, для него
время это необходимая принадлежность сигнала. Теория
относительности утверждает конечную скорость каждого
сигнала. Это наиболее крупный шаг возвращения времени
в картину мира. Но только первый шаг, показавший доро­
гу другим. Сигнал может быть возвращен, и тогда мир в
целом вернется к тому же, что было раньше. Поэтому мир
в целом не эволюционирует. Идея Фридмана, расширение
Вселенной — первая брешь в этой концепции. Чтобы стать
интуитивной предпосылкой логического познания, ей не
хватало макроскопического и микроскопического заполне­
ния. Интуитивно мир представляется четырехмерным, его
четырехмерность становится интуитивной основой логиче­
ских дедукций, если вырастает представление о необрати­
мой эволюции всего мироздания в целом. Мы еще раз ви­
дим зависимость не только логических выводов от интуи­
ции, но и зависимость интуиции от выводов — диалог логи­
ки и интуиции. Чтобы необратимость времени стала осно­
вой логических выводов (конечно, не априорной: понятие !
56
«априорная» это логическое, а не психологическое понятие,
оно совершенно неприменимо к интуиции), необходимо,
чтобы вся гетерогенная Вселенная от ее мельчайших гипо­
тетических элементов до бесконечного Космоса была бы
подчинена этой необратимости. Такого подчинения наука
первой половины XX в. не знала.
Поэтому Эйнштейн не мог согласиться с Бергсоном не
только в вопросе о субъективном источнике интуиции
(с этим он бы никогда не мог согласиться), но и с мыслью
об интуиции как об исходном пункте научного представле­
ния о необратимости времени. Эйнштейн полагал, что за­
дача науки — исключить интуицию необратимого времени
из логически построенной картины мира40. Логика работа­
ет против интуиции. В их диалоге не только подтвержде­
ния, но и отрицания, диалог становится спором.
Бергсон почти двадцать лет повторял, что Эйнштейн его
не понял во время дискуссии 1922 г. Но и он не мог понять
Эйнштейна. Основная предпосылка «Творческой дискуссии»
и других работ Бергсона связана с некоторым игнорирова­
нием логики и эксперимента в формировании представле­
ния о необратимости. Для Бергсона «творческая интуи­
ция»— это исходный пункт анализа необратимости времени,
и он абсолютизирует этот начальный характер интуи­
ции. Необратимое время как внутреннее ощущение совпа­
дает с внешними ощущениями и такое совпадение — источ­
ник представления о необратимости времени. Но последнее
остается «фрагментарным»41. Бергсон видит в науке только
«спатиализацию» времени, его превращение во вовременнбе описание пространственных процессов. Такая «спатиализация» — одно из самых фундаментальных понятий бергсоновской теории времени. У Бергсона время оказывается
единым, потому что оно исходит из единого источника —
из «творческой интуиции». Поэтому он выступал против
множественности времени в дискуссии 1922 года, получив
от Эйнштейна весьма резкую отповедь. Но единое время
Бергсона очень далеко от представления о космической и
микроскопической необратимости времени, свойственного
квантово-релятивистской тенденции второй половины XX в.
Такое представление еще не было свойственно Эйнштейну
в той мере, в какой это характерно для нашего времени.
40 Prigogine I. Temps, évolution, destin. Actes du premier colloque inter­
national sur les relations entre les sciences, les arts et la philosophie.
P., 1980, p. 27.
Ibid., p. 28.
67
Эйнштейн отрицал объективную необратимость времени и,
как уже указывалось, видел в интуитивной нетождественности «раньше» и «позже» иллюзию, против которой и на­
правлена наука. Когда он говорил (в письме к родным Бессо), что такая иллюзорность понятна «верующим физи­
кам», он имел в виду физиков, верующих в логику
мироздания, в возможность решения «главной тайны
мироздания» — возможности его логического познания. Для
Эйнштейна тайна мироздания может быть решена физиче­
скими формулами с их обратимостью. Эти формулы вклю­
чают инвариантную скорость сигналов и выражают детер­
минизм бытия, хотя и не выводят науку из мейерсоновской
коллизии: если действие тождественно причине, то время
исчезает из картины мира, превращаясь в тождественное
себе мгновение. Но парадокс Мейерсона решался апелля­
цией к классической необратимости Карно и Больцмана, а
наука первой половины XX в. еще не предложила нового
решения, которое, правда, уже обещают новая космология,
теория диссипативных функций, биофизика — все, что поя­
вилось позже.
Сейчас, с учетом не столько уже полученных ответов,
сколько уже заданных вопросов, можно представить себе
иное, новое отношение концепции «творческой интуиции»
и позиции Эйнштейна. Сейчас сам смысл понятия «творче­
ская интуиция» не мог не измениться. Изменились, вернее,
оба понятия: и «интуиция» и «творческая».
Интуиции и сейчас можно присвоить предикат «творче­
ская» потому, что из нее (как это хорошо понимал и не раз
говорил Эйнштейн) вытекают логические дедукции. Но она
не является исходным гносеологическим понятием, какой
она представлялась Бергсону. Напомним еще раз, что Ге­
гель, приводя строки Галлера о бесконечности, видит сущ­
ность последней в отбрасывании «нагромождения» вели­
чин. Возникающее в интуиции понятие бесконечного необ­
ратимого времени — это не источник, а результат подобно­
го галлеровского отбрасывания актуально бесконечных
«нагромождений». «В начале было дело» — эксперимен­
тальное познание и преобразование внешнего мира. Оно
приводит к цепи логических умозаключений, отображаю­
щих каузальные связи явлений. Ряд таких умозаключений
бесконечен; потенциально бесконечен. Но он приводит к из­
менению рецептора новой и новой информации, к измене­
нию человеческой интуиции, в которой образуются, в ре­
зультате диалога с логикой, актуально-бесконечные пред­
ставления о мире в целом, о natura naturans, которые
58
позволяют перейти от одного внутреннего совершенства к
иному ряду логических умозаключений. Так вот, сейчас
уже нельзя игнорировать диалог между логикой и интуи­
цией и нельзя рассматривать этот последний диалог как
столкновения исключающих друг друга мнений: интуиция
говорит о необратимости времени, логика устраняет разли­
чие между «раньше» и «позже». Сейчас диалог стал более
платоновским, он изменяет сталкивающиеся идеи. Астро­
физика в своем трудно достижимом, но неизбежном сбли­
жении с теорией микромира, сближении, охватывающем и
средние звенья — диссипативную термодинамику и теории
жизни, делает мир необратимым уже в самой интуиции.
И вполне прав И. Пригожин, когда говорит, что Эйнштейн
был Дарвином для физики, он открыл дорогу реабилитации
времени 42.
Интуиция участвует в каждом элементе логического
выведения одного утверждения из другого. В сущности,
речь идет о преобразованиях. Нетривиальная себетождественность, ,инвариантность величин, сохранение позво­
ляют устанавливать соответствие между группами логи­
ческих, математических и физических преобразований, при­
дать логике и математике физический смысл, нарушить
определение логики как физики любых объектов (та­
кое же определение может быть дано и математике).
Что же касается самих преобразований, то они происходят
для каждой группы по определенным правилам, которые
в классической •науке не зависят от природы трансформи­
рующихся субъектов. Себетождественность, инвариант­
ность величин, сохранение, то, что определяет физический
смысл данного преобразования, назовем их «семанти­
кой»,— она зависит от природы объектов, переставших
быть «любыми». Систему правид, по которым происходят
преобразования, назовем их «синтаксисом». Он кажется,
вернее казался, независимым от семантики. Такая незави­
симость есть и сейчас, поскольку классическая апроксимация сохранилась. Но в общем случае для неклассической
пауки изменение семантики приводит к изменению синтак­
сиса, к изменению правил и норм. Теория относительности
изменила геометрию мира, а квантовая механика — его ло­
гику (тривалентная логика). Попробуем показать, что при
таких преобразованиях их компонентой может служить
некоторый отказ от самых общих норм, от самого «либе­
рального» синтаксиса, от самых общих логических норм.
Ibid.
59
Наиболее общая группа геометрических преобразова­
ний — топологическая, она характеризуется связностью
топологических субъектов и неизменной размерностью
геометрических образов. Представим себе теперь переход
к еще более общей группе, где меняется связность, где куб
не только превращается в шар, но и разрезается на части,
точка становится телом, и т. д. Исчезает не только семан­
тический инвариант, но и синтаксический инвариант, опре­
деленность правил логических преобразований. В логике
такой группе соответствует исчезновение металогики, оп­
ределенных правил металогических преобразований. На­
ступает металогический кризис. Уже нет логических мно­
гообразий, нет бивалентной («да» или «нет») логики, нет
тривалентной («да», «нет», «неопределенно») логики.
Единственная норма: субъект тождествен самому себе в
данный момент, в данное мгновение, т. е. себетождественность становится тривиальной, в пространстве субъектов
уже нет структуры, подпространств, подмножеств, ничто‫ ׳‬не
равно ничему, допустимы любые сближения и сопоставле­
ния, имеет место максимальная энтропия тождественно­
сти,, напоминающая полную беспорядочность положений и
скоростей молекул при отсутствии макроскопических тем­
пературных перепадов.
Это только одна сторона картины. Но наряду с ней
возникают ассоциации по смежности, не подчиненные син­
таксису преобразования, переходы понятий и образов, ко­
торые можно определить как неупорядоченные преобразо­
вания. Их существование создает неподчиненный упоря­
доченным
преобразованиям
фон последних.
Здесь
возможны сближения образов, между которыми устанав­
ливаются некоторые ассоциации по смежности, а далее
логика определяет, какие из них могут превратиться в ас­
социации по сходству, а затем в «корректные» соотноше­
ния. Без таких безотчетных сближений коррегирующая
логика не могла бы прийти к новым соотношениям, невы­
водимым из старого логического синтаксиса, требующим
металогического перехода к новым логическим нормам, к
новому синтаксису. В сфере мышления корректные, регу­
лируемые инвариантами преобразования так же невозмож­
ны без энтропийного «шума» неупорядоченных ассоциа­
ций, как макроскопическая термодинамика с ее перепада­
ми температуры и тепловыми потоками невозможна без
неупорядоченной стихии молекулярных движений и соуда­
рений. Эта аналогия только что была указана. Она дает
основание для термина: энтропия познания.
60
Можно ли назвать научной интуицией этот энтропий­
ный «шум» неупорядоченных ассоциаций? Конечно, нет.
Этот «шум» — только фон, на котором и из которого воз­
никают интуитивные идеи. Сознание выхватывает из «шу­
ма» флюктуации ‫׳‬связанных друг с другом сближений и
ассоциаций и отдают их на суд логического- сознания. Ин­
туиция соединяет безотчетный «шум», происходящий в
значительной мере в подсознании, с логикой. Интуиция не
только противостоит логике, но и питает ее. Питает логику
переменного синтаксиса, т. е. логику развития науки, ко­
торая, таким образом, зависит от интуитивных истоков.
Интуитивное ощущение единства и сложности мира
Эйнштейн называл «космической религией». Но это ощу­
щение он связывал с атеистическим мировоззрением, с от­
рицанием личного бога. Богу он присваивал ряд эпитетов,
от «газообразного позвоночного» к «левому интеллигенту»,
«изощренному, но не злобному» вплоть до «бога, не иг­
рающего в кости». Что касается «космической религии»,
то Эйнштейн посвятил ее определению немало заметок,
отдельных статей и •строк в своей переписке. Сейчас хочет­
ся вернуться к этим заметкам, чтобы выяснить, где прохо­
дит разграничивающая линия между «космической рели­
гией» и религией без кавычек. Ограничимся в этом вопро­
се только проблемой интуитивного познания мира.
Фейербах говорил об атеизме, что он не уничтожает
моральной инстанции, стоящей над человеком. Конспекти­
руя его «Лекции о сущности религии», Ленин занес в свои
тетради: «Атеизм... не уничтожает ни das moralische Über
( = das Ideal), ни das natürliche Über ( = die N atur)»43.
Морально высшее и естественно высшее могут казаться
независимыми от протяженной и чувственно постижимой
субстанции и могут быть представлены как отображение
такой субстанции. Первая, иллюзорная, концепция ведет
к теологическому обоснованию морали и познания. Вторая
концепция сформулирована Эйнштейном в очень многих
высказываниях, и в частности в письме Соловину, со‫ ׳‬схе­
мой перехода от эмпирической базы познания Е к аксиома­
тике А, к частным выводам S и к их внешнему оправда­
нию, к сопоставлению с Е, столь важной для гносеологии
Эйнштейна и для философии науки всего XX столетия.
Интуитивный, внелогический (точнее: вместе с логическим)
характер связи Е с А объясняет наряду с содержанием
аксиоматики некоторый душевный подъем, интеллекту­
43 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 49.
61
альный, моральный и эстетический порыв, без которого
Познание мира не может идти вперед. Игнорирование
Е‫^־‬А приводит к априорной концепции научной аксиома­
тики, которая может быть априорно-субъективной (транс­
цендентальная эстетика Канта) либо априорно-провиден­
циальной (теология).
Эйнштейн сохранил слово «религия» для ‫׳‬своей концеп­
ции. Он называл физиков, ищущих объективную матери­
альную картину мира, «верующими». Верующими, т. е.
руководимыми: интуитивным ощущением единства мира,
познаваемого через эмпирический опыт. Имея в виду ин­
туитивный, не только логический, путь такого познания,
он называл познаваемость мира «чудом». Являются ли
такие наименования уступкой теологии? Не больше, чем
слово «бог», фигурирующее у Эйнштейна в перечисленных,
подчас иронических, словосочетаниях. В ответ на упрек
Соловина, он пишет: «Мне вполне понятно Ваше упорное
нежелание пользоваться словом ‫״‬религия“ в тех случаях,
когда речь идет о некотором эмоционально-психическом
складе, наиболее четко проявившемся у Спинозы. Однако
я не могу найти выражения лучше, чем ‫״‬религия“, для
обозначения веры в рациональную природу реальности, по
крайней мере той ее частщ которая доступна человеческо­
му сознанию. Там, где отсутствует это чувство, наука вы­
рождается в бесплодную эмпирию. Какого черта мне бе­
спокоиться, если попы наживают капитал, играя на этом
чувстве?»44
По:чему же Эйнштейн, несмотря на свой несомненный
атеизм, на категорический отказ от веры в загробную
жизнь и т. д., продолжал и дальше говорить о космической
религии? Нет ли тут какой-то, интуитивной быть может,
связи с фундаментальными
философско-физическими
идеями?
Мне кажется, связь «космической религии» с гносеоло­
гическими идеями существует. Подчеркну: гносеологиче­
скими. Для Эйнштейна гносеология была неотделима от
онтологии, познание от бытия, но они не были тождест­
венны: познание, как и весь «феномен человека», — это
этап космической эволюции, начавшейся миллиарды лет
назад. «Феномен человека» как этап космической эволю­
ции и состоит в том, что Космос и Микрокосм отобража­
ются, становятся не только миром, но и картиной мира,
объектом познания и преобразования.
44 Эйнштейн А. Собр. науч. тр., т. 4, с. 564.
62
И вот тут-то, именно в сознании, !возникает актуальная
бесконечность. Она целиком интуитивна и целиком гносеологична. Цепь логических дедукций всегда остается
потенциально бесконечной, она конечна, и бесконечность
имеет здесь чисто отрицательный смысл: возрастающий
ряд дедукций не может закончиться, логическое познание
мира не имеет границ. Не имеет конца и объективное бы­
тие,— пространство-время, движение тел, объективный
мир бесконечны потенциально.
Но в рамках гносеологии и — еще точнее — в рамках
интуиции, в индивидуальной интуиции человека (это —
отчасти плеоназм: интуиция всегда индивидуальна, кол­
лективное познание это мысль — логические дедукции)
сохраняется представление об уже существующей сейчас
бесконечности, близкое к образу необозримо большого,
неисчислимого числа. Конечно такая, в принципе сосчи­
танная, бесконечность—совершенно алогична, но здесь
еще и нет логики, интуитивные озарения — это только ме­
талогический переход к !новому, по своему характеру и
нормам, потенциально бесконечному ряду логических де­
дукций.
Есть ли тут основание для какой-то аналогии с рели­
гией? Для мыслителя, охватывающего религию в целом, в
ее культурно-исторической роли и отрицающего религию,
тут нет никакой аналогии. Ее нет и для теолога, уклады­
вающего религию в рамки логического ряда понятий. Сло­
во «религия», лишенное логического содержания и аппа­
рата, лишенное даже тени личного божества («газообраз­
ное позвоночное» и «левый интеллигент»), могло быть
аналогом интуитивных научных идеалов, взыскуемого, но
недостижимого каузального единства мира и полностью
реализованной моральной ценности познания.
Здесь начинается, однако, более серьезная, и для жиз­
ни Эйнштейна и для истории науки, !весьма сложная,
биографическая и гносеологическая проблема. Проблема
трагедии Эйнштейна. И. Пригожин говорит о пессимизме
Эйнштейна, связывающем его с Ф. М. Достоевским, о
трагическом одиночестве, его жизненных неудачах, о тя­
желых исторических испытаниях, которым подверглось
человечество в годы его жизни45. Пригожин пишет, что,
Prigogine I La transparence et l’obstacle.— Bulletin de l’Academie
Royale de Langue et de la Literature Françaises, 1980, t. 58, N 3/4,
p. 243—244.
63
познакомившись с работой «Эйнштейн и Достоевский»4®,
он перечитал отрывок из «Братьев Карамазовых» и заду­
мался о пессимистических сторонах Талмуда, указываю­
щих на полную зависимость человека, его рождения, жиз­
ни и смерти от судьбы. Далее, отмечает Пригожин, подоб­
но древним мыслителям, Эйнштейн противопоставил тра­
гической зависимости человека от окружающего мира
уверенность в царящем во Всем Разуме и поиски этого Р а­
зума. Он настолько слился с бесконечным и вечным Разу­
мом, что уже не думал о своей индивидуальной судьбе и
смерти.
Но слияние с вселенским «Разумом», его «космическая
религия» не избавили Эйнштейна ни от одиночества, ни
от трагического ощущения несовершенства бытия. Он не
мог уйти от конечного, частного, сиюминутного. Не мог
уйти из спинозовской natura naturata — гетерогенной и
беспорядочной сотворенной природы в спинозовскую natu­
ra naturans, в гомогенную, единую «творящую природу».
У Спинозы они тождественны.
Не мог уйти в самой физике. В одном из писем к де
Бройлю Эйнштейн говорит о себе, как о «страусе, зары­
вающем все время голову в релятивистский песок, чтобы
не взглянуть в лицо злым квантам»4647. Но он не мог их не
видеть и не стремиться найти в микромире обоснование
«релятивистского песка» — контуров единой теории поля.
Мне кажется, что и в физике, и во всем мироощущении
Эйнштейна и даже во всем, что можно назвать «эмоцио­
нальной историей» современной науки, сказывается одна
ее наиболее фундаментальная особенность.
В интуиции бесконечность мира и бесконечность его
познания осознаны сейчас, как актуальные бесконечности.
Таким образом, время как бы исчезает. По замечанию
Эйнштейна, «для верующих физиков» различие между
раньше и позже иллюзорно. Отсюда — отрицание необра­
тимости времени, равносильное исключению времени. Ко­
нечно, понятие времени не исключено из науки, оно стано­
вится необходимым. Но в интуиции, в царстве актуальной
бесконечности, там, откуда идет уверенность в бесконеч­
ной применимости общего понятия, реализуется коллизия
Мейерсона: тождество событий превращает время в одно'
тождественное себе мгновение. В этом — трагедия акту­
альной бесконечности. И есть только один выход из нее:
46 Kuznetsov B. Einstein and Dostoyevsky. L., 1972.
47 Annales de la Fondation Louis de Broglio, 1979, vol. 4, N 1, p. 57.
64
трансформация самой интуиции, трансформация актуаль­
ной бесконечности, уверенность в данный момент в том, что
предстоит бесконечная последовательность нетооюдественных событий, нетождественных по самому правилу,
управляющему событиями, уверенность в последующей
модификации самого правила, в предстоящей бесконечной
модификации самого синтаксиса в диалоге человека с при­
родой.
В эту сторону и толкает интуицию современная наука.
В наибольшей мере — наука второй половины столетия,
когда сделаны крупные шаги к сближению теории Мета­
галактики с теорией микромира, теории относительности и
квантовой механики, к новому представлению о молеку­
лярных процессах (в том числе в области макромолекул
живого вещества), к представлению о растущей структур­
ности мира. Первая половина века изменила положение
математики (онтологизация неэвклидовой геометрии в
теории относительности) и логики (физическая, перемен­
ная тривалентно-бивалентная логика в квантовой механи­
ке) в науке. Вторая половина века изменила роль и содер­
жание исходных интуитивных истоков научных теорий.
Чем радикальней меняются семантика и синтаксис нау­
ки, тем дальше в глубь веков идет ретроспекция, новая ин­
терпретация старых философских концепций. В данном
случае при изменении исходных интуитивных загадок о
мире изменилось соотношение основных категорий учения
Спинозы — natura naturans и natura naturata. Первому из
этих понятий соответствовало интуитивное представление
о единстве мира, второму — представление о его гетероген­
ности. Сейчас приобрела более конкретный характер мысль
Спинозы о тождестве того и другого. Natura naturans
включает в своих интуитивных истоках гетерогенность бы­
тия. Соответственно изменяется гегелевская связь бытия и
становления.
Для Эйнштейна интуитивное ощущение рационально­
сти бытия охватывало‫ ־‬всю природу. Оно было движущим
стимулом поисков единой концепции мира, единой теории
поля, единой аксиоматики мира. В письме Соловину Эйн­
штейн говорит о предстоящем длительном преодолении
затруднений единой теории поля: «Это состояние продлит­
ся еще долгие годы главным образом из-за отсутствия у
физиков должного понимания логико-философских аргу­
ментов» 48.
48 Ibid., р. 365.
3 Б. Г. Кузнецов
65
Сопоставление этих выдержек из переписки Эйнштейна
с Соловиным приводит к существенной характеристике
науки XX в. в целом. Помимо эксперимента, два полюса
необходимы для решения ее основной коллизии: общий
подъем «эмоционально-психического склада», т. е. научной
интуиции, и столь же общий подъем логико-философской
аргументации.
Специфика эстетического познания мира в современной
науке состоит в объединении двух фундаментальных эпи­
стемологических функций искусства. Первая и‫׳‬з них — де­
монстрация достаточности конечного числа наблюдений
для ‫ ׳‬интуитивного убеждения о некоторой всеобщей зако­
номерности мира49. Вторая—сохранение неповторимости,
индивидуальности
элемента множества — интуитивная
убежденность в таком сохранении. Вернемся к многозна­
чительной формуле Кантора: «множество это многое, мыс­
лимое нами как целое». Обе эпистемологические функции
искусства могут быть поняты в свете этой формулы. При
переходе к бесконечному множеству, если акцент стоит на
слове целое, на первый план выступает первая функция:
задача искусства состоит в том, чтобы интуитивно почув­
ствовать достаточность эмпирического конечного множест­
ва для перехода к логическим инфинитным умозаключе­
ниям. Если же акцент поставлен на слове многое, то искус­
ство выступает во второй функции, т. е. подчеркивает
интуицию дискретности и неповторимости дискретных эле­
ментов множества. По-‫׳‬видимому, !нужно согласиться с
В. Койком: непрерывность и дискретность, оба эти аспекта
несводимы логически один к другому, дополнительны и
разграничены уже в интуитивном этапе познания50.
Коллизия индивидуального, локального бытия и погло­
щающего его бесконечного бытия проходит через всю фи­
лософию, математику, совокупность всех областей позна­
ния. Она проходит и через мир эмоций. Для Паскаля
источником тяжелого пессимизма была поглощающая и
аннигилирующая его Я пространственно-временная беско­
нечность бытия. «Я вижу,— писал Паскаль,— жуткие про­
сторы Вселенной, окружающие меня, и чувствую себя
привязанным к крошечному клочку этого безмерного про­
странства... Со всех сторон я вижу одни лишь бесконеч49 См.: Фейнберг Е. Л. Кибернетика, логика, искусство. М., 1981, с. 52.
50 Kuyk W. Complementarity in mathematics. A first introduction to the
foundations of mathematics and its history. Dordrecht; Boston: The
Reide Publ. Co., 1977.
66
ностй, среди которых я — не более как атом и тень, cyiiiecfнующая лишь мимолетное неповторимое мгновение»61.
Но бесконечность бытия вызывала и оптимистическое
настроение. Классическая наука в целом шла к тому, что
было в XIX в. названо истинной бесконечностью. Это уже
упоминавшееся гегелевское понятие означает, что каждый
единичный эксперимент, каждое локальное событие реа­
лизуют бесконечный по своим применениям каузальный
<акон и мир предстает перед взором человека, в рамках
интуитивного познания, как нечто единое, целостное и
упорядоченное. Наука XVII в. устами Мальбранша ,назва­
ла этот, открывшийся ей мир, прекрасным.
Остановимся на первой функции искусства — интуитив­
ном обосновании логических суждений.
В недавно упомянутой книге Е. Л. Фейнберга «Кибер­
нетика, логика, искусство» приводятся стихи русских поэ­
тов, говорящие об искусстве как постижении истины.
Повторим четверостишие Б. Пастернака:
Опять Шопен не ищет выгод,
Но, окрыляясь на лету,
Один прокладывает выход
Из вероятья в правоту 5152.
Последняя строка может служить примером интуитив­
ного эквивалента дискурсивного суждения, на этот раз
весьма общего суждения. «Из вероятья в правоту»! Клас­
сическая физика шла «из вероятья в правоту», переходя
от микроскопической вероятности движения молекул к
макроскопической достоверности перехода тепла от горяче­
го тела к холодному. Квантовая механика в своих основ­
ных уравнениях переходит «от вероятья в правоту»,
увеличивая достоверность положения частиц за счет неоп­
ределенности ее импульса и связывает изменение вероят­
ности с волновым уравнением. Но на всех этапах своей
истории наука стремится к достоверности, необратимым
образом усложняя это сквозное понятие науки и связывая
континуум с дискретностью бытия.
Здесь — естественный переход ко второй эпистемологи­
ческой функции красоты. Первая функция была по своему
основному интуитивному настроению космической, подчи­
няющей частное общему, событие — закону, здесь-теперь
бесконечному вне-здесь-теперь. Такова первая функция
науки. Но не уничтожает ли она неповторимости и автоно­
51 Паскаль Б. Мысли. СПб., 1905, с. 32.
52 Цит. по: Фейнберг Е. Л. Кибернетика, логика, искусство, с. 134.
67
3*
мии индивидуального, не приводит ли она к испугавшей
Эпикура «‫׳‬власти физиков»? Тут в игру входят историче­
ские модификации сПпатеп, беспорядок, неопределен­
ность. Без этого наука не может отражать реальность.
Искусство отображает бесконечность в конечном, в сенсу­
ально постижимой форме. В связи с этим — вопрос, о на­
глядности, о которой велось так много споров в первой
половине нашего века. Искусство раскрывает мир в сенсу­
альных образах. Наука рассматривает мир — именно рас­
сматривает: чувственное восприятие не может быть непо­
средственным, оно связано с апперцепцией. Но далее чув­
ственное восприятие не исчезает, оно сопровождает логи­
ку, превратившись в интуитивные образы. Познание при­
ходит к метагалактике и к элементарным частицам,
исходя из интуитивных образов, кинетических и динами­
ческих. Вся история науки есть история вытеснения интуи­
тивно ненаблюдаемых понятий интуитивно наблюдаемы­
ми. Уже Лукреций говорил о пространстве, как о расстоя­
нии между наблюдаемыми телами, номиналисты отрицали
реальность принципиально ненаблюдаемых общих поня­
тий. Интуиция связана со всей культурой Возрождения:
она десакрализировала принципиально ненаблюдаемый
мир, сделала сакральное — видимым. В этом смысле ис­
кусство Возрождения было исторической предпосылкой
науки XVII в.
Уже давно было замечено и сказано, что произведения
искусства не стареют, а достижения науки в ее необрати­
мом движении сменяются новыми, иными, более точными
и общими. Но научные открытия и обобщения, помимо
сохранения своей познавательной ценности в тех или иных
апроксимативных областях, сохраняют повсюду свою эсте­
тическую и тем самым познавательную ценность, преобра­
зуя интуицию человека и тем самым вызывая преобразо­
вание аксиоматики знания и его логических норм. В таком
преобразовании и состоит динамическая парадоксализирующая функция искусств и всей эмоциональной жизни че­
ловека.
Остановимся еще в нескольких словах на связи эстети­
ки науки с научной интуицией. «Опять Шопен не ищет
выгод...» Эстетическое восприятие мира не ищет выгод.
Но вместе с тем «выгоды» познания мира, т. е. его при­
кладные результаты, были бы невозможны без интуитив­
ного озарения и всякая ценность науки — экономическая,
социальная, моральная — неразрывно связана с ее эстети­
ческой ценностью. Последняя имеет интуитивную природу.
68
Ответ на вопрос: «почему это прекрасно?» — не может
опираться на чисто логическую дедукцию. «Выгоды» нау­
ки— это целесообразные, частные, эмпирически постижи­
мые дедукции из каузальных законов, т. е. из потенциаль­
но бесконечных (интуитивно воспринимаемых на основе
наблюдения конечных предметов и процессов) умозаклю­
чений. В свою очередь, научная интуиция обладает инфи­
нитной природой. Эстетическое восприятие мира не может
опираться на показания чувств и только на них, его пред­
посылкой служат интуитивная инфинитизация конечных
наблюдений и последующие выводы из инфинитных зако­
нов. Традиционное определение красоты как воплощения
бесконечности приобретает очень конкретный характер в
науке XX в., которая сделала проблему бесконечности
проблемой науки в собственном смысле, слив ее, с одной
стороны, с экспериментом, а с другой—с детерминизмом
как идеалом познания53.
Эйнштейн говорил о высшей музыкальности, как о наи­
более характерной черте Нильса Бора. Для самого Эйнш­
тейна музыка (уже не как характеристика творчества, а
сама музыка) несомненно была интуитивным истоком
творчества. Прибавим к этому «музыку сфер» Кеплера и
попробуем выяснить связь этих определений с отличитель­
ными чертами науки XX в., по возможности избегая обще­
философских проблем, связанных с музыкой и музыкаль­
ностью (полностью их, конечно, нельзя избежать).
Лейбниц говорил, что музыка — радость души, которая
вычисляет сама того не зная. Это точный эквивалент гно­
сеологической идеи: мысль, которая еще не стала рефлек­
тивной, не стала объектом интроспекции. Эта интуитивная
последовательность ощущений превращается через инфор­
мацию в дискурсивное, рефлективное мышление. Но
Лейбниц не говорил «душа. размышляет», он говорил
«душа вычисляет». Для Лейбница, как и для Ньютона,
размышление не отделялось от вычисления. О мыслителе
следующего поколения, об Эйлере, Кондорсе сказал после
смерти математика: перестал жить и вычислять. Класси­
ческая наука не была чистым вычислением в том смысле,
в котором Б. Рассел говорил о математике: она не знает,
о чем она говорит, и не знает, правильно ли то, что- она
говорит. Ньютон и Лейбниц говорили о мире и были
убеждены в реальной истинности того, что они получали
с помощью вычислений. Но они пользовались относительг>3 См.: Кузнецов Б. Г Этюды о меганауке, с. 103— 105.
6Э
но устойчивыми логическими и математическими понятия­
ми, и это приводило к относительной независимости дис­
курсивного мышления. Душа еще не знает о том, что она
вычисляет. В современной науке формула Лейбница
меняется: душа радуется потому, что она знает, что «вы­
числяет», причем «вычисление» становится размышлением,
включает новые нормы мышления и именно это и создает
чувственный тон, именно поэтому «душа радуется».
Интуитивное прозрение становится неотделимым от дис­
курсивного мышления.
Поэзия как жанр искусства соединяет интуитивно-эмо­
циональное со словом, с Логосом, и в этом смысле можно
говорить о поэтичности всех жанров искусства, включая
музыку и о поэтичности мышления, включая науку. Зачем
же понадобился новый термин?
Термин «музыкальность» тоже может характеризовать
все жанры искусства, музыкальной может быть поэзия и
даже пространственные жанры искусства. У Эйнштейна
музыка Баха ассоциировалась с готической архитектурой
и со стройностью логико-математических построений54.
В чем же состоит музыкальность науки?
Вернемся к гегелевскому определению музыки как ос­
вобождения восприятия мира от пространственных форм.
«Это самое раннее одухотворение доставляет материал
для выражения тех интимных движений духа, которые
сами еще остаются неопределенными и дают возможность
сердцу полностью отразиться в этих звуках, прозвучать и
отзвучать во всей шкале своих чувств и страстей»55.
Конечно, музыкальность науки не освобождает челове­
ческую мысль от пространственных образов. Для Гегеля
архитектура это «застывшая музыка», а музыкальное про­
изведение это «здание из тонов». Для науки XX в. нет ни
вневременного восприятия мира, ни внепространетвенного
восприятия времени. В этом отношении интересен спор
Эйнштейна с Рабиндранатом Тагором, допускавшим су­
ществование разума, воспринимающего мир лишь во вре­
мени, для которого «концепция реальности будет сродни
музыкальной реальности, а геометрия Пифагора будет
лишена всякого смысла»58. Отличие музыки от других
54 См.: Мошковский А. Альберт Эйнштейн: Беседы с Эйнштейном о
теории относительности и общей системе мира. М., 1922, с. 201;
Кузнецов Б. Г. Эйнштейн: Жизнь, смерть, бессмертие. 5‫־‬е изд. М.,
1979, с. 628.
55 Гегель Г В. Ф. Эстетика. М., 1968, т. 1‫־‬, с. 94. См. также: Кузне­
цов Б. Г Эйнштейн: Жизнь, смерть, бессмертие, с. 649—651.
56 Там же, с. 633.
70
ивдов искусства состоит в том, что‫ ׳‬она дает интуиции в
основном временные импульсы. Речь идет именно об интуи­
ции, мире образов, которые здесь инфинизируются и
превращаются в понятия — элементы дискурсивного мыш­
ления. Музыкальность науки — это включение времени в
ее интуитивные истоки. В этом смысле теория относитель­
ности, квантовая механика, молекулярная биология — му­
зыкальные произведения. Потому что они, как и вся наука
XX в. в целом, субстанционировали время, включили «ста­
новление» в «бытие».
К этому вопросу можно подойти и с точки зрения тео­
рии информации. Последняя со времен первых работ Шен­
нона, и вообще с сороковых годов, далеко продвинулась в
сторону гуманизации, в сторону «нового альянса». Уже в
конце 50‫־‬х гг. литература по информации включала доста­
точное число собственно психологических и эстетических
проблем57. В этом отношении реализуется мысль Гегеля о
прекрасном, как о «напоминании о человеке», которую
Н. Г. Чернышевский назвал глубокой и великой58. Вклю­
чение проблемы психологии и эстетики в теорию информа­
ции и включение понятия информации в эстетику превра­
тило учение об автоматах и технической связи в учение о
диалоге человека с природой и о внутренней коллизии и
единстве интуитивного и логического.
Включение эстетики в теорию информации приводит к
разделению семантической и эстетической информации59
Первая подчинена определенной логике, в принципе пере­
водима с одного «языка» на другой, не зависит от синтак­
сиса. Чисто семантическая информация была! бы рассказом
о мире и только о мире. Эстетическая информация содер­
жит сведения о канале от источника информации к полу­
чающему ее, непереводима с одного «языка» на другой,
включает сам переход от одного языка к другому, который
изменяет ее содержание. Чисто эстетическая информация
в принципе не включает эксперимента, преобразования
природы, зависящего от семантической информации и в то
же время— ее источника. Так вот, наука XX в., некласси­
ческая наука исключает как чисто семантическую, так и
С этой стороны для истории познания в XX в. интересна книга А. Мо­
ля «Теория информации и эстетическое восприятие», вышедшая в
Париже в 1958 г. и переведенная впоследствии на русский язык (М.,
1966) с весьма ценными вступительным очерком, примечаниями и
очень полной (для 1966 г.) библиографией.
См.: Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1949, т. 2, с. 13.
Моль А. Теория информации и эстетическое восприятие, т. 201—209.
71
чисто эстетическую информацию. Квантовая механика не­
переводима на язык классической физики и в то же время
переводима (принцип соответствия). Современная наука
это слияние ■семантической и эстетической информации, это
диалог между природой и человеком, где реплики природы
нельзя понять без изменения «языка», на котором звучат
вопрошающие реплики человека. Поэтому современная
наука не может понять историю мироздания без истории
его познания.
В музыке семантическая информация кажется мини­
мальной60. Но !в современной науке, где интуитивные пере­
ходы так существенны и так явны, сохраняется единство
семантики и эстетики, при возникновении новых интуитив­
ных инфинизаций максимальная эстетическая информа­
ция играет существенную семантическую роль. Поэтому
замечание Эйнштейна о музыкальности Бора может быть
распространено и на творчество самого Эйнштейна и на
всю науку XX в.
Чтобы сблизить понятие музыкальности в !науке с более
общими понятиями эстетики и с еще более общими про­
блемами познания и бытия (такими, как пространство и
время, а также дополнительность на первый взгляд ис­
ключающих друг друга определений), нужно расстаться с
гегелевским противопоставлением музыки как наиболее
гфеменного искусства скульптуре как наиболее простран­
ственного. Нужно перейти к эстетике, которую можно
назвать эйнштейновской (неотделимость пространства и
времени!) или постэйнштейновской (учение о необрати­
мости времени во второй половине XX в.).
Понятие музыкальности связано с самыми общими и
глубокими проблемами философии науки и философии ис­
кусства. И более того, с общими и глубокими проблемами
философии в целом, с коллизиями модальности и единства
бытия, индивидуального и общего, пространства и време­
ни, конечности и бесконечности, интуиции и логики.
Почему Гегель ■отделил музыку от других форм искус­
ства в качестве освобождения воспринимаемого мира от
пространственных форм? Потому что для него время, вы­
раженное в последовательности звуков, было отделено от
пространства. Панлогизм Гегеля означал полное поглоще­
ние бытия в смысле «Буцефал есть!» бытием в смысле
«Буцефал—лошадь», абсолютное поглощение индивиду­
альности, абсолютное включение индивидуального в пре­
60 См.: Там же, с. 211.
72
дикатные многообразия, абсолютное включение точки, те­
ряющей индивидуальное бытие, в перекрещивающиеся в
мей координаты. Это была наиболее крайняя фо!рма отклю­
чения времени, характерного для всей классической науки,
погрузившейся в обратимые по своей природе пространст­
венные соотношения. Время стало прерогативой непространетвенного абсолютного духа, для которого‫־‬музыка была
путем к «интимным движениям индивидуального духа».
У Бергсона время также отделено от идущих к чело­
веку эмпирических ощущений. Оно вытекает из субъек­
тивной длительности, из интуиции как исходного и на­
чального пункта восприятия времени, пункта, лишенного
эмпирических истоков и логических выводов. Интуиция у
Бергсона субъективна.
Какова же связь между эмпирическим «внешним оп­
равданием» и /!‫־‬мерным включением индивидуального в
логические многообразия, т. е. внутренним совершенством?
Какова эта связь в современной науке? Об ней уже гово­
рилось в этой книге и говорилось (да простит мне чита­
тель!) !не раз. Индивидуальное не существует без вклю­
чения в предикатные многообразия, оно не входит в natu­
ra naturans без вхождения в natura naturata. Точка не
существует без перекрещенных в ней координат. «Буце­
фал есть!», если он входит в множество типа «Буцефал —
лошадь». Бытие как единство требует вхождения объекта
в модальные определения. Время как мера единого бы­
тия— это мера роста пространственных определений,
которые оно превращает в реальные, т. е. пространственновременные определения. Эти последние постигаются интуи­
тивно как актуальная бесконечность, как психологическая
презумпция бытия познаваемого мира, /i-мерного множест‫’־‬
ва констатацией типа «Буцефал — лошадь».
Без таких констатаций, без эмпирической подосновы
как источника интуиции, без интуиции как предпосылки
логики, без времени как неизбежного спутника простран­
ственных определений, без внутренней актуально-беско­
нечной (или квазибесконечной, например, 101010) презумп­
ции понятие «Буцефал есть!» не может появиться.
Поэтому «Единственный» Штирнера — фикция. Это —
точка без координат. Но и линия, не состоящая из точек,
координаты которых растут и в своем числе включают
(/!+1)-ю координату, т. е. время, такая линия — тоже
фикция. Что же такое точка как индивидуальность? Этот
вопрос может принять совсем не геометрическую форму, а
психологическую•- «Что» же такое личность?» Ответ анало­
73
гичен ответу на геометрический вопрос: личность сущест­
вует как множество перекрещивающихся в ней предика*
тов, причем растущее множество, где бытие включае!
становление и где не исчезает интуитивная презумпция
бесконечности бытия — становления. Чем ярче личность
(т. е. чем больше число ее «координат» и чем быстрее
растет это число), тем она индивидуальней, тем больше
ее права на титул личности. Это значит, что яркость лич­
ности пропорциональна ее •связи с миром и росту этой
связи.
Теперь вернемся к ‫ ׳‬понятию музыкальности. В нем вы­
ражено интуитивное напоминание об индивидуальности,
о реальности точки, в которой пересекаются логические
предикатные многообразия, о том «интимном», о котором
говорил Гегель, но не оторванном от пространства. Это —
общий предикат искусства, неотделимый от поэтичности
и необходимый для реального бытия пространственный
искусств: ни здание, ни скульптура, ни картина не будут
произведениями искусства, если они лишены музыкаль­
ности. Но и научное открытие или обобщение не будет
научным без той или иной меры музыкальности, о которой;
говорил Эйнштейн, характеризуя идеи Бора и, конечно,>
личность Бора. Вспомним здесь об отношении Эйнштейна
к Достоевскому и Моцартув1. Что общего между ними или,
вернее, между впечатлениями Эйнштейна от музыки Мо­
царта и от романов Достоевского как фактами эволюции
современной науки? Общее — связь космизма и индиви­
дуализма. У Достоевского космическая проблема (непри­
ятие любой, даже неевклидовой, космической гармонии це­
ной индивидуальной жертвы) даже в рамках индивиду­
альной психологии, подчас в рамках отдельной реплики,
вспомним беседу Ивана Карамазова с Митей. У Моцарта,
по словам Эйнштейна, «нет ни одной лишней ноты», т. е.<
в каждой ноте (это уже слова самого Моцарта) звучит вся
ненаписанная еще симфония. Для Эйнштейна в «ноте», в
микропроцесее, в том, из чего выросла квантовая механи­
ка, еще не звучала космическая симфония, Вселенная уже
стала релятивистской, но еще не стала квантово-реляти­
вистской. Это было его трагедией, если слово «трагедия»
может быть применено к интуитивному порыву, еще не
нашедшему ни внешнего оправдания, ни внутреннего совер­
шенства. Но с указанным условием разрыв между Космосом^
и микрокосмом был трагедией и всей науки первой поло61 См.: Кузнецов Б. Г. Эйнштейн: Жизнь, смерть, бессмертие, с. 553—
654.
74
вины XX столетия. Однако трагедия, переданная по на­
следству следующему периоду в развитии науки, становит­
ся ее триумфом. О нем будет сказано в одном из дальней­
ших очерков этой книги.
В «Последних письм!ах» в очень остроумном и глубо­
ком очерке, посвященном этике и науке, А. Пуанкаре гово­
рит об автономии добра и истины, должного и сущего.
Должное выражено только в повелительном наклонении,
а сущее всегда в изъявительном. «Принципы науки, посту­
латы геометрии могут быть только в изъявительном накло­
нении, так же как и данные научного эксперимента и осно­
вы науки не могут быть иными. Самая тонкая диалектика
может манипулировать этими принципами как угодно, она
может комбинировать и нагромождать один на другой, но
все, что она получит, будет в изъявительном наклоне­
нии»62.
Поэтому логический переход от сущего к должному не­
возможен, «Если две посылки силогизма— в изъявитель­
ном наклонении, то и заключение в равной мере — там»63.
Логической связи тут нет. Но• может быть связь между
добром и истиной это — интуитивная связь? «Наука,—
пишет далее Пуанкаре,— ставит нас в постоянную связь с
чем-то !высшим, более великим, чем мы, она нам демон­
стрирует непрерывный переход ко все более высшему, и
это зрелище приносит нам радость, и в этой радости мы
забываем о себе, и, благодаря этому, она становится аген­
том морального здоровья»64.
Здесь речь идет об интуитивном, в отличие от логиче­
ского, воздействии науки и сопровождающих научное твор­
чество эмоций на мораль. Так смотрел на связь науки и
морали и Эйнштейн. Он говорил о невозможности логиче­
ски вывести моральные принципы из научных данных и
обобщений, но приписывал моральный эффект науки ее
интуитивной компоненте. Этот эффект служит психологи­
ческим критерием выбора научной теории. В частности,
Г. Е. Горелик рассматривает позиции Эйнштейна в дис­
куссии о квантовой механике с представителями так на­
зываемой копенгагенской школы65. Моральные мотивы,
62 Пуанкаре А. Последние мысли. Пг., 1933, с. 17. См. также: Кузне­
цов Б. Г Ценность познания. М., 1975, с. 48—49.
63 Пуанкаре А. Последние мысли, с. 17.
64 Там же.
65 См.: Горелик Г Е. Роль этических воззрений в творчестве Эйнштей­
на (на примере квантовой механики).— Вопр. истории естествозна­
ния и техники. 1980, вып. 3(67)/4 (68), с. 62—65.
75
связанные с этой дискуссией, имели значение для всех ее)
участников, независимо от того, входили ли моральные ар­
гументы в их выступления. В письме Эйнштейну М. Борн
говорил о несовместимости классического детерминизма!
со свободой воли. «Конечно,— писал Борн,— я полностью
разделяю твое мнение относительно того, что действия лю­
дей— это результат прорыва из глубины этических чувств,
которые являются первичными и почти независимыми от
рассудка. Но от этого единства взглядов я сразу должен
перескочить к нашей размолвке в области физики. И это
потому, что я не могу разделять эти вещи и не могу по­
нять, как это ты можешь объединять совершенно‫ ׳‬механи­
ческий мир со свободой этических чувств индивидуумов...
Я рассматриваю детерминистский мир как нечто совер­
шенно отвратительное — и это первичное чувство... у тебя
философия, которая как-то‫ ׳‬приводит в соответствие мерт­
вые вещи-!автоматы с существованием справедливости,
совести, и с этим я не согласен66« ‫׳‬.
Протест Борна против «отвратительного детерминизма»
напоминает протест Эпикура против «мира, подчиненного
власти физиков», протест, приведший к идее спонтанных
движений — сНпашеп. Вместе с тем дискуссия вплотную
подошла к многовековому спору о свободе воли, а также
напомнила нападки на концепцию исторически детермини­
рованного осуществления общественных идеалов. Вопрос
решается связью детерминизма с продиктованной мораль­
ными импульсами активной деятельностью человека.
Работу лапласовского демона можно представить как
некоторый ряд логических и математических операций,
каждая из которых определяет последующую. Но это —
первоначальная форма детерминизма. Она могла быть
идеалом научного объяснения мира в XIX в., так как удов­
летворяла двум свойствам понятия «идеал»: недостижимо­
сти в конечное время и определения пути дальнейшего
движения. Но сейчас требуется более сложное понятие де­
терминизма. В беседе с ирландским писателем Мэрфи
Эйнштейн говорил: «Метод, к которому мы прибегаем в
настоящее время, пользуясь принципом причинности,
весьма груб й поверхностен. Мы ведем себя как ребенок,
который по одному стиху судит о целой поэме, ничего не
зная о ее ритмическом рисунке, или как человек, начинаю­
щий учиться игре на фортепьяно и способный улавливать
лишь связь какой-нибудь одной ноты с непосредственно
66 См.: Эйнштейновский сборник, 1972. М., 1974, с. 37.
76
ей предшествующей или следующей за ней. В какой-то
мере такой подход может оказаться вполне удовлетвори­
тельным (если иметь дело с очень простыми и незамысло­
ватыми сочинениями), но такого подхода явно недоста­
точно для интерпретации фуг Баха. Квантовая физика
привела нас к рассмотрению очень сложных процессов, и
чтобы эта задача оказалась нам по плечу, мы должны
расширить и уточнить нашу концепцию причинности»67.
Эйнштейн воспользовался эстетическими примерами.
Новый идеал детерминизма еще не укладывается в цепи
логически стройных операций. Это идеал сложной, беско­
нечно сложной, детерминистической картины мира. Он
отнюдь не означает достижения окончательной истины,
завершения фундаментальных исследований. Таким завер­
шением представлялся идеал науки, существовавший в
XIX в. и высказанный Гельмгольцем: все процессы сводят­
ся по своей природе к центральным силам, фигурирующим
в механике Ньютона. Раскрыть такую сводимость — иде­
альная цель науки. Этот идеал был основой очень круп­
ных достижений классической науки. Но для него было
характерно представление об идеале познания как о кон­
кретной картине мира, которой предстоит стать оконча­
тельной, развиваемой лишь в деталях, предельной концеп­
цией мироздания.
Современный научный идеал не исключает дальнейше­
го, бесконечного по самой своей природе, прогресса фун­
даментальных научных знаний, фундаментальных пред­
ставлений о мире. Мы ищем фундамент картины мира,
сознавая, что под ним находится иной, более глубокий, и
понятие идеала трансформируется, становится динамич­
ным и инфинитным. Таким идеалом является мысль Эйн­
штейна о картине мира, в которой все константы (в том
числе, например, массы и заряды элементарных частиц)
находят свои логические основания и тем самым причин­
ное объяснение. Казалось бы, такой идеал — это выраже­
ние всепобеждающего Логоса. Но на самом деле идеал
Эйнштейна — это совсем не триумф логики и только логи­
ки, без эмпирического оправдания и, что здесь особенно
важно подчеркнуть, без интуитивных, металогических ком­
понентов. Взглянем на эту проблему со стороны ее инфинитизма, т. е. в связи с понятиями потенциальной и акту­
альной бесконечности.
67 Эйнштейн Л. Собр. науч. тр., т. 4, с. 157—158.
77
Современный научный идеал — это не только основа
логических конструкций, создаваемых мыслью, устремлен­
ной к идеалу. Это источник и воплощение интуиции. Ин­
туитивная компонента познания отражает его- бесконечное
углубление, но здесь бесконечность фигурирует как целое,
в качестве актуальной бесконечности, отличающейся от
бесконечных (в смысле потенциальной бесконечности!)
логических и математических рядов. Такая бесконечность,
как уже говорилось, выражается в современной форме
спинозовского amor intellectualis, в выходе человека за
пределы личного, в его приобщении к Космосу, в эмоциях,
связанных с этическими и эстетическими ценностями. По­
этому интуитивный идеал истины неотделим от идеалов
добра и красоты.
Однако источником интуитивного идеала может быть
чисто логическая конструкция. Демон Лапласа производит
чисто логические операции, определяя координаты и ско­
рости частиц и выводя из них, согласно логико-математи­
ческому «синтаксису», положения и импульсы частиц в
будущем и соответственно все будущие события и ситуа­
ции. Но может ли демон Лапласа стремиться к такому
чисто логическому идеалу? Для этого он должен быть
очень антропоморфным демоном. Функция, порученная
ему Лапласом, может быть выполнена автоматом, лишен­
ным эмоций, имитирующим логические и логико-математи­
ческие конструкции человека. Но, как уже было сказано,
понятие идеала включает некий субъект, в сознании кото­
рого возникают эстетические, этические, вообще психоло­
гические импульсы и оценки каждого логического вывода
(критерий изящества) или системы выводов, какой бы
сложной она ни была (критерий красоты и добра). В по­
следнем счете эти эмоциональные импульсы зависят от
эмпирии, от деятельности органов чувств, но такая зависи­
мость еще не может быть представлена логико-математи­
ческой абстрактной моделью.
Понятие научного идеала связано не только с принци­
пом, идеей, гипотезой и в конце концов с некоторой общей
картиной мира, для которой полная достоверность, полное
соответствие с объектом познания уходит в бесконечность*.
Такая картина мира указывает познанию его предстоящее
направление. Но вектор познания обладает не только
определенным направлением, но и определенным модулем,
интенсивностью познавательного порыва, стремлением че­
ловека достичь картины мира, которая рисуется перед ним
в идеале. Здесь мы переходим от интуиции, рисующей
78
идеал познания, пока еще недоступный логике и экспери­
менту, а полностью и недостижимый для них, к эмоциям,
к чувственному тону, к волевому импульсу, заставляю­
щему человека стремиться к интуитивно угадываемой ис­
тине.
Эти эмоциональные элементы познания, его эмоцио­
нальный эффект и его эмоциональные движущие силы об­
разуют романтику науки. Как она связана с рассмотрен­
ными выше элементами научной психологии, с интуицией,
этикой и эстетикой познания? Как связаны с ними неиз­
бывная трагедия познания, которая вытекает из ощущения
его незавершенности, и вытекающий из той же незавер­
шенности и, следовательно, бесконечности науки радост­
ный порыв познающего духа, то, что можно назвать гедо­
низмом науки? Этот гедонизм, этот спинозовский amor
intellectualis, связан с интуицией, поскольку последняя
предвосхищает цепь экспериментальных доказательств и
логических дедукций, подтверждающих интуитивно по­
стигнутую теорию. Научная теория обрекает мыслителя на
муки творчества, потому что он интуитивно чувствует ее
недостаточность, и приносит ему радость, потому что он
постигает бесконечную истину в конечном числе наблюде­
ний.
Выше говорилось об интуиции как об источнике уве­
ренности в бесконечном подчинении явлений интуитивно
найденной теории. Такая уверенность — источник радости
научного творчества.
Несколько иным является гедонистический эффект пред­
видимых, уже не чисто гносеологических, а прикладных
(в очень широком смысле) результатов науки — ее эконо­
мических, экологических, социальных и культурных ре­
зультатов. Должное отличается от сущего (вспомним при­
надлежащее Пуанкаре разграничение повелительного и
изъявительного наклонений) своим финитизмом: нормы
технологии, права, морали, экономической деятельности,
экологии, социальные нормы, нормы долженствования от­
носятся к конечному, гносеологические констатации, кон­
статации сущего — к бесконечному. Романтика преобразо­
вания мира на основе науки исходит из ценностных конеч­
ных, определенных результатов научного творчества.
Существует еще один источник радостного, гедонисти­
ческого эффекта науки, связанный с ощущением бесконеч­
ного и конечного в их ■связи. Этот источник непосредствен­
но связан с историей науки, которая вызывает у ученого
ощущение его сопричастности с рядом всплесков гениаль­
79
ной мысли, сопричастности с тем, что было сделано Нью­
тоном, Фарадеем, Эйнштейном и всей вереницей мыслите­
лей, развивавших науку с ее возникновения до наших дней.
Это ощущение сопричастности с гениальной мыслью выте­
кает из знакомства с трудами, которые принадлежат прош­
лому. Высказанные в них идеи сменились иными, но они
сохранили свой ореол подобного эстетическим ценностям
прошлого. Ограниченные своим временем, исторически ко­
нечные, научные ценности приобретают вечность в рамках
истории науки.
Чем же отличается современная романтика науки от ее
романтики в древности, от романтики средневековой мыс­
ли, науки Возрождения, от amor intellectualis, от романти­
ки классической науки? Прежде всего — слиянием пере­
численных компонент. Наука XX в. оперирует бесконеч­
ностью уже не как натурфилософской категорией или
абстрактно-математическим понятием, а как объектом
экспериментально-логического
анализа,
соединяющего
внешнее оправдание с внутренним совершенством. Вос­
приятие бесконечности соединяется с конечными результа­
тами, с преобразованием мира и самого себя, т. е. с сущ­
ностью человеческой жизни. Такое преобразование— осно­
ва гуманизма современной науки, для которой прикладные
плоды фундаментальных исследований — финитный ре­
зультат инфинитной мысли — источник незатухающих ра­
достных эмоций. И, наконец, радость приобщения к бес­
смертью научной мысли становится постоянным спутни­
ком научного исследования в эпоху, когда подвижность
фундаментальных принципов делает историю науки неотде­
лимой от ее, свойственного данной эпохе содержания.
Таким образом, романтика науки XX в. по своим источ­
никам— это не сумма компонент, а нечто единое. Совре­
менная наука едина и по -своему характеру и уже не может
быть разделена ‫׳‬на констатации изъявительного наклоне­
ния, нормы — повелительного и эмоции, складывающиеся
в романтику науки.
Означает ли выросшая роль интуиции в науке XX в.
какое-либо сужение рационалистической тенденции, свой­
ственной всему развитию науки в целом? Ответ на-этот
еопрос был дан уже раньше, в связи с понятием металоги­
ки. Понятия Logos, Ratio и Causa, столь тесно связанные
уже в XVII в., оказались все более связанными и в своей
дальнейшей эволюции. Подобная эволюция логики, рацио­
нализма и детерминизма ‫׳‬стала особенно ясной в современ­
ной неклассической ретроспекции. С современной точки
80
зрения рационализм XVI—XVII вв., исключивший прин­
ципиально недоступные разуму явления из картины мира,
включил идею универсального подчинения каждого дан­
ного процесса некоторому общему закону, сохраняющему
силу для бесконечного числа аналогичных процессов. Но,
как уже было не раз сказано, такая рационалистическая и
детерминистская инфинизация сама включает интуитивное
постижение актуальной бесконечности. Когда Галилей на­
блюдал падение тел различной тяжести с пизанской баш­
ни или качание люстр в соборе, его интуитивная уверен­
ность в одной и той же скорости падения любых тел была
великим торжеством рационалистической мысли. Таким
торжеством была и вся классическая наука, исходившая
из подчинения эмпирически постижимых процессов объек­
тивному ratio, постижимому человеческим разумом. Р а­
ционализм всегда был и онтологической и гносеологиче­
ской концепцией. И во всех случаях инфинизация
эксперимента была предпосылкой рационалистической
мысли. Если феномен не подчинялся общему закону или
казался неподчиненным, наука искала осложняющие об­
стоятельства, учет которых восстанавливал диктатуру уни­
версального ratio. Так было, если продолжить тот же при­
мер с падающими телами, при учете сопротивления воз­
духа.
Наука XIX в. несколько изменила диктатуру рациональ­
ных основ бытия, принявших в предыдущие столетия фор­
му ньютоновых законов. Термодинамика, статистическая
физика в целом и дарвинизм поставили на пути инфинизации некоторое средостение между конечным и бесконеч­
ным— большое число-, связанное с понятием вероятности,
превращающее вероятность в закономерность. «Большое
число» стремится к достоверности, при беспредельном при­
ближении к бесконечности. Детерминизм не теряет своей
связи с инфинитизмом. Инфинизация оставалась подчине­
нием индуктивного, сенсуально постижимого, конечного ра­
циональному, логически бесконечному с тем же интуитив­
ным условием логической инфинизации.
Неклассическая наука ввела в это отношение конечного
феномена и бесконечного закона радикальное изменение.
Поиски внутреннего совершенства, т. е. логического обос­
нования феномена, обоснования, стремящегося к самым
общим основам бытия, и поиски внешнего оправдания,
т. е. феноменологического подтверждения идеи, всегда бы­
ли содержанием познания. Но в классической науке, в
полном соответствии с этим названием, указанные поиски
81
состояли в согласовании движущейся эмпирии с неподвижными общими законами бытия. Experimentum crucis
были подлинным «crucis» для частных теорий. Иное де­
л о — в /неклассической науке. Здесь индивидуальный экспе­
римент, нарушающий общий закон, не !всегда приводит к
поискам осложняющих обстоятельств для согласования с
общим законом. Он приводит к тому, что называют «ката­
строфой» и новым фундаментальным законом, новой инфинизацией. Такие революции были и раньше, но в неклас­
сической науке они образуют новую ситуацию: возникает
бесконечная иерархия бесконечных общих законов. Клас­
сическая механика была инфинизацией частных экспери­
ментов, казалась их предельной наиболее общей инфини;зацией. Но выяснилось, что это бесконечное по отношению
к экспериментам множество входит в более общее, что
существует более общая, также бесконечная группа экспе­
риментов, подчиненная специальной теории относительг
ности, и еще более сложная, подчиненная общей теории
относительности. Бесконечность не вырастает, она подчи­
нена законам трансфинитных чисел, но это ей не мешает
становиться иерархичной, иерархией все больших «беско­
нечностей».
Современная наука отнюдь не в редкие, разделенные
столетиями моменты, а постоянно восходит к новым фун­
даментальным законам бытия, к более общему вселенско­
му бесконечному ratio. Такое восхождение, такой неогра­
ниченный конечным финалом рационализм — настолько
общая черта науки XX в., что может служить ее фунда­
ментальным определением.
Неограниченный конечным финалом рационализм и ин­
туитивный переход к новым нормам логики, к новому
синтаксису Разума, по-видимому, позволяют внести нечто
новое в контраверзу: рационализм — иррационализм. Эта
контраверза возникла задолго до того, как появилось
название «рационализм» и те философские системы, к ко­
торым обычно относят это название. Она уже существова­
ла по крайней мере со времен апостола Павла в форме
гнозиса или того, что потом назвали философией религии
или религиозной философией. Реакцией на гегелевский
панлогизм была серия, философских книг, авторы которых
говорили об исходной коллизии веры и разума, о противо­
положности Иерусалима, и Афин, библии и перипатетизма,
о концепциях Фомы Аквиненского (бог подчинен разуму)
и Дунса Скота (алогизм и антиинтеллектуализм). Наи­
более крупным представителем иррационализма был
82
Кьеркегор, почти забытый, но уже в начале XX в. подня­
тый на щит новым поколением сторонников иррациона­
лизма, в том числе М. Хайдеггером и Л. Шестовым. Хо­
лодному объективизму и логическому познанию законо­
мерного мира противопоставляли в качестве исходной
точки познания субъективный мир, судьбу и самосуществование человека. Но сейчас атаки, направленные против
Аристотеля, Декарта, Спинозы и Гегеля, кажутся чем-то
очень старым и далеким от современных представлений.
Наука XX в. отвела интуиции, внутреннему миру человека
его истинное место — между эмпирией и логикой, в качест­
ве основы металогических переходов. При этом изменилась
и историко-философская ретроспекция. Нам теперь ясно,
что рационализм не ставит логическую необратимость над
человеком и вместе с тем отнюдь не субъективизирует
познание, а выводит интуицию из эмпирии. И это — вовсе
не простой гуссарлианский возврат к Декарту. И даже не
простой возврат к Спинозе: мы сейчас ясно видим, что
понятие amor intellectualis совместимо со спинозовским
causa — ratio, ratio — causa только при динамическом по­
нимании и causa и ratio, т. е. при том, что так явно связа­
но с неклабсической наукой. Кьеркегор пишет, что когда
всякая мыслимая для человека несомненность и вероят­
ность говорит о невозможности, тогда начинается новая
уже не разумная, а безумная борьба за возможность. Со­
временная наука показала, что невозможное для основной
физической теории становится возможным для другой при
металогическом переходе (достаточно напомнить о кван­
товой механике) и что необратимость времени основана не
только на переходе от менее вероятного к более вероят­
ному, но и на переходе от вероятного к «невероятному»
(негэнтропия) в границах эволюционирующей логики, в
границах эволюционирующего разума. Таким образом, мы
можем и сейчас повторить фразу, которую Платон вложил
в уста Сократа: нет большего несчастья для человека, чем
быть врагом Разума.
Мы можем повторить эти слова, несмотря на протесты
Ницше, Кьеркегора и его позднейших последователей и
даже несмотря на Достоевского и Толстого, облекших не­
которые антирационалистичеекие тенденции в гениальную
художественную форму. Эти тенденции дали толчок об­
суждению проблемы веры и разума в философии конца
XIX — начала XX в., в частности и даже в особенности в
русской философии религии, в книгах и статьях В. Со­
ловьева, В. Розанова, Н. Бердяева, Л. Шестова и других.
83
Имеет ли отношение проблема веры и разума к Эйн­
штейну, к проблеме интуиции и логики, к представлению
сб интуиции как актуальной бесконечности? Замечания
Эйнштейна о «космической религии», о Достоевском («он
дал мне больше, чем Гаусс»), о «верующих» физиках, для
которых различие между прошлым и настоящим фиктивно,
служат поводом для некоторых противопоставлений. Выше
говорилось о различии между исключающей бога эйнштей­
новской концепций и обычным смыслом слова «религия».
Но у Эйнштейна «логика» и «разум» также приобрели но­
вый смысл, который меняет их отношение к интуиции. Раз­
личие между ними это различие между актуальной беско­
нечностью — интуицией и потенциальной бесконечностью —
логикой. Разум, «дважды два — четыре», необходимость,
«логическая стена», отрезавшая Белинского от гегелевско­
го «все действительное разумно»,— все это стало крайне
динамичным (такой смысл тождества сущего и разумного
еще в XIX в. поняли Гейне и Герцен и, конечно, Маркс и
Энгельс). Современная логика знает достаточно частые
«дважды два — пять» и переходит от одних норм к другим,
не противореча свободе, а реализуя ее.
ДЕТЕРМИНИЗМ
КАК ИДЕАЛ НАУКИ
Интуитивный детерминизм. Эйнштейн, де Бройль и Мейерсон.
Геронтология неклассической науки. Играют ли в кости боги
Эпикура? Детерминизм, формы движения и необратимость
времени.
Основной идеал науки на всем протяжении ее истории —
это идеал детерминизма. Его возникновение знаменовало
собой начало истории науки. Соответственно основной
коллизией науки XX в. (доведшего все исторические кол­
лизии науки до их концентрации в теперь, до «сильной не­
обратимости» познания) был спор о детерминизме в самой
основе бытия. Именно в этом, столь фундаментальном
вопросе состояла сущность спора Эйнштейна с большин­
ством создателей квантовой механики. Коллизия детерми­
низма и индетерминизма не закончилась со смертью
Эйнштейна. Она характеризует и вторую половину столе­
тия; нерешенная проблема единой теории элементарных
частиц и еще не найденная связь космологии с такой тео­
рией сделали указанную коллизию еще более острой, и не
только. Во второй половине столетия отчетливей выяви­
лась эвристическая роль детерминизма, как идеала науки,
как интуитивного постижения актуальной бесконечности,
как неизбывной программы научных исследований.
Выпишем несколько строк из письма Эйнштейна Соловину от 12 июня 1950 г.: «Что касается вопроса о статис­
тике против детерминизма, то дело обстоит так, что с точ­
ки зрения непосредственного опыта нет никакого точного
детерминизма. В этом отношении имеется полное едино­
гласие. Вопрос в том, должно ли теоретическое описание
природы быть детерминистичным или нет. В этом в осо­
бенности заключается вопрос, существует ли вообще по­
стижимый образ действительности (для отдельного слу­
чая), который в принципе полностью свободен от статис­
тики. Лишь в этом состоят различия мнений»1.
Эти строки противопоставляют детерминизм статистике
и, далее, содержат очень глубокое замечание о непосред­
ственном опыте, исключающем точный детерминизм. Повидимому, речь идет о весьма общем гносеологическом
принципе, об основном принципе теории познания Эйн1 Эйнштейновский сборник, 1967. М., 1967, с. 27.
86
штейна, о единстве и неразрывности внешнего оправдания
и внутреннего совершенства. «С точки зрения непосредст­
венного опыта» это значит с точки зрения внешнего оправ­
дания, с точки зрения эмпирии. Эта точка зрения еще не
приводит к точному детерминизму. Здесь сказывается ста­
рая идея Эйнштейна: эмпирия не дает достаточно ясного
представления о точной каузальной связи явлений, для
этого требуется логическое (включающее интуицию) вы­
деление данной связи в качестве закона. Детерминизм вы­
ражает упорядоченность мироздания в целом. Такая упо­
рядоченность необъяснима с помощью чисто эмпирических
констатаций, но объяснима интуитивно, и в этом тайна
познания. И тайна постижения универсального и точного
детерминизма. Из представления о детерминизме, как об
идеале познания, вытекает взгляд «а историю науки как
историю необратимых и бесконечных поисков детерминиз­
ма. «Вопрос в том,— пишет Эйнштейн,— должно ли теоре­
тическое описание природы быть детерминистичным или
нет». Далее речь идет об условиях такой детерминистичности: речь идет о «достижимости образа действитель­
ности».
Проблема неизбывной статистики, бесконечно уступаю­
щей место детерминизму, отнюдь не решалась у Эйнштей­
на рядом мысленных приборов, демонстрирующих точное
определение динамических переменных. Эти аргументы в
споре с копенгагенской школой встречали весьма основа­
тельные возражения со стороны Бора, хотя по признанию
последнего сыграли значительную роль в развитии кван­
товой механики. Еще дальше от основной линии Эйнштей­
на попытки исключить из квантовой механики статистико­
вероятностную версию, предпринятые Бором,— Эйнштейн
отнесся к ним более чем сдержанно. Здесь, в книге, посвя­
щенной истории науки XX в. в целом, следует выделить
общенаучный субстрат дискуссии о квантовой механике.
Таким субстратом и у Эйнштейна и у его основных оппо­
нентов было представление о многозначности, сложности
и изменчивости детерминизма. Акцент был различным.
Для Эйнштейна решающим был детерминистический ин­
туитивный идеал, для его оппонентов — относительно
замкнутая, сравнительно далеко ушедшая от интуиции ло­
гическая система квантовой механики. Конечно, различие
акцентов приводило к различию основных для квантовой
механики позиций. Но у Бора, Борна и других оппонентов
Эйнштейна интуитивный идеал детерминизма был отодви­
нут назад его исторической модификацией, логически кор86
рентной картиной микромира. Что же касается Эйнштей­
на, то у него не получилось исключающей трактовку волн
де Бройля как волн вероятности, системы квантовой меха­
ники и идеал детерминизма остался интуитивным, не на­
шедшим внутреннего совершенства и внешнего оправдания.
Сейчас во второй половине столетия чем дальше, тем ин­
тенсивней ведутся поиски того и другого. Но для характе­
ристики науки XX в., ее целей и ее общего идеала доста­
точно привести свидетельства интуитивного характера то­
го, что можно назвать «квантовым детерминизмом».
В одном из писем. Борну Эйнштейн особенно отчетливо
выражает интуитивный характер своей позиции в отноше­
нии квантовой механики: «Мою физическую позицию я не
могу для тебя обосновать так, чтобы ты ее признал сколь­
ко-нибудь разумной. Конечно, я понимаю, что принципи­
ально статистическая точка зрения, необходимость которой
впервые ясно осознана была тобой, содержит значитель­
ную долю истицы... В чем я твердо убежден, так это в том,
что в конце концов остановятся на теории, в которой зако­
номерно связанными вещами будут не вероятности, но
факты, как это и считалось самой собой разумеющимся.
В обоснование этого убеждения я могу привести не логи­
ческие основания, а мой мизинец как свидетель, т. е. авто­
ритет, который не внушает доверия за пределами моей
кожи» 2.
«Мой мизинец как свидетель» это, конечно, то же
признание интуитивной убежденности в реализации детер­
министского идеала!, каких немало в статьях и в переписке
Эйнштейна. Но следует обратить внимание на слова Эйн­
штейна: «Я твердо убежден, что в конце концов остановят­
ся на теории...». Конечно, это не значит, что в науке будет
иметь место какой-то конец и что наука остановится на
какой-то теории. И то и другое относительно. Тем не менее
существует некоторое различие между серединой века и
его последними десятилетиями. Сейчас отчетливей видна
бесконечная перспектива коллизии детерминизма как
идеала науки и различных форм статистической версии
при истолковании физических процессов в Космосе и Мик­
рокосме. Леопольд Инфельд в своих воспоминаниях об
Эйнштейне писал: «Мне было очень больно видеть обособ­
ленность Эйнштейна и то, что он стоит как бы вне потока
физики. Часто этот величайший, вероятно, физик мира го­
ворил мне в Принстоне: ‫ ״‬Физики считают меня старым
2 Успехи физ. наук, 1956, т. 59, вып. 1, с. 131.
87
глупцом, но я убежден, что в будущем развитие физики
пойдет в другом направлении, чем до сих пор” Сегодня,
мне кажется, он был бы менее одинок в своих воззрениях,
чем в 1936 г.»3.
То новое, что сделало бы Эйнштейна менее одиноким,
это развитие квантово-релятивистских идей. Такое разви­
тие не только бросает свет на будущее науки, но вместе с
тем освещает всю историческую коллизию детерминизма.
Нужно сказать, что и у сторонников «копенгагенской шко­
лы» мелькало представление о детерминизме как идеале
научного объяснения природы. Л. Розенфельд, излагая
принцип дополнительности Бора, привел следующий эпи­
зод из датских литературных произведений. Некий лицен­
циат, начав писать научный труд, решил найти наилучший
камень для затачивания перьев. Его комната оказалась
заполненной образцами камней, а научный труд не был
начат. В бесконечном стремлении к полевой концепции
мира, где каждому бесконечно малому значению поля со­
ответствует определенное бесконечное движение, требуют­
ся некоторые компромиссы с «заточкой камней». В XIX в.
таким компромиссом было макроскопическое представле­
ние о вероятности, игнорировавшее детерминистические
определенные движения отдельных молекул. В XX в. та­
ким необходимым компромиссом с идеалом была кванто­
вая механика, освободившая «макроскопический прибор»
от квантовой детализации. Каждая конкретная научная
теория не может не вступить в такой индетерминистский
компромисс. Речь вовсе не идет о «скрытых параметрах»,
которые могут превратить идеал детерминизма в нечто до­
стигнутое. Вероятностно-статистический аспект квантовой
механики входит в число необратимых шагов науки. Речь
идет о возможности нового необратимого шага, нового
компромисса с детерминистическим идеалом науки. Фи­
зика второй половины XX в. дает основание для такого
прогноза.
Продолжим характеристику внутреннего гносеологиче­
ского смысла дискуссии о детерминизме и индетерминиз­
ме квантовой механики сопоставлением идей Эйнштейна,
а также де Бройля с позициями копенгагенской школы. То
общее, что объединяет взгляды Эйнштейна и де Бройля,
это не позитивные попытки найти скрытые параметры, детерминизирующие квантовую механику, а некоторая зна­
чительно более сложная концепция. Ее можно оценить с
3 Там же, с. 173.
позиций детерминизма как идеала познания, остающегося
незавершенным, воспринимаемого не в форме логических
умозаключений, а в интуитивной форме. Именно эта тен­
денция характерна для роли детерминизма в развитии со­
временной науки. Для де Бройля она связана с генезисом
волновой механики, и здесь интересны реакция Эйнштей­
на на создание этой теории и некоторые замечания в позд­
нейшей переписке двух мыслителей.
В 1923 г. в сентябрьском номере «Comptes Rendus» по­
явилась статья де Бройля, где он рассматривал, как нечто
связанное одно с другим, основные идеи оптики и механи­
ки — принцип Ферма и принцип Мопертюи. В следующих
номерах была сформулирована волновая механика. Она
составила содержание докторской диссертации де Бройля.
Последний просил Ланжевена ознакомиться с напечатан­
ным на машинке текстом и дать второй экземпляр Эйн­
штейну. Эйнштейн прочитал работу де Бройля и написал
Ланжевену, что автор «поднял великий Занавес».
Через тридцать лет де Бройль закончил свою речь
«Дуализм волн и частиц в работах Альберта Эйнштейна»
на собрании Парижской Академии наук заявлением о
большой трудности перехода от принятой большинством
физиков вероятностной копенгагенской версии квантовой
механики к более глубокому, по его мнению, пониманию
корпускулярно-волнового дуализма («Перед вопрошаю­
щим ее человеческим духом природа ревниво защищает
свои секреты») и затем фразой: «Очень трудно поднять
этот великий Занавес»4.
В двадцатые годы де Бройль послал Эйнштейну свою
статью накануне широкого признания и однозначного под­
тверждения волновой механики, а Эйнштейн уже несколь­
ко лет как получил столь же однозначные астрономиче­
ские доказательства теории относительности. Это был пе­
риод бури и натиска неклассической науки. Теперь, в пя­
тидесятые годы, де Бройль чувствовал себя одиноким в
поисках детерминистской квантовой механики, а Эйн­
штейн, может быть, еще более одиноким — в оппозиции
принципу неопределенности и в попытках создать единую
теорию поля.
Что означает эта смена настроения? Нет ли здесь неко­
торого не только биографического, но и исторического раз­
личия между 20-ми и 50-ми годами, некоторого закономер­
ного и необратимого изменения стиля научной мысли?
4 Annales de la Fondation Lours de Broglio, 1979, vol. 4, N 1, p. 51.
89
Чтобы ответить на этот вопрос, нужно ближе присмот­
реться к гносеологическим основам идей Эйнштейна и де
Бройля, в особенности к эволюции и смыслу понятия де­
терминизма и понятия дуализма волн и частиц. К анализу
этих понятий можно подойти со стороны их связи с гно­
сеологическим кредо Эйнштейна в его «Автобиографиче­
ских заметках». Речь идет о двух уже не раз упоминав­
шихся критериях выбора физической теории: внешнем оп­
равдании и внутреннем совершенстве. Эти критерии были
выдвинуты Эйнштейном применительно к выбору между
классической и новой, релятивистской, физикой, но они об­
ладают и более общим значением.
«Что есть истина?» — этот вопрос охватывает все че­
ловеческое познание, логические конструкции и эмпириче­
ские констатации, неотделимые от практики преобразова­
ния мира. Эйнштейн дает новую, связанную с математи­
кой, механикой и электродинамикой, с физикой в целом,
формулировку сквозной коллизии познания и утверждает
идею неразделимости эмпирического и логического позна­
ния мира. Таков один из самых общих инвариантов позна­
ния: мы познаем мир, достигаем истины, когда частная,
единичная констатация, локальное чувственное ощущение
здесь-теперь получает объяснение в рамках вне-здесь-теперь в качестве логического вывода из общего закона.
Опираясь на неразделимость Логоса и Сенсуса, науч­
ные наблюдения и логические конструкции становятся ис­
тиной. Онтологическим эквивалентом гносеологических
критериев истины служит причинная связь, объективный
детерминизм, реальная связь данного процесса с другим,
более общим. Выход познания из здесь-теперь во внездесь-теперь отражает объективную однозначную зависи­
мость одного процесса от другого, детерминированность
бытия. Здесь, как и в других случаях, видна связь специ­
фических историко-научных проблем XX в. с наиболее об­
щими проблемами всей истории познания. Ее подлинным
и абсолютным, тождественным себе субстратом является
сама проблема упорядоченности, детерминированности
мира. Замечание Эйнштейна о том, что самое непостижи­
мое в мире — это возможность его постичь, совершенно
справедливо. Возможность познания, исходящая из того,
что Эйнштейн называл простотой мира, остается предме­
том самого познания, человеческая наука включает свое
самопознание, исследование самих методов познания и их
трансформации. Отсюда — гносеологическая ценность во­
прошающей компоненты науки, вопросов, адресованных
90
наукой самой себе, того, что так отчетливо видно в неклас­
сической науке и так важно для понимания ее общих
идей, хотя бы и закрытых разногласиями и неоднозначно­
стью решений.
Наука в своем развитии всегда отвечает на постоян­
ный, неисчезающий вопрос: как устроен мир, что делает
его познаваемым, какие новые нормы самого познания вы­
текают из нового внешнего оправдания, как меняется пред­
ставление о детерминизме этой неизбежной презумпции
всякого познания, без которого само слово «познание» те­
ряет смысл.
Ценность эволюции самого понятия «детерминизм» —
важная предпосылка истории цивилизации. История чело­
веческой цивилизации — это история того, что Маркс на­
звал «искусственным приспособлением», т. е. преобразо­
вание мира в отличие от «естественного приспособления»,
т. е. изменения живых организмов путем естественного от­
бора. Но преобразование мира требует на определенных
этапах не только констатации связи событий, но и раз­
мышления о внутренней природе такой связи, о логиче­
ских нормах ее отображения, появления того, что можно
назвать предысторией внешнего оправдания и внутренне­
го совершенства. Энгельс заметил как-то, что уже обезья­
на, раскалывающая орех, опирается на прообразы логиче­
ской связи явлений. Но отличием человека служит опере­
жающая наблюдение логика и наблюдение, опережающее
логику и перестраивающее ее. В этом смысле человече­
ская цивилизация, то, что Т. де Шарден назвал «феноме­
ном человека», опирается на синтез Логоса и Сенсуса, до­
пускающий некоторую свободу этих компонент познания.
История познания и преобразования мира включает на­
блюдение, ставшее экспериментом, проверкой свободных
конструкций мысли, их внешним оправданием. Она вклю­
чает, с другой стороны, поиски связи отдельных наблюде­
ний с представлением о мире в целом, поиски внутреннего
совершенства частных объяснений.
Подобное расширенное представление об исторической
роли, значении и смысле критериев истины, критериев
внешнего оправдания и внутреннего совершенства позво­
ляет подойти к соотношению идей Эйнштейна и де Брой­
ля с наиболее общей, гносеологической стороны. Указан­
ное соотношение раскрывается не только в анализе пози­
тивных результатов открытия дискретности электромаг­
нитного поля, волновой природы электронов и относитель­
ности движения. Это соотношение становится более ясным,
91
когда наряду с перечисленными достижениями анализи­
руют направления незавершенных поисков, стремления к
более полному внутреннему совершенству и внешнему оп­
равданию, в том числе нереализованные стремления,
смысл и ценность которых могут быть поняты в рамках
философского анализа. Но здесь потребуются предвари­
тельные замечания об отношении Эйнштейна и де Бройля
к некоторым философским идеям, высказанным в конце
XIX в. и в первой трети XX в.
Представление о связи волновой механики с бергсонианством иногда опирается на оценку Бергсона после его
смерти в речи, произнесенной де Бройлем на заседании
Парижской Академии в 1941 г. Луи де Бройль весной
1980 г. в беседе с автором этой книги рассказал об обсто­
ятельствах, в которых эта речь была произнесена. В усло­
виях немецкой оккупации погребальная речь вызвала бы
недовольство немцев, недовольство, в тот период доста­
точно опасное. В Академии решили, что единственный, кто
мог бы отважиться произнести традиционную речь, это
де Бройль. Разумеется, она заключала высокую оценку
покойного академика без каких-либо полемических заме­
чаний о его идеях.
Если же вопрос, «был ли де Бройль учеником Бергсо­
на?» относится к ранней юности создателя волновой меха­
ники, то ответ на него несколько сложнее. Де Бройль в
Колледж де Франс слушал лекции Анри Пуанкаре, вос­
торгался его математическим гением, но философские
идеи Пуанкаре казались ему проникнутыми обескуражи­
вающим позитивистским скептицизмом, и впоследствии он
был склонен именно этим объяснить тот факт, что теория
относительности, к которой Пуанкаре подошел вплотную,
была все же создана Эйнштейном.
Лекции Бергсона в Колледж де Франс заинтересовали
де Бройля своим содержанием, он слышал из уст филосо­
фа его соображения о пространстве, времени и движении,
о парадоксах Зенона, и это было импульсом к размышле­
ниям и, что еще важнее, источником той увлеченности, того
страстного стремления к истине, которое называют науч­
ным темпераментом. Здесь имело значение не то, как Берг­
сон отвечал на вопросы о пространстве, времени и движе­
нии, а сам факт пересмотра традиционных воззрений о
Всем и его элементах.
Льюис Фейер в своей книге об Эйнштейне и поколени­
ях в науке поместил в главе о де Бройле параграф «Моло­
дые бергсонианцы», где рассмотрел настроения и стремле-
яия молодежи, слушавшей лекции Бергсона5. Это была
очень пестрая среда, разнородная по профессиям, общест­
венным взглядам, научной подготовке, интересам. Общим
для нее был протест против традиционной для Сорбонны
и Нормальной школы приверженности к идеям прошлого.
Студенты Колледж де Франс говорили о цитаделях «историцизма», под которым они понимали преданность то­
му, что стало достоянием истории. Подлинный «историцизм» среды, окружавшей де Бройля, имел противополож­
ный смысл, он состоял в убеждении, что основные понятия
науки должны эволюционировать, в том числе самые ос­
новные понятия, такие, как время, пространство, движе­
ние. Но каким образом они должны развиваться, этого
«молодые бергсонианцы» не знали. Позиция Бергсона в
известном смысле противоречит концепции Эйнштейна:
для Бергсона понятие времени и его необратимости и по­
нятие одновременности — субъективные понятия. Их ос­
нова — внутренняя интуиция, которая через одновремен­
ность ощущений становится источником представлений о
внешнем объективном времени. Де Бройля больше интере­
совало отношение идей Бергсона к квантовой механике.
Де Бройль сопоставляет квантовую механику с парадокса­
ми Зенона и комментариями и анализом, которые эти па­
радоксы получили в работах Бергсона6. Последний видел
в парадоксах Зенона фундаментальную несовместимость
движения и локализации движущегося объекта. Элеаты,
и прежде всего Зенон, рассматривали прохождение объек­
та через данный пункт как некоторую остановку объекта.
Такая интерпретация парадоксов движения, высказанная
Бергсоном уже в 1889 г., близка, по мнению де Бройля, к
квантовой механике, принципу неопределенности импуль­
са частицы при определении ее координат. Де Бройль пе­
реводит бергсоновскую интерпретацию парадокса стрелы
на язык квантовой механики. Следует подчеркнуть, что в
этом переводе акцент делается на констатации корпуску­
лярно-волнового дуализма. В этой связи вспоминается од­
на реплика де Бройля в уже упоминавшейся беседе с ав­
тором этой книги. Когда речь зашла о детерминизме, де
Бройль сказал, что для него исходными были не какие-ли­
бо априорные представления о детерминизме в микроми­
5 Feuer L. /. Einstein and the generations of science. N. Y.: Basic book
inc. Publishers, '1974, p. 206—214.
6 C m .: Tonnelat M. A. Louis de Broglio (Choix de textes). P., p. 139—
157.
93
ре, а коллизия движения и локализации. Забегая вперед,^
можно сказать, что для де Бройля основной тенденцией
его творчества были поиски (именно поиски, далеко не
исчерпывающиеся какой-то окончательной схемой) такой
концепции бытия, которая включала бы движение.
Поиски исторических антецедентов квантовой механи­
ки в бергсоновской интерпретации парадоксов Зенона и
интерес к философии Бергсона в целом очень характерен
для де Бройля. Но дают ли они основание считать де Брой­
ля учеником Бергсона? Сам де Бройль не считал себя та­
ковым и был, по-видимому, прав. В XX в. понятия «уче­
ник», как и понятие «школа», несколько изменили свой
смысл. В классические времена сравнительная неподвиж­
ность общих принципов допускала одностороннее воздей­
ствие установившегося общего принципа на конкретные
исследования школы. Теперь почти каждый шаг внешнего
оправдания требует нового внутреннего совершенства из­
менения исходных принципов. Но и в этом новом смысле
де Бройль не принадлежал к школе Бергсона. То, что он
получил от Бергсона, не определяло творческого пути
французского физика. Он принадлежал к «бергсонианцам»
в том, очень широком и условном смысле, в котором это
слово применено Фейером по отношению к студентам Кол­
ледж де Франс, всей окружающей молодого де Бройля
среды. Читая Бергсона — особенно страницы, посвящен­
ные парадоксам Зенона,— де Бройль несомненно пред­
ставлял себе всю многовековую эволюцию концепции бы­
тия. Он был историком не только по первоначальному об­
разованию, он оставался историком по характерным осо­
бенностям научного мышления. Отсюда вытекает бли­
зость идей и замыслов де Бройля к концепциям филосо­
фа, который в очень большой мере связал собственно фи­
лософские проблемы с историей познания, сделав их под­
час неразделимыми, и тем самым значительно изменил
стиль историко-научной мысли.
Связь детерминизма с инвариантами постижения исти­
ны позволяет увидеть не только историческую инвариант­
ность детерминизма, неустранимость понятия причины из
картины мира, но и сложность этого понятия, его преобра­
зование (иначе понятие инварианта теряет смысл), его
историю. Внутреннее совершенство научной теории всту­
пает в коллизию с ее внешним оправданием,— в тесной
коллизии и состоит гносеологический потенциал науки,
внутренний импульс ее развития. Подобному развитию
представлений о причинной связи сопутствует не только
94
выявление новых причин, но и преобразование самого по­
нятия причинной связи, самой идеи детерминизма.
Если со временем в истории человеческой цивилизации
меняется не только ответ на вопрос: «Какова причина тех
или иных явлений?», но и на вопрос: «Что означает поня­
тие причины для данного исторического этапа?», то связь
между историко-научными и гносеологическими пробле­
мами становится более тесной. Поэтому анализ отношения
идей де Бройля и идей Эйнштейна (эволюция самого по­
нятия причинности в значительной мере раскрывает это
отношение) включает некоторую характеристику истори­
ко-гносеологических позиций обоих мыслителей. Здесь
можно ограничиться только одной связывающей Эйнштей­
на и де Бройля, общей для них, оценкой историко-научных
идей Эмиля Мейерсона. Его книге «Релятивистская де­
дукция»7 посвящена специальная статья Эйнштейна, по­
явившаяся в 1928 г. во французском журнале8. Эйнштейн
считал книгу Мейерсона лучшей из книг о теории относи­
тельности. При этом он подчеркивал «сходство между ре­
лятивистским мышлением и законами и общими тенденци­
ями, выявившимися в науке, ранее» 9; Это, действительно,
существенная сторона книги Мейерсона. Она означает пе­
реход от физики к ее истории, к истории познания в це­
лом, к тому, что было выше названо инвариантами позна­
ния. В этой связи хочется еще раз подчеркнуть основную
для XX в. особенность науки — явную демонстрацию сквоз­
ных, свойственных всей истории науки коллизий познания.
Попыткой гносеологического обобщения квантовой ме­
ханики была работа Мейерсона «Реальное и детерминизм
в квантовой физике» 10*
. Она гносеологична в смысле связи
с общей теорией познания, может быть, еще больше, чем
«Релятивистская дедукция». Очень интересно проследить
связь между общей историко-научной концепцией Мейер­
сона и его представлением о сущности квантовой физики.
Де Бройль, со своей стороны, дал очень глубокий анализ
идей Мейерсона в целом в своем предисловии к посмерт­
ному изданию «Опытов» французского философа 11. Здесь
де Бройль говорит о «фибрах реальности», о некотором
7 Meyer son Е. La Déduction Relativiste. P., 1925.
8 Эйнштейн A. Собр. науч. тр. М., 1967, т. 4, с. 98— 102.
9 Там же, с. 100; См. также: Кузнецов Б. Г Этюды о меганауке. М.,
1982, с. 87—90.
Meyerson Е. Réel et déterminisme dans la phisique quantique. P.,
1933.
Meyerson E. Essais. P., Wrin, 1936.
95
субстрате, реальность которого включает как необходи­
мые компоненты тождественность себе и вместе с тем из­
менчивость. Эта идея автора «Тождественности и дейст­
вительности» определяет его позицию в отношении кван­
товой физики. Мейерсон берет ее в целом, что позволяет
увидеть нечто общее в различных версиях, включая и гос­
подствующую, основанную на принципе дополнительности,
и де-бройлевскую оппозицию и попытки Эйнштейна пойти
дальше вероятностной трактовки. Он отнюдь не поддер­
живает концепцию двойного решения и «волны пилота».
Мейерсон приводит строки Гейзенберга о фиктивности аб­
солютного детерминизма, вспоминает по этому поводу
споры с их противниками, сНпатеп Эпикура — прообраз
каузально неопределенных движений, вспоминает фило­
софов XVII в .12 При этом он видит нечто общее во всех
версиях квантовой физики. Это общее — исторически раз­
вивающийся, варьирующийся, отнюдь не абсолютный в
последней инстанции, детерминизм. Можно показать, что
такое представление навеяно историей науки. В «Тожде­
ственности и действительности»13 Мейерсон приходит к
выводу — это главная мысль его книги,— что тождество
причины и следствия уничтожает бытие: если предшест­
вующее мгновение не отличается от последующего, время
сливается в одно мгновение, останавливается. Таким обра­
зом, в каузальные связи входит нечто не содержавшееся
в причине, зарегистрированной в данном каузальном ут­
верждении, оставляющее место дальнейшему анализу.
Это — очень важная для анализа науки XX в. связь детер­
минизма, необратимости времени, металогизма и интуи­
тивности познания. Перечисленные идеи приобрели в XX в.
весьма конкретный характер, они неотделимы от колли­
зий и позитивных достижений современной науки, и в то
же время — от проблем, ставившихся в течение всей исто­
рии познания. Необратимость времени, нетождественность
раньше и позже и вместе с тем их слияние в теперь это —
сущность апорий Зенона, требует металогических перехо­
дов в познании и превращает детерминизм и адекватный
ему логический анализ в нечто бесконечно изменяющееся,
бесконечное изменение, которого постигается интуицией.
В «Тождественности и действительности» Мейерсон в
значительной мере опирается на идеи Сади Карно, на от­
личие раньше от позже, на необратимость времени как
12 Meyerson Е. Réel et déterminisme dans la phisique quantique, p. 37.
13 См.: Мейерсон Э. Тождественность и действительность. СПб., 1912.
96
результат растущей энтропии. В работе «Реальность и де­
терминизм в квантовой физике» речь идет уже не о макро­
скопической необратимости, а о необратимости времени в
микромире. Мгновение в микромире отличается от преды­
дущего. Детерминизм включает квантовые сПпашеп. Вре­
мя входит в понятие бытия, в этом состоит каждый этап
необратимого развития науки, где наука сталкивается с
некоторыми очередными барьерами детерминизма, с неко­
торым уходом от тождественности. Соответственно обоб­
щается и расширяется довременная, пространственно-вре­
менная, четырехмерная картина мира. В нерелятивистской
квантовой механике еще сохраняется «данный момент» в
смысле некоторого нерелятивистского понятия, но даль­
нейшее развитие познания идет в сторону более решитель­
ного утверждения четырехмерной картины мира. Конеч­
но, только сейчас, с развитием и новыми перспективами
квантово-релятивистской физики мы можем увидеть эти
общие тенденции философии Мейерсона, которые соединя­
ют имена и идеи де Бройля и Эйнштейна не только в смыс­
ле близости оценок, но и в смысле гносеологических пози­
ций двух мыслителей.
Для гносеологической позиции де Бройля характерно
замечание о том, что квантовая физика, быть может, при­
ведет к дальнейшему развитию концепции Мейерсона 14.
Сейчас мы можем говорить определеннее о таком разви­
тии. Исходная идея, высказанная в историко-научных тру­
дах Мейерсона, это идея нетривиальной себетождественности. Тривиальная себетождественность означает, что ча­
стица тождественна самой себе, находясь в этой же точке
пространства и в то же мгновение. Это исключает дви­
жение частицы, и здесь Мейерсон подводит итог всей
истории познания, преодолевшей элейское отрицание движе­
ния и рассматривавшей частицу в ее движении с нетож­
дественными пространственными координатами. «Реляти­
вистская дедукция» ввела в нетривиальную себетождест­
венность время: теория относительности отказалась от
вневременного бытия. Нетождественность еще больше вхо­
дит в бытие, тождественность становится еще более не­
тривиальной, движение частицы, изменение ее локализа­
ции меняет сопряженные с локализацией, с координата­
ми, динамические переменные.
А дальше? Теория сильных взаимодействий и элемен­
тарных трансмутаций создает (вернее, только пытается
14 См.: МеуегБОп Е. Е58а1$. РгМасе, р. XII.
4 Б. Г. Кузнецов
97
создать) картину, в которой движение частицы включает
изменение ее массы, заряда и других, казалось бы, суб­
станциальных свойств.
Таким образом, из историко-научной концепции Мейерсона выводится эволюция детерминизма под влиянием ве­
ликих открытий XVII—XX вв. Детерминизм был класси­
ческим, релятивистским, квантовым, и на этом эволюция
не заканчивается, вырисовываются контуры квантово-ре­
лятивистского детерминизма.
Эти гносеологические позиции, как они были выраже­
ны Мейерсоном или как они вытекали из идей Мейерсона,
не являются историческими истоками открытий Эйнштей­
на и де Бройля. Эйнштейн прочитал «Релятивистскую ин­
дукцию» в 1928 г., а де Бройль познакомился с Мейерсо­
ном и его творчеством в начале 30-х годов. Но сопостав­
ление идей философа и историка науки с идеями великих
физиков позволяет яснее увидеть некоторый общий, харак­
терный для неклассической науки, исток, связанный с ис­
торической картиной эволюции познания. Такой исток —
идея эволюции самого понятия причинности.
Одиночество де Бройля, стена, отделившая его от по­
давляющего числа современных физиков,— это его кон­
цепция двойного решения, устраняющая, как казалось
мыслителю, вероятностную теорию Бора, Гейзенберга и
Борна15. Здесь нас интересует иная — историко-философ­
ская и историко-научная сторона дела — поиски той об‫׳‬
щей концепции эволюционирующего детерминизма и той
вопрошающей компоненты познания, которые объясняют
отношение Эйнштейна к теории двойного решения. Эйн­
штейн не был согласен с этой теорией, но в письмах де
Бройлю говорит с несомненной симпатией о появившейся
с начала 50-х годов критике де Бройлем господствующих
взглядов копенгагенской школы. Было бы наивным упро­
щением думать, будто указанная симпатия вызвана «чув­
ством локтя» перед лицом общего противника. Эйнштейн
не был согласен с позитивной концепцией де Бройля и его
сторонников. Но он, как мне кажется, видел в наличии не­
решенных проблем квантовой механики некоторую весь­
ма общую и необратимую эволюцию самого понятия де­
терминизма. Такое впечатление создается при чтении кри15 Для тех, кто не знает содержания теории двойного решения и воз­
никшей дискуссии, сошлемся на сборник статей как защитников кон­
цепции де Бройля, так и ее противников. См.: Вопросы причинности
в квантовой механике. М., 1955.
98
тическик замечаний в адрес квантовой механики, при ч‫׳‬Гёими писем Эйнштейна де Бройлю и по мере знакомства с
литературным наследством Эйнштейна в целом.
Поиски необратимой эволюции детерминизма и инва­
риантного субстрата в его преобразовании могут происхо­
дить в свете эйнштейновской гносеологии, эйнштейновских
критериев внешнего оправдания и внутреннего совершен­
ства. Эти критерии приводят к разграничению абсолютной
м относительной истины, причем связь первой и второй
реализуется необратимым и бесконечным приближением к
абсолютной истине. Но что именно в данной конкретной
теории становится элементом необратимого перехода к
истине? Прежде всего некоторая концепция, которая уже
не может быть оставлена и опровергнута целиком, а мо­
жет быть только уточнена и определена в смысле границ
достоверной применимости. Элементом необратимого раз­
вития науки может быть теория, поставившая новые во­
просы, не получившие однозначного ответа, теория, не по­
лучившая внешнего подтверждения и не достигшая внут­
реннего совершенства, но ставшая импульсом для даль­
нейшего развития.
Такой была концепция детерминизма у Аристотеля —
разделение действующих причин и конечных причин. По­
следние — вне каузальной картины мира. Они стали те­
леологическим понятием. Ограничение физических проб­
лем действующими причинами — это необратимый про­
цесс. Но уже в древности появилось представление о сПпатеп Эпикура, выходившее за пределы каузального объ­
яснения мира. Когда перипатетическая картина мира ус­
тупила господствующее место классическим представле­
ниям, мыслители первой половины XVII в. ограничили мир
действующих причин толчками других тел, а Ньютон свел
причины физических явлений к силам, действующим меж­
ду телами. Эта тенденция встретила некоторую оппози­
цию. Гете говорил о многочисленных, быть может, бесчис­
ленных «поперечных» каузальных связях, усложняющих
динамический, ньютоновский детерминизм. Высшее выра­
жение классического детерминизма — демон Лапласа,
знающий скорости и положения всех частиц Вселенной и
способный точно предсказать все ее будущее. Но вместе с
тем это и высшее выражение фактической невозможности
учесть все, уравнения движения частиц бесконечной Все­
ленной. Поэтому Лаплас и предоставляет такую задачу
демону. Термодинамика не только отказывается от этой
задачи ввиду ее невыполнимости. Она игнорирует механи­
99
4‫׳‬
ку молекул, рассматривает Движения молекул как веро*
ятные, изучает изменение вероятностей и получает карти­
ну возрастающей энтропии изолированных систем. Уста­
новление классического детерминизма теперь поручено де­
мону Максвелла, отбирающему отдельные молекулы с
различными скоростями. Каждая новая форма детерми­
низма — это новая форма его перемирия со статистикой.
Концепция Борна — волны вероятности встречи с части­
цей — это новое перемирие со статистикой. Но в совре­
менной физике еще нет подобного перемирия, нет пара­
дигмы, нет отсрочки для перехода от релятивистского де­
терминизма Эйнштейна, т. е. ограничения причинных свя­
зей световым конусом, скоростью света, и квантового де­
терминизма, ограниченно детерминирующего динамиче­
скую переменную за счет неопределенности сопряженной
с ней другой переменной. Компромисс квантового и реля­
тивистского детерминизма не устраивает Эйнштейна и, с
другой стороны, еще не позволяет избавиться от физиче­
ски недопустимых выводов при релятивистском подходе к
микромиру. Отсюда сложная позиция Эйнштейна — при­
знание несомненного и беспрецедентного по объему внеш­
него оправдания статистико-вероятностной версии кванто­
вой механики и вместе с тем ощущение ее недостаточного
внутреннего совершенства. Отсюда — «политика страуса,
прячущего голову в релятивистский песок», о которой
Эйнштейн говорит в письме де Бройлю.
Все дело в том, что сложность детерминизма (причем
необратимо и бесконечно растущая) сейчас уже служит
не только основой исторической периодизации. Переход к
новой форме детерминизма, охватывающего космос и мик­
рокосм, демонстрация изменчивости самого понятия де­
терминизма — это непосредственная задача науки как та­
ковой. Такое положение вещей в современной физике при­
водит к новому положению истории науки в самой науке
и в современной цивилизации в целом.
В связи с этой идеей следовало бы вернуться к тому,
что было сказано о противоположности концепций интуи­
ции у Бергсона и Эйнштейна. Связь тут прямая: эволюцио­
нируют не только понятие причинности, но и интуитивные
истоки этого понятия. Подобная эволюция, генезис интуи­
тивного убеждения в бесконечности и необратимости кау­
зального представления о мире, вводит determinismus miliians из сферы логических умозаключений во внутренний
мир человека. Это отнюдь не означает ни возврата к бергооновской субъективной концепции, ни к старому юмовско100
му отрыву понятия причинности от сенсуального постижения
мира. Речь идет лишь о некоторых дополнительных заме­
чаниях к эйнштейно-бергсоновской коллизии, навеянных
развитием науки во второй половине нашего столетия. Вы­
ше уже говорилось о коренной противоположности взглядов
на соотношение времени и интуиции у Эйнштейна (интуи­
ция— это путь от наблюдения к логике, от внешнего мира
к человеку, поэтому время различно в наблюдаемых движу­
щихся системах) и у Бергсона (интуиция — путь от человека
к внешнему миру, она лежит в основе творческой эволюции
и единого времени). Однако наука второй половины XX в.
позволила найти известную связь между двумя противопо­
ложными концепциями, причем такая связь указывает на
некоторую эволюцию детерминизма. «Мы приходим,— гово­
рит И. Пригожин,— к понятию времени, которое включает
время Эйнштейна и идею сигнала (idée de communication)
и время Бергсона, основанное на качественной концепции
длительности: эти определения оба необходимы, чтобы
прийти к идее, сколько-нибудь адекватной понятию станов­
ления»16. Такое утверждение совершенно правильно. Как
говорил Уайтхед, «столкновение доктрин это не бедствие,
а шанс, чтобы понять» 17. Дело в том, что соединение проти­
воречащих одна другой концепций в данном случае не толь­
ко возможно, несмотря на явную парадоксальность, но
неизбежно: парадоксализация науки зашла во второй по­
ловине века еще дальше, чем в первой, и «становление» де­
монстрируется еще резче. Эта демонстрация представляет
собой дальнейшее развитие и синтез идей первой половины
века.
Понятие становления, как необходимого атрибута бы­
тия, требует некоторой эволюции понятий интуиции, необ­
ратимости и детерминизма. Интуиция не субъективизируется, как это было у Бергсона, но в каком-то смысле стано­
вится творческой, она не сводится к простому мосту между
эмпирией и логикой, она вводит в познание мира нечто, не
имевшееся ни в эмпирическом наблюдении конечных объ­
ектов, ни в потенциально бесконечной цепи чисто логических
умозаключений. Она инфинизирует и иммортализирует
эмпирию и делает достоверной логическую цепь, гаранти­
рует ее потенциальную бесконечность.
16 Prigogine I. Temps, evolution, destin. Actes du premier colloque sur
les relations actuelles entre les sciences, les artes et la philosophie.
P., 1980, p. 33. (Далее: Temps, evolution, destin).
17 Whitehead A. N. Science and the modem world. N. Y., 1967, p. 186.
101
Это «нечто», не имеющееся в эмпирии и позволяющее
придать интуиции предикат «творческая», состоит в том, что
в интуиции реализуется актуальная бесконечность позна­
ния. Она-то и придает эмпирии (вопреки Юму и, приняв во
внимание сделанные замечания, вопреки Бергсону) зако­
номерный характер, делает познание каузальным познани­
ем, детерминизирует представление о мире. Propter hoc от­
личается от post hoc гарантией бесконечного повторения
результата при повторении условий. Такой гарантией и
является актуальная бесконечность, «предреализованная»
в интуиции.
Но указанное повторение не может быть абсолютным,
не только «поэтому» (propter), но даже «после» (post) те­
ряет смысл при абсолютной тождественности повторяемых
актов, потому что они делают тождественным самое время;
сжимают его в тождественное себе непротяженное мгнове­
ние. Цепь событий тавтологизируется. Мейерсон искал вы­
ход из этой тавтологизации, этого отождествления «рань­
ше», «сейчас» и «позже» в необратимом росте энтропии. Но
сейчас есть более общая концепция необратимости време­
ни, включающая космос, макромир, микромир, жизнь и
сознание. С ней связано понятие общего «топологического»
времени18. Такой концепции соответствует представлений
об открытой каузальной системе мира, о determinismus militans.
По-видимому, «открытый» детерминизм, детерминизм
как идеал науки, подводит нас к основным проблемам фи­
лософии и ее истории. В частности, и в особенности — к ос­
новным посылкам классического рационализма. И. Пригожин заканчивает свою книгу «Физика, время и становле­
ние» замечанием о возможности преодолеть разграничение
мира явлений и рационального мира Спинозы, к которому
стремились основатели классической науки и даже Эйн­
штейн. По мнению И. Пригожина, быть может, существует
более тонкое представление о реальности, включающее и
детерминирующее мир, законы и «игру» (вспомним «бога,
играющего в кости» в письме Эйнштейна Борну), и время,
и вечность. Это будет новым поворотом диалога между
природой и человеком 19.
Здесь недаром упомянуто имя Спинозы. Рациональный
мир Спинозы — это единая и детерминированная вечная
«творящая природа»—-natura naturans. Она тождественна
18 Temps, evolution, destin, р. 32.
19 См.: Prigogine /. Physique, temps et devenir. P., 1980, p. 229.
102
гумме преходящих и изменчивых модусов, «сотворенной
природе» — natura naturata. Но эта тождественность по­
стигается в диалоге человека с природой, раскрывающем
последовательное, необратимое движение реального мира
к рациональной natura naturans. Это бесконечное и необра­
тимое движение означает неотделимость бытия от станов­
ления, реальность времени. Понятие реальности (все более
тонкое) включает поэтому учет флуктуаций и всех истори­
ческих преемников эпикуровых clinamen. Можно даже сбли­
зить спинозовское amor intellectualis с интуитивной акту­
альной бесконечностью познания, с ощущением предстоя­
щей потенциальной бесконечности логического перехода к
все более сложным формам детерминизма. Интуиция —
эмоциональная, собственно человеческая и личная компо­
нента познания.
Во второй половине нашего столетия детерминизм в зна­
чительно большей мере, чем раньше, стал интуитивным, вер­
нее, в большей степени выявилась его интуитивная и эмо­
циональная компонента, интуитивная и эмоциональная уве­
ренность в закономерности мира и эстетическое восприятие
его закономерности, вытекающее из осознания его динами­
ки, бесконечности его эволюции. Если в XVII в. «прекрас­
ный мир» (так его называл Мальбранш) был объектом
эстетического и эмоционального восприятия благодаря сво­
ей абсолютной упорядоченности и детерминированности
(в принципе допускавшей вычисления лапласовского демо­
на и по существу устранявшей время), то сейчас он кажется
прекрасным, как порядок, все время рождающийся из бес­
порядка, как космос, необратимо и бесконечно возникаю­
щий из хаоса. При этом учение о неорганической природе
уже не кажется чуждым учению о жизни и сознании, кото­
рое сохраняло и защищало необратимость времени от угро­
жающей ей изоляции. Наука избежала такой угрозы не на
путях витализма и даже не на пути «творческой интуиции»,
а в результате необратимой эволюции детерминизма в XIX в.
(дарвинизм, термодинамика), в первой половине XX в.
(квантовая механика) и во второй его половине (неравно­
весная термодинамика, астрофизика, молекулярная биоло­
гия).
Явная зависимость логики науки от интуитивных «мута­
ций» — металогических переходов, и «темпорализация» про­
странства— представление о некоторой общей необратимо­
сти космоса и микрокосма, позволившее в какой-то мере
объединить и оправдать противостоявшие друг другу кон­
цепции Эйнштейна и Бергсона, позволили и даже заставили
приблизить историю науки к психологии20. В этой связи —
несколько слов — о концепциях Пиаже. Свою книгу «Муд­
рость и иллюзии философии»21 Пиаже начинает рассказом
о том, как он подростком открыл «Творческую эволюцию»
Бергсона, о сильном впечатлении от этой книги и о даль­
нейших попытках «избежать искушения» замены научного
понятия метафизической субъективизацией. Он размышлял
об эйнштейновско-бергсоновской дискуссии и в ряде работ
стремился соединить и вместе с тем противопоставить пси­
хологию человека и эпистемологию, сохраняя свой тезис о
психологической необратимости времени. Однако, кажется,
что ‫־‬существует некоторая общая посылка для концепций
Бергсона, Пиаже и Эйнштейна. Для них необратимость вре­
мени— это прежде всего ощущение человека. Бергсон счи­
тает его началом «творческой интуиции», создающей необ­
ратимость самого бытия. Пиаже видит в этом ощущении
нечто отличное от познания. Эйнштейн считает представле­
ние о необратимости времени иллюзорным. Но во второй по­
ловине XX в. стало легче увидеть чисто объективный про­
цесс необратимой эволюции бытия — единый процесс, охва­
тывающий бытие в целом, космос, макрокосм, жизнь.
Для Эйнштейна интуиция — это переход от внешнего
оправдания к внутреннему совершенству. Но в чем состоит
внешнее оправдание необратимости? Для Эйнштейна вре­
м я— это прежде всего коммуникация, сигнал, соединяющий
пространственно отдаленные пункты. Такой сигнал может
быть послан обратно. Существует ли в течении подобной
коммуникации нечто принципиально необратимое? На та­
кую роль может претендовать квантовая механика с ее некоммутативностью, с ее взаимным изменением и неопреде­
ленностью сопряженных переменных, с ее радикальным из­
менением самого понятия детерминизма.
Для Эйнштейна это «скользкая почва». Он предостере­
гал Бессо от перехода на эту почву. В воспоминаниях Кар­
напа приводится замечание Эйнштейна о проблеме «Сей
час». Она, как говорил Эйнштейн, серьезно беспокоит его
«Сейчас для человека отличается от прошлого и от буду­
щего. Но это различие не существует в физике. Отсюда,—
говорил Эйнштейн,— болезненный разрыв между физикой,
которая объясняет весь объективный мир, и особенностями
человеческого поведения и опыта, включающих разграни­
чение «сейчас», прошлого и будущего, что в принципе может
20 См.: Prigogine I. Dialögue avec Piaget sur l’irrevercibilité.— Archi
ves de Psychologie, 1982, vol. 50, p. 7— 16.
21 Piaget J. Sagesse et illusions de la philosophie. P., 1968.
104
быть объяснено в рамках психологии. Но такое, чисто пси­
хологическое описание того, что происходит в «сейчас»,—
вне сферы науки 22.
Мы, таким образом, возвращаемся к проблеме «сильной
необратимости» и «внутреннего совершенства». Именно эти
критерии определяют сферу науки. Могут ли они быть при­
менены к концепции необратимости времени? Может ли
необратимость времени войти в сферу науки? Наука второй
половины нашего века с ее необратимой, неравновесной
термодинамикой, с ее астрофизикой (включающей некомму­
тативные, не основанные на понятии сигнала догадки о
черных дырах), с новой необратимой химией, с молекуляр­
ной биологией, с представлением о единой космической
эволюции, создает внешнее оправдание необратимости вре­
мени, переносит его из интуиции в логику, придает этому
понятию внутреннее совершенство, создает физический
эквивалент того, что свойственно жизни, сознанию, ощуще­
нию, делает интуицию необратимости научной интуицией,
ликвидирует «болезненный разрыв между физикой и пси­
хологией». Это пример воздействия истории науки на науч­
ную интуицию. История науки — это не только собственно
историко-научные по жанру работы, но и глубокий историзм
срвременного научного мышления. Этот историзм следует
еще раз подчеркнуть, чтобы вернуться к Эйнштейну и де
Бройлю как адептам детерминизма и оппонентам «копен­
гагенской» версии квантовой механики.
Историзм Эйнштейна и де Бройля иллюстрируется не
только подготовленной первым (совместно с Инфельдом)
«Историей идей в физике» и не только признанием де Брой­
ля: «Я прочитал за последние десятилетия больше книг по
истории, чем по физике» (В уже не раз упоминавшейся бе­
седе с автором этой книги). Речь идет о некоторой фунда­
ментальной особенности познания мира в первой и в осо­
бенности во второй половине XX в. В неклассической физике
стало особенно явным движение науки по спирали, соеди­
няющее, во-первых, некоторое, условно говоря, повторение
круга, т. е. возможность исторических сопоставлений, и,
во-вторых (быть может, во-первых!), нетождественность
этих кругов, необратимое нарастание, существование неко­
торой анизотропии времени в познании. Представление о
кругах философии, о кривой познания, где каждый виток
может оказаться выпрямленным, стать касательной, уводя­
щим от науки метафизическим абсолютом,— основа истори22 См.: 1Ы<1., р. 13.
105
ко‫־‬философского анализа, основа теории познания23 Той
теории познания, которая становится неотделимой от его.,,
истории. Той философии, которая соответствует замечанию*
В. И. Ленина о продолжении дела Гегеля и Маркса, состоя­
щем в диалектической обработке истории науки и техни­
ки 24.
Концепция движения по спирали позволяет отчетливее‫־‬
представить себе историзм де Бройля и Эйнштейна — гно­
сеологические основы такой концепции и увидеть значение
этой концепции для высказанных в их переписке идей и
склонностей. Де Бройль в прочитанную им публичную лек­
цию «Польза и уроки истории науки» включил раздел:
«История науки как драгоценный источник сведений о ме­
ханизме научного прогресса и законах его развития», где!
изложена концепция развития науки по спирали25. Здесь.!
интересны не только гносеологические истоки, но и гносео- ‘
логические выводы из такой концепции. Де Бройль, в част-,
ности, рассказывает о своем возврате к первоначальной *
оппозиции вероятностному пониманию квантовой механики.
Но он говорит не об однозначном решении проблемы, а о
вернувшихся сомнениях, о попытке поставить вопрос о син­
тетической теории 26.
Мне кажется, этот историко-научный подход к коренной
коллизии современной физики позволяет уточнить позиции
де Бройля, а также Эйнштейна по отношению к квантовой
механике — к взглядам Бора, Гейзенберга, Борна и других
создателей и защитников вероятностной версии. Речь идет
отнюдь не о некотором физическом плюрализме. Речь идет
об идущих по различным путям поисках единого решения.
Возможность таких поисков противостоит закреплению,
«одеревянению» витков познания, о котором писал В. И. Ле­
нин. Критические замечания де Бройля и Эйнштейна в адрес
квантовой механики не претендовали на превращение со­
мнений в однозначные теории. Этому препятствовала преж-,
де всего историко-научная презумпция, презумпция подвиж­
ности и изменчивости основных принципов физики, основ­
ных общих принципов, из которых выводятся частные тео­
рии, обретая внутреннее совершенство.
Значение историко-научной презумпции для науки XX в.
можно сделать более отчетливым, если вернуться к понятию \
23 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 322.
24 Там же, с. 131.
25 См.: Бройль Луи де. По тропам науки. М., 1962, с. 308—314.
26 Там же, с. 311.
106
парадигмы. Применительно к анализу переписки Эйнштей­
на и де Бройля в 1953—1954 гг., к проблеме их отношения
к квантовой механике, к особенностям науки второй поло­
вины XX в.—это понятие может быть несколько дополнено.
После выхода в свет книги Т. Куна «Структура научных
революций» велось немало дискуссий о понятиях парадигмы
и нормальной науки. Высказывались различные оценки
нормальной науки, обладающей некоторой сравнительно
устойчивой парадигмой и революционными периодами пе­
рехода к новой парадигме. В первом очерке этой книги уже
была высказана мысль о том, что вторая половина нашего
столетия, в отличие от предыдущего довольно краткого
периода, который Гейзенберг назвал «золотым веком кван­
товой механики» и который заслуживает такого же эпитета
в части теории относительности, не входит ни в определе­
ние парадигмы, ни в определение ее смены. Современная
эпоха войдет в историю как эпоха удивительных успехов
прикладной и экспериментальной физики и в то же время
как эпоха очень тяжелых поисков единого квантово-реляти­
вистского и космологически-атомистического мировоззре­
ния. Это — особая эпоха, которая всегда будет поражать
современников и потомков широтой поставленных вопросов,
но отнюдь не однозначностью ответов и не однозначностью
общих принципов науки. Единое «парадигмальное» опреде­
ление этой эпохи невозможно, она всегда может быть опре­
делена только с помощью исторических координат — своим
отличием от сравнительно недавнего прошлого и может
быть достаточно близкого будущего. Поиски новой пара­
дигмы невозможны без исторического, по своему существу,
синтеза прошлого и будущего.
Подобный историко-научный стиль физической мысли
характерен и для науки первой половины XX в. в силу спе­
цифического отношения новых неклассических концепций к
классическим концепциям. Для теории относительности по­
добное отношение характеризуется обобщением классиче­
ских принципов, которые сохраняются для определенных
областей в качестве законной аппроксимации. В квантовой
механике существует принцип соответствия — перехода
квантовых понятий в классические при определенных изме­
нениях параметров. Но еще более характерной и не находя­
щей аналогий в прошлом является невозможность самих
квантовых понятий без классических27. Отсюда — лишь от­
27 См.: Ландау Л., Лифшиц Е. Квантовая механика: Нерелятивистская
теория. 2-е изд. М., 1963, с. 12.
107
носительная применимость термина «парадигма» и термина
«нормальная наука» к науке XX в.
Впрочем, для всего прошлого науки, для всей ее истории
это понятие относительно, так как оно объединяет науку
каждой эпохи чисто логически, выводя сйллогизмы одной
отрасли знания из силлогизмов другой отрасли и обобщая
и те и другие. Хотя и общность мировоззрения и внутрен­
ние коллизии находят свое объяснение — подчас довольно
явное — в интуитивных конфликтах.
Подойдем с этой точки зрения к спору о детерминизме
в микромире, спору, к которому придется еще не раз возвра­
титься. Позиции копенгагенской школы имели явные интуи­
тивные корни. Эйнштейн подчеркивал это «апелляцией к
своему мизинцу», а Борн чисто интуитивным сопротивле­
нием этических идеалов эйнштейновскому детерминизму,
исключающему свободу выбора и свободу волевых импуль­
сов человека.
Учет интуитивных корней и концепция металогического
перехода от одной концепции к другой приводит к парадок­
сальной логической ситуации. Кто был прав — копенгаген­
ская школа или ее противники (учитывая замечания Бора
о роли эйнштейновской критики для развития квантовой ме­
ханики и убеждение Эйнштейна, де Бройля и Шредингера
о высоком внешнем оправдании копенгагенской версии)?
Оценка этого спора в свете современных тенденций нау­
ки приобретает очень парадоксальный характер, напоми­
нающий ответы одного анекдотического мудреца, к которо­
му пришли два человека с взаимно исключающими мнения­
ми. «Ты прав!» — ответил мудрец первому и таков же был
ответ второму из спорящих. «Но так не может быть»,—
вмешалась жена мудреца. И ответ был: «Ты тоже права».
Дело в том, что «так не может быть» в пределах некоторой
заданной логики. А в случае металогического, интуитивного
перехода? В этом случае исчезает парадоксальность отве­
тов. Позиции противников в споре о квантовой механике,
может быть, отчасти связаны с интересом Эйнштейна к Спи­
нозе, а Бора — к Кьеркегору,— тут мы видим, что философ­
ские интересы могут быть связаны не только с логическими
конструкциями, но и с интуитивными представлениями.
В споре о квантовой механике внешнее оправдание ко­
пенгагенской школы было бесспорным. Попытки Эйнштей­
на предложить эксперимент, противоречащий принципу не­
определенности, были успешно отвергнуты Бором. Но внут­
реннее совершенство оставалось спорным. Оно, как и всегда,
было недостаточным, иначе детерминизм бы лишился опре­
106
деления militans. Но переход от первого критерия ко второ­
му интуитивен, и решение вопроса зависит от последующих
открытий, которые могут лишить одну из позиций сторон
того, что Аристотель называл «химерой», т. е. в нечто невоз­
можное со всех точек зрения. По-видимому, представление
о determinism militans позволяет несколько точнее опреде­
лить значение спора о квантовой механике.
Познание всегда движется по спирали, с некоторым воз­
вышением, некоторым подъемом вдоль оси спирали. Пере­
ход на новый круг происходит все время, новая эпоха в
науке подготовляется исподволь, полностью вертикальных
переходов на новый круг познания, вообще говоря, не про­
исходит. Но вертикальная компонента движения может
быть более или менее стремительной и, продолжая ту же
геометрическую аналогию, можно сказать, что крутизна
подъема по спирали, продвижение вверх бывает различным.
Подчас стремительное и плодотворное движение по кругу
в малой степени сопровождается переходом на следующий
круг, подчас, напротив, накопившиеся вопросы, противоре­
чия и затруднения приводят к крутому подъему. С гносео­
логической точки зрения, когда речь идет о познании в це­
лом, движение вдоль оси спирали, переход к новому кругу—
это установление нового общего принципа, из которого вы­
текают частные теории, иначе говоря, быстрый подъем
внутреннего совершенства этих теорий. Переход к новому
принципу, на новый круг спирали подготовляется усиле­
нием вопрошающей компоненты познания. Особенностью
второй половины нашего столетия является одновремен­
ность беспрецедентной интенсивности этой вопрошающей
компоненты и столь же беспрецедентной интенсивности и
широты внешнего оправдания. Для второй половины века
характерно беспрецедентное совпадение вычисленных зна­
чений с наблюдениями, лавинообразное увеличение числа
известных элементарных частиц, астрофизические наблюде­
ния, расширение в небывалой мере сведений о звездах, га­
лактиках и межгалактических пространствах. И вместе с
тем никогда еще в науке не было столь интенсивных и в
значительной мере пока не нашедших ответа вопросов о
смысле понятия элементарности, о причине различий между
частицами, о единстве полей, об истории и судьбах Мета­
галактики. Как далеко это время от первой четверти века,
от безостановочной серии неожиданных, порой парадок­
сальных, но по большей части однозначных ответов, обла­
дающих высоким внутренним совершенством,
109
Мне уже приходилось сравнивать два этапа научной ре­
волюции XVII в., соответствующие двум этапам творческого
пути одного ученого, с Илиадой и Одиссеей. Римский исто­
рик Лонгин говорил, что первая принадлежит молодому
Гомеру, а вторая — старому, в ней больше размышлений^
чем действия. С этой точки зрения «Диалоги» Галилея—^
аналог Илиады, а «Беседы»—Одиссеи. Но в действитель^
ности здесь сказывается не столько возраст Галилея, сколь‫^־‬
ко филогенетическая эволюция науки Постренессанса. Это;
возраст эпохи28. После баталий в защиту гелиоцентризма^
после великих открытий, изложенных в «Диалоге», насту-^
пило время размышлений о бесконечности, о непрерывности
движения, о природе силы.
Неклассическая наука XX в. тоже перешла от великих;
физических открытий начала столетия к полосе весьма об­
щих проблем, которые далеки от решения. Наука сейчас де-;
монстрирует свою вопрошающую компоненту, направлен­
ную вдоль вертикальной оси спирали познания. В некото­
рой мере это сказывается в различии интересов поколений^
Во второй половине жизни Эйнштейн занимался проблемой^
единой теории поля, де Бройль — поисками нового детер­
минизма, Гейзенберг — созданием нелинейной единой тео­
рии элементарных частиц. Но в целом это не онтогенетиче­
ская, а филогенетическая характеристика, проблема герон­
тологии науки. Не хотелось бы, чтобы это слово «геронто­
логия» ассоциировалось с его физиологическим значением,
с угасанием активности организма. Лучше, чтобы оно ассо­
циировалось с его древнегреческими истоками: в Греции
геронты решали самые важные государственные задачи.
История науки видит зрелость каждой эпохи в самосозна­
нии науки, понимающей границы парадигмы, то, что было
названо антипарадигмой, то, что подготовляет новые, более
общие исходные принципы. Поиски, вопросы, стремления к
новому кругу спирали, к новому, еще далекому, быть может,
от однозначной формы,—только в этом смысле слово «ге­
ронтология» может быть применено к науке, вечно юной в
своем филогенетическом развитии.
Оно может быть применено и к отдельной теории. Зре­
лость специальной теории относительности — это поиски
преодоления ее ограниченности, ее обобщения на ускорен­
ные движения, те несколько лет, когда Эйнштейн в ряде
вариантов шел к общей теории относительности. Зрелость
общей теории — это затянувшиеся на десятилетия поиски
28 См.: Кузнецов Б. Г. Галилей. М., 1964, с. 225—226.
ПО
ос выхода за пределы гравитационных полей. По‫־‬видимому,
такой выход связан с новым кругом науки в целом.
Существует одна, впрочем, далеко не кардинальная чер­
та геронтологии науки, которая несколько напоминает тот
же термин в физиологии и даже в патологии. Она враждеб­
на геронтологии вечно юной науки, геронтологии как этапу
необратимого движения науки по спирали, как этапу наи­
более интенсивных поисков внутреннего совершенства на­
учных теорий. Речь идет о попытках догматизации и абсо­
лютизации установившихся физических принципов, об от­
казе от концепции непрерывного и бесконечного приближе­
ния к истине. «Геронты» неклассической физики никогда не
претендовали на роль геронтов-законодателей. Ни Эйн­
штейн, ни другие адепты внутреннего совершенства науч­
ных теорий не были склонны ни к абсолютизации ответов,
уже полученных в диалоге с природой, ни к абсолютизации
новых, заданных ей вопросов. С этой стороны интересна
статья де Бройля «Необходимость свободы в научных иссле­
дованиях», написанная в апреле 1978 г.-и опубликованная
одновременно с перепиской: Эйнштейн — де Бройль29. Ко­
нечно, в этой статье есть подтекст — защита его собствен­
ной, противоречащей мнению большинства позиции. Но
важно тут другое: только критерии истины — опыт и логи­
ческая стройность теории служит основой выбора научной
теории. Свобода науки — это ее зависимость от критериев
истины, динамических критериев, гарантирующих ее дви­
жение.
Есть еще одна, уже чисто эмоциональная, черта, сбли­
жающая современную науку, вернее психологию ее творцов,
с Одиссеей. Это — настроение тихой грусти, пронизывающее
эту поэму Гомера. Мы чувствуем такое настроение в пере­
писке и даже в некоторых статьях Эйнштейна, в автобио
графин Гейзенберга, оно характерно и для других создате­
лей неклассической физики. Здесь целый спектр настроений,
иногда трагических, как у Эренфеста, иногда примиренных,
как у Эйнштейна. Трагическая нота у Лоренца, который
жалел, что не умер до крушения классической физики, резко
отличается от настроений физиков следующего поколения.
Он терял старые ценности и расставался с прошлым. Эренфест сомневался в своей способности участвовать в новом
развитии современной физики — по мнению Эйнштейна, это
было одной из причин самоубийства Эренфеста. О настрое­
ниях де Бройля мы знаем очень мало, о них можно дога­
29 Annales de la Fondation Louis de Broglio, p. 62—64.
111
дываться по трудно ощутимому в собственно научных стать­
ях эмоциональному подтексту. То, что высказывалось Эйн­
штейном, в какой-то мере и в каких-то различных формах
характерно и для других свидетелей и участников научных
перемен в течение XX столетия. Это — ощущение отдаленно­
сти научного идеала, смешанное с уверенностью в его реа­
лизации и с сомнениями: успеет ли сам ученый увидеть та­
кую реализацию, добиться решающего позитивного сдвига,
участвовать в нем, получить ответ на свои самые заветные
вопросы. Здесь научный оптимизм смешан с грустной
мыслью о будущем, неотделимом от нее. Такая «оптимисти­
ческая трагедия» — уверенность в однозначном ответе при­
роды на уже назревший и адресованный ей вопрос, харак­
терна для вопрошающих «геронтологических» периодов в
развитии науки, для Данте, для науки Возрождения, для
старости Галилея. Но в каждом из таких периодов колли­
зия «становления» и «наличного бытия» в науке (вернее:
«наличного познания»), коллизия и изменение картины ми­
ра и позитивных однозначных представлений принимает
специфические формы.
Можно увидеть эту коллизию и во взглядах Эйнштейна
и во взглядах де Бройля и даже во взглядах Гейзенберга
в последние годы его жизни. Для них, для всех, «наличное
бытие» в науке, однозначные утверждения, соответствую­
щие критериям истины, казались иногда близким, но еще
не достигнутым идеалом. О позиции Эйнштейна в отноше­
нии квантовой механики достаточно сказать несколько
слов: теперь попытки создания единой и непротиворечивой
теории элементарных частиц позволяют видеть, что эта по­
зиция была не возвратом к классическому детерминизму,
а скорее прогнозом и поиском детерминизма, еще более
сложного, чем тот, который лежит в основе нерелятивист­
ской квантовой механики. Сейчас видна также связь этих
поисков с мыслью Эйнштейна о недостатках специальной
теории относительности (ее соотношения не выведены из
атомистической структуры бытия) и с идеей единой теории
поля. Отсюда и слова Эйнштейна о том, что парижские
физики ближе ему, чем американские теоретики30. Ни кон­
цепция двойного решения, ни позиция Эйнштейна в споре
с Бором не вошли в число однозначных достижений физики
XX в. Это не помешало Бору увидеть, как много дала кван­
товой физике позиция Эйнштейна, его стремление к совер­
30 См.: Breoglio L. de. Le dualisme des on des et des corpuscules dans
l’euvre d’Albert Einstein.— Ibid., p. 28.
112
шенству, к единой системе, «вызовы, которые Эйнштейн
бросал квантовой физике». В этих словах не только оценка
того, что делал Эйнштейн, но и позитивная оценка вопро­
шающей компоненты познания, констатация незавершенно­
сти существующих концепций, того, что служит гносеологи­
ческим потенциалом науки, залогом ее необратимого дви­
жения.
Именно эта сторона дела, эта особенность современной
науки делает ее неклассической не только в силу отказа от
устоев классической физики, но по стилю научного мышле­
ния. И такова диалектика историко-научного процесса —
именно здесь реализуется классицизм неклассической нау­
ки. Слова Бора о стремлении к классической законченности
очень многозначительны. Науке свойствен классицизм, по­
тому что она стремится к классической законченности, и ей
свойствен антиклассицизм, потому что она стремится к ней,
никогда не достигая. Эта двойственность нарастает. Никог­
да еще в науке не было такого высокого внешнего оправда­
ния и такого высокого внутреннего совершенства и никогда
еще не было такого острого разрыва между ними, разрыва,
являющегося гносеологическим потенциалом дальнейшего
движения.
Следует отметить, что этот разрыв ощущали не только
«ворчуны» (так Борн назвал Эйнштейна и Шредингера, вы­
ступавших против господствующей версии квантовой меха­
ники), но и сами создатели этой версии. С этой стороны
очень интересны некоторые страницы научной автобиогра­
фии В. Гейзенберга, которую он назвал «Часть и все. Мир
атомной физики». Глава «Единая теория поля» этой книги
проникнута настроением, напоминающим принстонские
письма Эйнштейна. Новая, более общая и в то же время
более конкретная картина мира, новая более близкая к ори­
гиналу концепция Всего и его элементов несомненно при­
ближается. Но приближается она медленнее, чем хотелось
бы, и все меньше надежды достичь ее при жизни. Особенно
это относится к страницам, посвященным смерти Паули, ко­
торый был для Гейзенберга не только личным другом, но
и каким-то персонифицированным критерием истины —
авторитетнейшим судьею новых физических идей. Паули
поддерживал мысль Гейзенберга о некотором едином нели­
нейном поле, объясняющем различия типов частиц, начиная
с их массы и заряда. В декабре 1957 г. он отправил Гей­
зенбергу очень оптимистическое письмо, а к первому января
1958 г.— еще более оптимистическое поздравление с годом,
«обещающим полное освещение физики элементарных
113
частиц». Паули хотел написать статью совместно с Гейзен­
бергом. Но летом 1958 г. они встретились, и Паули показал­
ся Гейзенбергу другим человеком: «Может быть, у тебя есть
достаточные основания быть оптимистом,— сказал его
друг.— Может быть, ты или твои ученики достигнут заду­
манного. Но для меня это уже трудно»31. В конце года
Паули умер. Вероятно, его здоровье было причиной отказа
от разработки нелинейной теории. «Но я не могу сказать,—
пишет Гейзенберг,— где тут причина и где следствие»32.
Подобная эмоциональная компонента физической мысли
представляет не только биографический интерес. Она свя­
зана с филогенезом современной физики, с историей науки
и связана с ее позитивными достижениями. Для нашего
столетия, особенно для его второй половины характерны не
пессимистические прогнозы, а некоторый новый оптимизм.
В классические времена, особенно в науке XVII в., господ­
ствовал оптимизм обретенной окончательной истины. В на­
ше время эмоциональная сторона науки характеризуется
оптимизмом бесконечного и необратимого приближения к
истине. Он включает субъективные ощущения, подчас тя­
желые, но в общем оправдывающие термин «оптимизм». Но
этот термин имеет сейчас объективную сторону, объектив­
ный смысл. Потенциал современной науки — это не только
ее позитивные достижения, но и нерешенные вопросы, и
прежде всего разрыв критериев внешнего оправдания и
внутреннего совершенства.
На этом следует остановиться. У Декарта частные ги­
потезы не требовали в каждом случае достоверного дока­
зательства, они скорее иллюстрировали общие принципы
картины мира. Во всяком случае, именно так смотрел на
свои кинетические модели сам Декарт. После работ Ньюто­
на в XVIII—XIX вв. гипотезы стали вопросами, требующи­
ми однозначного ответа. В наше время наряду с гипотеза­
ми, требующими однозначного ответа (таково, значитель­
ное число вопросов, которые будут решены с помощью более
мощных ускорителей и новых астрофизических приборов),
появились концепции, которые требуют для своего под­
тверждения или для решительного отказа от них не только
длительной серии экспериментов и обобщений, но и пере­
смотра самых фундаментальных идей и даже логических
норм науки.
Известная фраза Эйнштейна о «боге, не играющем в ко­
31 Heisenberg W La Partie et le tent. P., 1972, p. 178.
32 Ibid.
114
сти» (в письме М. Борну, квантовый, пробабилистский бог
которого, по словам Эйнштейна, играет в кости) позволяет
подойти с тем же эйнштейновским понятием «бога»,— ни­
чего общего не имеющего с богом религии, к античным бо­
гам. В своей юношеской диссертации «Различие между на­
турфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура»
Маркс говорит, что боги Эпикура, не влияющие на судьбы
мира, это «пластические боги греческого искусства»3334. Они
освобождали людей от своей власти, и в этом отношении
концепция Эпикура была продолжением демокритовой кон­
цепции полностью детерминированного мира. Но Эпикур
оставляет атомам самопроизвольные отклонения, знамени­
тые сНпашеп. Атомы движутся вертикально, но по выра­
жению Лукреция:
...В месте, неведомом нам, начинают слегка отклоняться.
Так что едва и назвать отклонением это возможно и .
Здесь — некоторая первоначальная форма разграниче­
ния макромира и микромира. Макроскопическая законо­
мерность заставляет тела двигаться по прямым, но в мик­
ромире имеют место отклонения в «месте, неведомом нам».
Это вовсе не субъективная характеристика неведения, это
характеристика более сложного детерминизма природы.
Такой переход к более сложной форме детерминизма пре­
вращает полностью упорядоченную схему движения в ре­
альную картину индивидуальных физических тел. Именно
так расценивал сНпашеп Маркс.
Существовал ли в древнегреческой науке хотя бы на­
мек на статистическую связь микромира и макромира, на
реализацию вероятности при переходе от первого ко вто­
рому? Речь идет, конечно, не о попытке ответа, не о чемто аналогичном статистическим идеям последующих веков.
Лукреций хочет объяснить, почему макроскопические те­
ла кажутся неподвижными, несмотря на движение частиц.
Он приводит пример стада, которое кажется издали не­
подвижным пятном, и, далее, картины боя, где не видны
движущиеся и сражающиеся солдаты.
Но на высоких горах непременно есть место, откуда
Кажется это пятном, неподвижно сверкающим в поле 35.
Разумеется, движение стада подчиняется макроскопи­
ческому закону, например близости пастбища, а движение
33 Маркс К.., Энгельс Ф, Из ранних произведений. М., 1956, с. 44.
34 Лукреций. О природе вещей. М., 1945, т. 1, с. 89.
35 Там же, с. 93.
П5
солдат во время битвы — плану боя. Макроскопические за­
коны реализуются в массовых процессах. Но этот крайне
общий и первоначальный образ мирового порядка, реали­
зующегося в массовых процессах, подчиненных закону
больших чисел, еще не позволяет говорить о богах, играю­
щих в кости.
Движения частиц в античной атомистике были вопро­
сом, адресованным будущему. Ответ мог быть пробабилистским (частица обладает лишь вероятностью движения в
ту или иную сторону) или чисто каузальным (ее поведение
предопределено). Но ответ не был дан. Существовал значи­
тельный плюрализм: в великой древнегреческой увертюре
ко всей мировой культуре сплетались мотивы, которым
предстояло зазвучать в полную силу через ряд веков,
вплоть до современной коллизии пробабилизма и детерми­
низма, до фразы Эйнштейна о квантовом боге, играющем
в кости. И все же можно увидеть общую позицию антич­
ной культуры в целом в вопросе о детерминированности
мира, общий ответ на вопрос: играют ли в кости пластиче­
ские боги греческого искусства?
Были ли эти боги выражением чего-то общего, объеди­
няющего Вселенную, — субстанции, как бы ее ни называли,
Нусом Анаксагора, числовой гармонией пифагорейцев...
Такая разумная гармония мироздания — основа того, что
можно назвать древнегреческой наукой в отличие от мифо­
логии. Антитеологический смысл не вмешивающихся в ход
физических процессов пластических богов греческого ис­
кусства так же ясен, как антитеологический смысл эйн­
штейновского бога, не играющего (а в борновской концеп­
ции — играющего) в кости. И здесь наиболее общее опре­
деление научного детерминизма — исключение некаузаль­
ного воздействия на природу. Боги удаляются в область чи­
сто эстетического, чувственного, зрительного восприятия.
К ним не может относиться эйнштейновский вопрос, они
не играют в кости, т. е. не воздействуют на физические
процессы через их вероятности, но и не воздействуют на
эти процессы непосредственно и достоверно. И тем не ме­
нее пластические боги греческого искусства в известной ме­
ре определяют характер позитивных особенностей антич­
ной науки. Об этом — немного позже. Теперь перейдем к
тому, что соответствует «богу» Эйнштейна. Для Эпикура
исходным принципом бытия служат движения и столкнове­
ния «начал», не отличающиеся в принципе от движений ви­
димых тел, но включающие неопределенные по месту и вре­
мени сЦпашеп. Движения, вызванные столкновениями, —
И6
далекий прообраз механики молекул (далекий не только
но времени, но и по отсутствию понятий инерции, силы,
массы, импульса). СНпашеп — еще более далекий прообраз
вероятности. Таким образом, исходные движущие силы
физических процессов как будто играют в кости. Но веро­
ятность здесь еще не входит в логику, она еще не соединя­
ет конечное с бесконечным. Их соединяют только апории.
Известная статичность и «сиюминутность» древнегре­
ческой научной мысли связана с ролью сенсуального пости­
жения мира. Оно всегда было и всегда будет неотделимо
от логического анализа, но в древности связь была специ­
фической. Неотделимость и дополнительность образа и по­
нятия — непосредственная основа апорий науки, одного из
самых необратимых и неисчезающих элементов научного
наследства древности. Возьмем апории Ахиллеса и черепа­
хи. Парадоксальность зеноновой версии их состязания — в
явном несоответствии сенсуального опыта и логического
анализа. Этот конфликт превращает логическую конструк­
цию в вопрос, который становится стимулом в поисках бес­
конечности объекта логического анализа. Эстетика позна­
ния — веха на пути таких поисков.
Здесь однако в игру входят пластические боги грече­
ского искусства. Они были и остаются не только источни­
ком эмоционального подъема, но и средством познания
мира, они обладают не только художественной, но и гно­
сеологической ценностью, вернее эстетический и гносеоло­
гический эффект античного искусства кажется единым.
Странно было бы думать, что созерцание Венеры Милос­
ской не расширяет представления о мире. Но какие имен­
но представления? В чем гносеологический эффект антич­
ного искусства? Какую особенность мира раскрывает его
эстетическое постижение?
Ответ на этот вопрос связан с представлением о красо­
те как отображении бесконечности. О какой бесконечности
может идти речь в этом достаточно традиционном опреде­
лении? Греческая философия устами Аристотеля отринула
актуальную бесконечность для собственно научного пости­
жения мира. Не существует сосчитанной бесконечности в
данный момент, есть только нечто конечное, бесконечно
возрастающее, оставаясь конечным. Потенциальная беско­
нечность счета имеет свои онтологические каузальные эк­
виваленты — развивающийся, движущийся мир, множест­
во раньше и позже всегда нетождественные, если движе­
ние необратимо, или включающее циклические возвраще­
ния, Однако актуальная бесконечность не может быть пол­
Н7
ностью устранена, достаточно вспомнить понятие области!
определения некоторой функции. Актуальная бесконеч^
кость — предпосылка потенциальной бесконечности и соб­
ственно научного познания, оперирующего потенциальны^
ми бесконечностями, его эстетическая предпосылка. Эсте-!
тическое постижение интуитивно, оно стягивает время в
мгновение, где уже нет ни прошлого, ни будущего, где ин­
туиция заполняет разрыв между переменной и ее пределом.
Таков исторический смысл пластических богов греческого'
искусства.
Понятие воинствующего детерминизма (determinismus
militans) позволяет еще раз подчеркнуть связь картины
мира с ее историей, необходимость подходить к научным
концепциям с исторической точки зрения. Определение;
«воинствующий» означает связь детерминизированното
мира с человеком, гуманизацию детерминизма. Ведь субъ-t
ектом воинствующего детерминизма служит человек в его:
отношении к природе, в познании и преобразовании мира.
Много десятилетий и даже столетий детерминизм противо­
стоял свободе, хотя только в теории — напомним этические
упреки Борна в адрес эйнштейновской строго детерминиро­
ванной позиции. Конечно это было ограничено теорией: прак­
тика преобразования мира всегда была основана на синте­
зе свободы и необходимости. Впрочем и в теории, в фило­
софии, не всегда противопоставляли свободу — детерми­
низму: Гегель говорил о свободе как познанной необходи­
мости. Но в XX в., особенно в его второй половине, старая
концепция эпикуровых clinamen и противоположность де­
терминизма и свободы и их единство, вместе с проблемой
отношения между природой и человеком, получили новую
и чрезвычайно яркую форму.
В «Новом альянсе», где указанная форма служит одной
из основных линий повествования, говорится, что из гума­
низации познания, т. е. из учета его субъекта (что доста­
точно далеко от кантианской и любой другой субъективизации истины), следуют определенные философские и ис­
торико-философские выводы. Они относятся прежде всего
к противоположности двух линий: одной — Эпикура и Лук­
реция, другой — Лейбница *•. Обе они включают противо­
положные идеи, которые тем не менее достаточно часто36
36 Prigogine /., Stengers J. La Nouvelle Alliance. Métamorphose de la
science. P.: Gallimard, 1979, p. 280—282. (Далее: La Nouvelle Allian­
ce). Об этом говорится также в статье: Prigogine /., Stengers I;
Pahaut S. La dinamique, de Leibniz à Lucrèce.— Critique, 1979, vol. 35,
p. 35—55.
118
встречали всеобщий протест: первая — это архимедовы с1ь
пашеп, вторая — лейбницевы монады, не имеющие связи
!между собой, представляющие собой, по мнению многих,
«логический бред». Забегая вперед, замечу уже сейчас,
что clinamen получили совсем иную оценку у Маркса в его
юношеской диссертации и у Ленина в «Философских тетра­
дях». В свою очередь, лейбницева монадология противо­
стоит другому триумфу логического взгляда на мир — нью­
тоновой системе мира, системе тел и связывающих их друг
с другом сил. Но, как понял Уайтхед, силы Ньютона остав­
ляют тела автономными, они не могут создать «становле­
ния, которое не будет вечным и монотонным повторением
инвариантной истины» 37. Отметим только, что для Уйатхеда отказ от такой по существу статической конструкции,
переход к необратимому движению, кажется соединением
физики с метафизикой. Уайтхед говорит, что смысл фразы
«‫״‬все течет” — это постоянная цель метафизики» 38.
И. Пригожин и И. Стенгерс, приведя эту фразу, говорят,
что здесь физика встречается с метафизикой 39. Но эта
встреча была многократной и роковой для метафизики.
Фраза Гераклита стала основным тезисом физики в смыс­
ле аристотелевой Physis, она обрела растущее внешнее оп­
равдание и внутреннее совершенство и стала идеалом нау­
ки. «Все течет» означает, чем дальше, тем больше, не толь­
ко post hoc, но и propter hoc — необратимый, каузальный
ход пространственно-временных событий. Это каждый раз
и возврат к Гераклиту, Эпикуру и Лукрецию и нечто но­
вое, демонстрация необратимости познания. Современное
квантово-релятивистское представление о физической осно­
ве необратимости времени (релятивизм: превращение ми­
ра в четырехмерный мир; его продолжение: «вантовый мир,
лишенный обратимых траекторий)— это переход не к
сближению физики с метафизикой, а некоторый возврат к
более общему представлению о физике. Но это не простое
возвращение античной мысли, а переход от одной картины
мира к другой, несводимый к семантике, включающий син­
таксис и потому очень человечный. Серре пишет о челове­
ке и его месте в природе, как ее рассматривает современ­
ная наука, сравнивая ее с классической и сближая с антич­
ной. В классической науке человек — посторонний наблю­
37 Cm.: La Nouvelle Alliance, p. 282—283.
38 Whitehead A. N. Process and reality. An essay in cosmology. N. Y.,
1969, p. 240-241.
39 Cm.: La Nouvelle Alliance, p. 283.
119
датель, даже скорее борющийся со своим окружением.
«Эпикур и Лукреций живут в примиренном с ними мире,
где учение о вещах и учение о человеке сочетаются вплоть
до тождественности. Я — это волнение, волнующееся в вол­
нующейся природе» 40.
В приведенном письме Соловину Эйнштейн называет пе­
реход от общих принципов к частным — логическим пере­
ходом. Такова, правда лишь на первЬш взгляд, система
Ньютона. Происхождение общих принципов — чисто ин­
дуктивное, в этом пафос «Поучения» в первом томе «На­
чал». Из такого прокламируемого индуктивизма исходных
определений и законов и, далее, из строго логического вы­
ведения следствий вытекает постулируемая однозначность
всей научной картины мира, оказавшая столь сильное
влияние на культуру XVIII и начала XIX в. Бог Ньютона
не играет в кости. Впрочем, такая характеристика не мо­
жет быть абсолютной: элементы «игры в кости» не исчеза­
ют из науки ни в одну эпоху. Но система Ньютона все же
выглядит апофеозом индуктивного наблюдения и априор­
ного однозначного выведения представлений о мире из не­
подвижных предпосылок.
Выражение «бог Ньютона» — не столь условное, как иг­
рающий или не играющий в кости бог Эйнштейна или да­
лекие от мира, но воздействующие на его эстетическое по­
стижение боги Эпикура. Ньютон был теологом, причем
крупным теологом. Он посвятил немало страниц и немало
доводов догматической и исторической критике идеи три­
единого божества, он был ревностным сторонником унитарианского вероучения, что не помешало «Началам» стать
на континенте Европы знамением деизма. В своих богослов­
ских и историко-богословских трудах Ньютон тяготеет к
абсолютизму божественной роли, выраженной в непрере­
каемых и абсолютных законах мироздания. Однако в «На­
чалах» и еще более в «Оптике» Ньютон колеблется меж­
ду концепцией божественной воли, действующей через пу­
стоту, и порывающей с таким действием концепцией эфи­
ра. Но в обоих случаях отсутствуют какие-либо физические
процессы, осложняющие тяготение тел, делающие его эф­
фект вероятным, ограничивающие строгий детерминизм
взаимодействия тел. Тяготение распространяется мгновен­
но. Воздействие тела на другое тело, заставляющее их
двигаться, не связано со скрытыми за кулисами строгого и
40 Serres М. La Naissance de la Physique dans le texte du Lucrèce. P.,
1977, p. 162.
120
исчерпывающего каузального объяснения вовременными
процессами, которые сделали бы невозможным возврат от
картины после подобного действия к картине, имевшей ме­
сто до него. Такая обратимость отделяет перемещение, ари­
стотелевское местное движение («фора») от других ари­
стотелевских форм движения. Механицизм науки XVII—
XVIII вв. состоял в обратимости всех процессов, из кото­
рых складывается движущееся мироздание. Картина мира
этого периода в некоторой мере унаследовала статичность
античного взгляда на мир, но она была в целом динамиче­
ской, и теперь возникли предпосылки внутреннего конфлик­
та между: 1) незаполненным вовременными событиями
пространством, объясняющим движения, и нулевым вре­
менем взаимодействия — с одной стороны, и 2) простран­
ственно-временным общим характером классической физи­
ки в целом, — с другой. Силы, не находившие кинетическо­
го объяснения, выпадали из пространственно-временной
картины, они были чисто пространственными, дальнодействующими, мгновенными. Этот конфликт выражался далее
в различии между первой задачей «Начал» Ньютона (оп­
ределение положения по заданным силам) и второй зада­
чей (определение сил по заданному положению тел). Ука­
занный конфликт был решен в теории поля и в теории от­
носительности Эйнштейна, но последняя имела свою «дес­
ницу» (тензор кривизны — Эйнштейн называл его мрамор­
ным крылом здания) и «шуйцу» (тензор энергии-импуль­
са — деревянное, по словам Эйнштейна, крыло.). «Десни­
ца» Ньютона стремилась к единству пространственно-вре­
менной картины мира, построенной на основе полного де­
терминизма и полной обратимости времени, возможности
возврата от позже к раньше. Беда, однако, в том, что эти
понятия раньше и позже как звенья каузального анализа
имеют смысл только при их нетождественное™: возмож­
ность совпадения во времени, отсутствие стрелы времени
сделало бы раньше и позже тождественными, время бы ос­
тановилось. Об этом уже говорилось в связи с идеями
Мейерсона. Мгновения событий оказались тождественны­
ми в концепции мгновенного дальнодействия. Но и при ко­
нечной скорости тел необходимо, чтобы различие мгнове­
ний не сводилось к различию мест тел. Нетождественность
мгновений требует некоторого немеханического процесса.
Эта чисто философская коллизия, не раз высказывав­
шаяся в такой общей форме, стала физической коллизией,
потребовала физического обоснования необратимости вре­
мени.
121
Подобное обоснование содержалось в науке XIX в., ,пре­
жде всего в втором начале термодинамики, в учении об
энтропии, выделяющем этот этап познания из ряда истори­
ческих следующих друг за другом периодов. Если для
XVII—XVIII вв. общим итогом науки было создание клас­
сической механики, то для XIX в. таким итогом служит кон­
цепция различных форм движения, несводимых к механи­
ческому перемещению и вместе с тем неотделимых от него.
Создание такой иерархии несводимых форм началось в на­
чале столетия, обобщающие итоги были сформулированы
в последней его четверти, а опубликованы только в XX в.
во фрагментах «Диалектики природы» Ф. Энгельса. Иерар­
хия форм движения, которой соответствует иерархия дис­
кретных частей вещества, начинается с простейшей — ме­
ханики и идет к все более сложным, несводимым каждый
раз к предыдущей форме. В каждой из иерархических сту­
пеней можно различить главную форму (несводимые эле­
менты) и побочную (элементы, сводимые к более простой
предшествующей форме).
Что было общей основой физических идей XIX в.? Та­
кой общей основой для XVII—XVIII вв. было сохранение
импульса, иначе говоря, — однородность и изотропность
пространства. Для XIX в. общей основой физической кар­
тины мира были однородность времени (сохранение энер­
гии) и его анизотропность (второе начало термодинамики).
Анизотропность времени, стрела времени, нетождественность раньше и позже была статистической, вероятностной
надстройкой над детерминизмом молекулярных движений.
Этот новый статистический детерминизм не ограничивался
физикой. Он характеризует более сложные формы движе­
ния: законы онтогенеза и филогенеза, статистически по­
стижимые законы общественной жизни. Но для проблемы
детерминизма в целом, для проблемы «играет ли бог в ко­
сти» основным был вопрос о том глубоком и традиционном
детерминизме, который управляет движениями отдельных
частиц. Остаются ли эти движения сами по себе детерми­
нированными и обратимыми? Эйнштейн отвечал на этот во­
прос положительно не только аргументами в статьях и
письмах, но и своим наиболее крупным открытием до тео­
рии относительности — объяснением броуновского движе­
ния. В письме, отправленном Бессо 29 июля 1953 г., Эйн­
штейн говорит об обратимости элементарных движений мо­
лекул, из которых составляется броуновское движение.
Бессо возражал против ограничения физического объясне­
ния необратимости одной лишь ссылкой на второе начало
122
термодинамики и хотел вывести необратимость из теории
относительности, пытаясь раскрыть при этом релятивистскую природу квантовой механики. Но объяснение стрелы
времени не имеет, как казалось Эйнштейну, ничего общего с
теорией относительности. Последняя сохраняет исходную
роль элементарных механических движений. Ее сохранила
н термодинамика, не нарушив обратимости таких переме­
щений — аристотелевых «фора». Это видно из анализа бро­
уновского движения.
«Возьмем, — пишет Эйнштейн, — заснятое на кинолен­
те броуновское движение некоторой частицы. Снимки рас­
полагаются в хронологическом порядке один за другим.
Только при этом не отмечено, какая временная последова­
тельность: от А до Z или от Z до А имела место в действи­
тельности. Самый хитрый человек не сможет ответить на
этот вопрос, т. е. усмотреть здесь стрелу времени» 41. Эйн­
штейн совершенно прав: элементарные движения молекул,
из которых составляется броуновское движение, подобно
другим механическим движениям, не могут продемонстри­
ровать стрелу времени. Но если речь идет о самом переме­
щении, о самом «фора», как о сложном, вызывающем из­
менения в окружающем мире и поэтому необратимом дви­
жении? Если речь идет не об выведении квантовой механи­
ки из теории относительности, а наоборот, о выведении
теории относительности из сложной атомистической и ди­
намичной структуры микромира?
Теория относительности не выводит масштабов и часов
из структуры микромира. В 1949 г. Эйнштейн писал: «Это
в известном смысле нелогично: собственно говоря, теорию
масштабов и часов следовало бы выводить из решения ос­
новных уравнений (учитывая, что эти предметы имеют
атомную структуру и движутся), а не считать ее независи­
мой от них» 42. По существу эта проблема выведения самих
исходных понятий о пространстве и времени из структуры
микромира занимала Эйнштейна в течение десятилетий,
и взгляды Эйнштейна на квантовую механику нельзя по­
нять без такого идеала познания Космоса. Здесь — ради­
кальный поворот идеала познания. Таким идеалом от Де­
мокрита до XIX в. было сведение явлений природы к дви­
жению в его простейшей форме, к перемещению движу­
щихся тел. Сейчас элементарные частицы оказались край­
не сложными, быть может, самыми сложными объектами
41 Einstein A., Besso М. Correspondance 1903— 1955. Р., 1972, N 197,
р. 499—501 (Далее: Correspondance).
42 Эйнштейн А. Собр. науч. тр. М., 1967, т. 4, с. 280.
123
физического исследования. Возник кризис «элементарно­
сти» и затруднения при самом определении этого понятия.
Атомистика XIX в. объясняла специфику каждой формыдвижения расположением и движениями квазиэлементарных частиц вещества, «элементарных» для данной формы.
Необратимость времени в науке XIX в. вытекала из стати­
стического перехода к более вероятным сочетаниям движе­
ний специфических «атомов» каждой формы движения.
Критерием вероятности были макроскопические, включаю­
щие импульсы: энтропия для молекулярных движений, за­
коны филогенеза для онтогентических процессов и т. д.
Однако наряду с такой иерархией дискретных частей
вещества как основой статистической необратимости раз­
вивалась другая концепция — континуальная концепция
поля. Она отделилась от кинетического представления Де­
карта об ударе как исходной причине движения в рамках
ньютонианского динамизма и отчасти вернулась к карте­
зианству в учении об эфире. Но учение Ньютона о дальнодействующих силах было слабым местом, «шуйцей» его си­
стемы, так же как эфир был «шуйцей» или, по выражению
Планка, «ребенком, зачатым в грехе» классической физи­
ки. Но именно здесь, в «шуйце» науки, возникают и эволю­
ционируют ее движущие вперед апории и зреют новые па­
радигмы познания. В данном случае новая парадигма бы­
ла связана с вовременным характером фундаментальных
процессов. Характерное для мгновенного дальнодействия
фактическое исключение времени из каузальной картины
мира было отвергнуто теорией относительности. В рамках
довременной концепции бытия апория: причина и следст­
вие не могут быть тождественны во времени — приобрела
уже другой характер. Утверждение о конечной скорости
движения тел и сигналов означает, что при движений чтото происходит, помимо изменения пространственного поло­
жения. Поэтому необратимость стала фоном обратимого
движения. В XIX в. необратимость бытия — физическое от­
личие позже от раньше обосновывалось необратимыми про­
цессами, а микропроцессы были обратимыми и детермици‫׳‬
рованными. В них реализовались обратимость пространст­
ва и как результат ее обратимость времени, возвращение в
ту же точку пространства означало повторение исходной
ситуации через реальный промежуток времени. Теперь по­
лучилось обратное соотношение. Упомянутые элементар­
ные с точки зрения энтропии движения рассматриваются
как обратимые, но им противостоят не только их статисти­
ческие множества, как носцтели необратимости, но еще бо­
124
лее «элементарные» микропроцессы — объекты квантовой
механики. Прилагательное «элементарные» поставлено
здесь в кавычки, потому что квантовая механика наруши­
ла постулат элементарности как основы каузального ана­
лиза. В классической науке такой анализ шел от сложного
к простому, а сейчас это «простое» оказалось еще более
сложным. Микромир оказался отображением Космоса, Все­
го, во всей его сложности. Отсюда — новое понимание кау­
зального анализа и новое понимание необратимости. Эле­
ментарный (оставим ему этот предикат) процесс, напри­
мер определение пространственной и временной локализа­
ции, в здесь-теперь меняет вне-здесь-теперь, и это измене­
ние, если его измерить в свою очередь (т. е. определить на­
правление мировой линии частицы, ее импульс и энергию),
не дает возможности вернуться к исходной локализации,
неотделимой теперь от вне-здесь-теперь и поэтому неповто­
римой. Это соответствует некоммутативности измерений в
квантовой механике.
Вопрос о необратимости времени в квантовой механике
очень сложен, и ему посвящена большая литература 43. Повидимому, симметричность уравнения Шредингера в отно­
шении времени не меняет вывода о стреле времени в кван­
товой механике и о связи необратимости с понятием веро­
ятности в микромире.
Квантовая механика — несомненное торжество кау­
зального анализа, но в современной науке слово «торже­
ство» предполагает трансформацию, переосмысление, эво­
люцию, здесь демонстрируется необратимость, усложнение,
рост размерности самого познания.
С такой точки зрения понятие торжества квантово-ме­
ханических идей не так далеко отстоит от их критики, ес­
ли эта критика — с позиций будущего, если она находит
апории, ведущие квантовую механику вперед, раскрывает
ее вопрошающую компоненту. С другой стороны, торжест­
во детерминизма у Эйнштейна далеко от обычного смысла
этого слова, он постоянно подчеркивает отсутствие логиче­
ских или экспериментальных доказательств в своей кри­
тике «копенгагенской школы», высокое внешнее оправда­
ние «ортодоксальной» квантовой механики. Во всяком слу­
чае, тон Эйнштейна в многочисленных замечаниях о кван­
товой механике и о собственных аргументах — далеко не
43 См., напр.: Кузнецов Б. Г Этюды о меганауке. М., 1982, с. 41—48;
Рейхенбах Г. Направление времени. М., 1962; Уитроу Дж. Естествен­
ная философия времени. М., 1964; Грюнбаум А. Философские про­
блемы пространства и времени. М., 1969; и др.
125
торжественный. Это — не только критический в отношений^
современной ситуации и несколько «футурологический»
ожидающий, прогнозирующий в отношении будущего тон.
В нем выражена некоторая гносеологическая концепция.
Возьмем письмо, посланное Эйнштейном из Пр инстона
8 октября 1952 г. в ответ на письмо Бессо, ставящее перед
его другом два вопроса: о физической реальности кванто­
вой теории и о стреле времени, т. е. о его необратимости 4‘‫׳‬.
Эйнштейн вводит понятия квантового состояния, т. е. со­
стояния, описываемого с помощью волновой функции, и
реального состояния. Характеризуется ли реальное состоя­
ние квантовым состоянием полностью? Принципиально до­
пустимы и положительный и отрицательный ответ на этот
вопрос. Но положительный ответ приводит к предположе­
нию о тесных связях между частями систем, находящихся
на расстоянии. Эйнштейн заключает, исходя из этой недо­
пустимой для него картины, что правильным будет отрица­
тельный ответ на поставленный вопрос. Квантовая меха­
ника не дает полного описания реальных состояний и вклю­
чает принципиальный отказ от такой полноты.
Полемические фразы направлены против «ортодоксаль­
ного», по выражению Эйнштейна, вероятностного понима­
ния квантовой механики. Вернемся к тону этих замечаний.
Это самая неаподиктичная речь, даже менее аподиктичная,
чем другие критические замечания в статьях Эйнштейна,
где не только содержание, но и тон также демонстрируют
полное отсутствие претензий на абсолютную истину. Уже
было сказано, что отсутствие претензий на абсолютную ис­
тину обладает специфическим гносеологическим смыслом;
концепция вероятности в квантовой механике, несмотря на
значительное внешнее оправдание, еще не в полной мере
обладает внутренним совершенством. Можно пойти впе­
ред в теоретических схемах некоторого субквантового де­
терминизма, но это пока можно сделать только интуитивно.
Эйнштейн в своей переписке неоднократно подчеркивает
чисто интуитивный, лишенный логических и эксперимен­
тальных аргументов, т. е. обоих критериев научной истины,
характер своего убеждения в строгой детерминированно­
сти наиболее фундаментального субстрата бытия, своей ве-4
44 Correspondance, р. 487—489. В первой части этого письма вкратце
излагаются основные идеи статьи А. Эйнштейна, Н. Розена‫ ׳‬и Б. По­
дольского «Можно ли считать квантово-механическое описание фи­
зической реальности полным?» (см.: Эйнштейн А. Собр. науч. тр.
М., 1966, т. 3, с. 604—611) и некоторых других статей о квантовой
механике.
126
ры, что «бог не играет в кости». Именно отсюда, из интуи­
тивности идей, вытекает тон писем к Бессо: легкая, беспретенциозная, казалось бы, почти безотчетная, схема сю­
жетов, эмоциональная наполненность, веселый юмор наря­
ду с очень грустными замечаниями о коллизиях науки —
твердая оптимистическая уверенность, хотя и интуитивная,
в их будущем решении. Вероятно, сама личность Бессо рас­
полагала к такому тону: его письма Эйнштейну гармониру­
ют с ответами, да и все, что мы знаем о Бессо, показывает
его антигелертерскую душу, а это очень существенно для
размышлений об апориях науки и для научных прогнозов.
Тон писем необходимо учитывать при выявлении отно­
шения Эйнштейна к «копенгагенской школе» (особенно ин­
тересны с этой стороны дискуссии с Н. Бором и письма
М. Борну) и при анализе его отношения к противникам
«копенгагенской школы». Эйнштейн не был сторонником
конкретных концепций де Бройля. Но он, в сущности, не
был сторонником в смысДе признания внутреннего совер­
шенства и внешнего оправдания собственных позитивных
конструкций в части единой теории поля и чисто детерми­
нистской концепции фундаментальных законов физики.
Трагедией Эйнштейна, источником принстонского одиноче­
ства и в то же время источником надежд на реализацию
его замыслов, приобретения ими в будущем внешнего оп­
равдания и внутреннего совершенства было ощущение
ценности движения науки к идеалу. В «Автобиографиче­
ском наброске» (1955 г.) заключительная фраза после
строк, посвященных единой теории поля и полевой, детер­
министской концепции квантовой механики, звучит так:
«Как бы то ни было, нам остаются в утешение слова Лес­
синга: «Стремление к истине ценнее, дороже уверенного об­
ладания ею» 45.
В 1937 году, когда Нильс Бор приехал в Принстон к
Эйнштейну, между ними начался спор в очень характерной
для обоих мыслителей форме: собеседники обсуждали, ка­
ков мог бы быть ответ Спинозы на вопрос о детерминизме
в квантовой механике.
Возьмем основной принцип философии Спинозы —
тождество произведенной природы (natura naturata) и
производящей природы (natura naturans). Произведенная
природа — это гетерогенная сумма модусов, т. е. предика­
тов, которые могут принадлежать или не принадлежать
субстанции, это природа в ее многообразии. Производящая
45 Эйнштейн А. Собр. науч. тр., т. 4, с. 356.
127
природа — это природа в ее единстве, в ее целостности.
Они тождственны, иначе говоря нет никакой единой приро­
ды, которая не была бы гетерогенной, постижимой чувства­
ми, действующей на органы чувств, данной в пространст­
венных и временных многообразиях, произведенной приро­
дой. Подойдем к их тождеству с гносеологической стороны.
Производящая природа, по смыслу самого определяющего
ее термина: «производящая» — постижима как нечто де­
терминирующее. Из ее тождества с произведенной природой
следует постижение ее единства как бесконечного ряда
каузальных характеристик, относящихся к модусам, всей
иерархии форм движения, модифицирующих понятие при­
чины, включающих вероятностные переходы ко все новым
и новым формам детерминизма. Понятия бесконечности и
идеала связывают абсолютный детерминизм производящей
природы с гетерогенным, включающим вероятность, детер­
минизмом произведенной природы. Квантовая механика
была в форме, получившей внешнее оправдание и внутрен­
нее совершенство, вероятностной, достаточно далекой от
классического ньютоновского детерминизма и от классиче­
ского энтропийного пробабилизма. Идеалом развития нау­
ки является детерминизм производящей природы, но к иде­
алу наука приближается через бесконечный ряд интуитив­
ных обобщений, вероятностных концепций, модальных оп­
ределений. В познании тождество произведенной природы
и производящей природы реализуется в бесконечном и не­
обратимом процессе. Таким образом, тень Спинозы, вы­
званная в 1937 г. Эйнштейном и Бором, ответила бы на во­
прос о пробабилизме и детерминизме, что бог как произ­
водящая природа, natura naturans (дух Спинозы, вероят­
но, говорил бы по-латыни!), не играет в кости, но тождест­
венная производящей природе произведенная природа, na­
tura naturata, играет. По-видимому, собеседники остались
бы при своих мнениях. Но со времени беседы Эйнштейна и
Бора прошло более сорока лет — почти полстолетия. Чет­
верть века прошло после смерти Эйнштейна и Бессо. Про­
шедшие годы были периодом небывалого внешнего оправ­
дания физических теорий и их довольно скромного внутрен­
него совершенства. Было открыто множество новых элемен­
тарных частиц, но само понятие элементарности стало край­
не загадочным. Открыты новые астрофизические явления,
но при этом понизилась однозначность объясняющих эти
явления теорий. Теория относительности приблизилась к
микромиру, но такое приближение ставит перед наукой
тяжелую проблему бесконечной энергии и бесконечного
128
импульса. При этом новые астрофизические открытия и
связанные с ними открытия и гипотезы в рамках тео­
рии элементарных частиц, и вместе с тем в рамках
космологии и космогонии, требуют новых исходных идей
для своего внутреннего совершенства. Широко известная
фраза Н. Бора о безумии как критерии истины, это
не простая констатация парадоксальности новых физи­
ческих идей, это очень глубокая и, может быть, наибо­
лее парадоксальная гносеологическая идея. Во многом фра­
за Бора оказалась пророческой. Астрофизические и космо­
логические открытия 60-х и 70‫־‬х годов, а также апории тео­
рии элементарных частиц требуют нового ранга парадок­
сальности. Вырастает «философия черных дыр», если на­
звать только одно открытие из ряда подобных ему. Наука
вступила в своеобразную постэйнштейновскую полосу
этих открытий, воздействующих на мировоззрение в целом,
и вместе с тем в весьма эйнштейновскую полосу, она возвра­
щается к идеям и дискуссиям первой половины и середины
XX в., к проблеме единого квантово-релятивистского объ­
яснения процессов в Космосе и микромире, к идеям единой
теории поля и тому, что так ярко представлено во всем на­
следстве Эйнштейна, и в частности в переписке с Бессо. Ис­
ходя из новых открытий и гипотез, наука возвращается к
проблеме необратимости времени и к связанной с ней про­
блеме детерминизма.
В переписке Эйнштейна и Бессо проблема необратимо­
сти времени занимает значительное место. Замечания Эйн­
штейна по преимуществу представляют собой возражения
против мысли о связи необратимости времени с некласси­
ческой физикой. Эту мысль Бессо высказывал в вопроси­
тельной или полувопросительной форме. Она была связана
с попытками найти объективные эквиваленты чисто субъ­
ективного ощущения необратимости времени, которое Берг­
сон считал основой представления о необратимости вре­
мени во внешнем мире. Сравнительно подробное изложе­
ние взглядов Эйнштейна на эту проблему содержится в от­
вете Эйнштейна на письмо Бессо от 29 июня 1953 г. Ответ
был послан через месяц — 29 июля. «Из твоего письма, —
начинает этот ответ Эйнштейн, — я увидел, что ты явно
рискнул двинуться по скользкой почве, я хочу сказать, по
скользкой физической почве. Речь идет о стреле, которую
приписывают физическому времени. Ты полагаешь, что на­
личие такой стрелы, определяющей ход вещей во времени,
нельзя объяснить только вторым началом термодинамики,
все дело в том, как тебе кажется, что теория отнсительно5 Б. Г. Кузнецов
129
сти пока не в состоянии объяснить квантовые явления» 4®.
Но, как уже говорилось, Эйнштейн отрицал связь стрелы
времени с теорией относительности. Дальше в письме го­
ворится о броуновском движении (эти соображения Эйн­
штейна уже отчасти приводились) и о диффузии, которая
отличается от броуновского движения высокой концентра­
цией раствора, т. е. иным начальным состоянием, «которое,
если его рассматривать sub specie eternitatis, — крайне не­
вероятно, иначе говоря, обладает слабой величиной энтро­
пии» 467.
Можно не приводить других замечаний Эйнштейна об
отсутствии связи теории относительности, как и квантовой
механики, со стрелой времени. Важнее сослаться на дру­
гую фразу — о начальных условиях. В уже приведенном
раньше письме от 8 октября 1S52 г., после слов об отсутст­
вии оснований для стрелы времени в движении элементар­
ных частиц, Эйнштейн говорит: А о «стреле» я определенно
думаю, что она имеет отношение только.к «начальным ус­
ловиям».
Это письмо не убедило Бессо. 3 августа 1953 г. он пи­
шет Эйнштейну: «Ты с большим напряжением стремишься
освободить меня от иллюзий, от мысли, что ход времени
есть нечто большее, чем переход от невероятных состояний
к вероятным» 48.
Здесь можно остановиться. Не изменило ли то, что про­
изошло с тех пор, со времени последних писем Бессо Эйн­
штейну и Эйнштейна — Бессо, не из-менила ли эволюция
познания значения их позиций и аргументов? Если гово­
рить о позициях, проверенных, обладающих солидным
внешним оправданием и внутренним совершенством, то
прошедшая четверть столетия их мало изменила. Но если
перейти к прогнозам, к выявлению тенденций, к тому, что
приобрело сейчас такое беспрецендентное значение, то по­
ложение меняется. Сейчас уже много лет и в больших, чем
раньше, масштабах, пользуются методами «в кредит», еще
не осмысленными физически с точки зрения некоторой
непротиворечивой общей теории, сейчас появились теории,
явно подчиненные теореме Гёделя, т. е. явно требующие вы­
хода в более общую аксиоматическую систему. В середине
века значительно меньше, чем теперь, знали о проблемах
воздействия локальных процессов на Космос. Господствую­
46 Correspondance, р. 499—502.
47 Ibid., р. 487—489.
48 Ibid., р. 503—504.
130
щие взгляды меньше выходили за рамки подчинения ло­
кальных процессов закономерностям более общей системы
через достоверное воздействие в духе классического детер­
минизма механики или классического пробабилизма тер­
модинамики. Сейчас картина мира приближается к более
сложной схеме образования новых начальных условий, ро­
ста не только энтропии, но и негэнтропии, причем представ­
ление о возникновении Космоса из локального инициирую­
щего объекта позволяет задуматься о росте негэнтропии
как об основном необратимом процессе перехода от более
вероятного к менее вероятному состоянию, вернее, от со­
стояний с меньшими разностями вероятности к состояни­
ям с большими разностями вероятности.
Рост энтропии, переход от менее вероятного к более ве­
роятному в больших статистических системах был отнюдь
не общим принципом в иерархии форм движения. В более
сложных его формах рост энтропии уступал первое место
специфическому движению от более вероятного к менее ве­
роятному. Биология не подчинялась принципу: «от менее
вероятного к более вероятному». Она открывала необрати­
мые процессы роста негэнтропии в организме, и в теории
филогенеза пришла к заключению о дифференциации ви­
дов, о переходе от более вероятного случайного распределе­
ния признаков к менее вероятному выявлению четких раз­
личий. Разумеется, такие негэнтропийные переходы неотде­
лимы от энтропийных, но общая необратимость бытия свя­
зана с переходами от более вероятного к менее вероятному.
При «антиизоляционизме», характеризующем современную
картину мира, при воздействии включенной системы на
включающую и наоборот, реализуется переход от более
вероятного к менее вероятному, реализуется рост негэнтро­
пии, и именно этот общий процесс характерен для всех вза­
имодействующих форм движения, для мироздания в целом.
Он включает и термодинамику неравновесных систем. Он
включает движение как перемещение частицы — былой
идеал сведения мира к элементарному образу. Квантовая
механика, обратимая в смысле симметрии уравнения Шредингера во времени и необратимая в силу некоммутативности измерений, т. е. обратимая и необратимая в силу кор­
пускулярно-волнового дуализма, подчинена этой универ­
сальной закономерности усложнения мира. Все формы дви­
жения демонстрируют растущую сложность бытия, его
растущую негэнтропию, переходы от более вероятного к ме­
нее вероятному, рост негэнтропии, образование начальных
условий с малой энтропией.
131
5*
Оба процесса: подчиненный второму началу термоди­
намики переход от начальных условий с малой энтропией
к состояниям с возросшей энтропией и противоположный
этому процессу рост негэнтропии происходят в рамках пробабилистской формы детерминизма, речь идет о вероятно­
стях. Но второй процесс стремится вывести картину мира
из этих рамок, ввести в растущей мере большие разности
вероятностей событий и в идеале оперировать уже не веро­
ятными, а достоверными событиями. Это легче было бы
разъяснить, перейдя к адекватным энтропии и негэнтропии
понятиям теории информации. Создание начальных усло­
вий соответствует высокой мере информации, стремящей­
ся к достоверности. В идеале наиболее фундаментальные
законы бытия лишаются пробабилистского характера. Но
только в идеале. Процесс перехода от состояний с меньшей
разностью вероятностей к состояниям с большей разностью
вероятностей приводит в идеале к достоверности. Но речь
идет о разностях, лишь асимптотически приближающихся
к максимуму, к достоверности, к устранению неопределен­
ности. В конечной схеме, где вероятности двух событий
приведены к единице, может быть достигнута близкая к
единице вероятность одного события и соответственно близ­
кая к нулю вероятность другого события. Но первая не до­
стигает единицы и вторая не достигает нуля. В переводе
на язык гносеологии это означает, что детерминизм науки
остается вероятностным, стремясь к ограничению пробаби­
лизма. Значит, необратимая эволюция бытия сохраняется
ad infinitum.
Из охватывающего все мироздание усложнения и роста
многомерности вытекает определение физического време­
ни. Это понятие имело для Эйнштейна и того круга идей,
которые он затрагивал в переписке с Бессо, существенное
значение. Эйнштейн противопоставлял время как физиче­
ский процесс субъективному ощущению времени. Но суще­
ствует некоторая связь между ними. Физически время как
рост негэнтропии можно представить в геометрической
форме последовательного роста числа измерений простран­
ства, отражающего структурность мира, его сложность,
рост числа предикатных многообразий. Такая концепция
рассматривает мир, как /2-мерное пространство, где п рас­
тет, и этот рост изображается (/2+ 1 ) -мерной координатой,
временем. Соответственно в познании человека складыва­
ется некоторое /2-мерное многообразие понятий, которое ус­
ложняется, и его усложнение, т. е. рост числа подобных
многообразий, приближение картины мира к ее неисчер­
132
паемому по сложности оригиналу и является основой необ­
ратимости познания. Основа такой необратимости — детер­
минизм, причинные связи, понятия, отображающие при­
чинные связи, напомним еще раз «ratio—causa» Спинозы.
В (п+1)-мерном пространстве развивающегося позна­
ния необратимость времени особенно отчетливо выражена.
Здесь понятие информации фигурирует в своей совершен­
но прямой форме, не требующей физических аналогий, но
допускающей таковые. Здесь уже речь идет о росте инфор­
мации в собственном смысле с эйнштейновскими критерия­
ми ее истинности, о росте внешнего оправдания и внутрен­
него совершенства, иначе говоря, об упорядоченных, вхо­
дящих в предикатные многообразия эмпирических конста­
тациях, о точках пространства познания и растущем числе
пересеченных в них каузальных связей и логических дедук­
ций. Усложняется каузальная картина мира, число кон­
статаций, входящих в каузальные многообразия, которым
соответствует многомерная, растущая по размерности, си­
стема логических конструкций. Растет структурность науч­
ной картины мира.
История науки знает отклонения от своего поступатель­
ного движения, даже попятные отступления, но через это
«броуновское» движение проходит стрела времени, наука
направлена в одну сторону — к истине, к соответствию со
своим объективным оригиналом.
Какую роль играет познание в субъективном ощущении
необратимого времени? В переписке Эйнштейна и Бессо,
как уже было сказано, упоминается концепция такой необ­
ратимости, выдвинутая Бергсоном. Последний выводил из
субъективности времени объективное время, исходя из сов­
падения в сознании внешних впечатлений и внутренних
ощущений. В действительности, отношение иное, обрати­
мое.
Основой субъективного ощущения необратимости вре­
мени служит отображение объективного процесса, необра­
тимость представлений о природе, последовательное при­
ближение к неисчерпаемой сложности мироздания. Онтоге­
нез познания, расширение индивидуального кругозора по­
вторяют филогенез познания, расширение кругозора чело­
вечества. Речь идет именно о познании, о соединении эмпи­
рического опыта и логической дедукции. Эмпирические
впечатления могут повторяться и без логической дедукции,
они не образуют необратимой цепи. Но и логическая дедук­
ция обратима без расширения эмпирического опыта. Сле­
дует добавить, что вся внутренняя психическая жизнь че­
133
ловека становится необратимой вследствие познания, на­
копления информации о мире. Память служит условием, а:
не основой необратимости, воспоминания возвращаются и,
как правило, не образуют направленного ряда. Таковы и
эмоции. Только накопление информации с критериями ис­
тины, с возрастающим внешним оправданием и внутрен­
ним совершенством служит основой субъективной необра­
тимости времени. Однако эта необратимость является ощу­
щением. Иначе говоря, — не выводом из сопоставления
раньше и позже, а актом внутреннего наблюдения сейчас.
Природа подобного ощущения может быть выяснена с по­
мощью нового понятия необратимости времени.
Пиаже в отличие от Бергсона отказывается субъективизировать необратимость и сделать состояние сознания ос­
новой объективной необратимости времени. Он говорит да­
лее, что необратимость требует, чтобы она была выведена
из наблюдения обратимых операций, ускользающих от об­
ратимости. Именно в этом «ускользании» смысл квантовой
некоммутативное™. С другой стороны, неравновесная тер­
модинамика, химия и биофизика явно выходят за пределы
обратимости. Во всяком случае, прав И. Пригожин, когда
он заканчивает свой «Диалог с Пиаже» протестом против
отрыва науки и философии друг от друга и говорит, что
фигура Пиаже представляет «характерную для нашего ве­
ка потребность обдумать еще раз, освобождаясь от прош­
лого, этот странный мир, в который мы погружены и в ко­
тором человек и природа неразрывно связаны»49. К этому
только можно добавить, что освобождение от прошлого не­
отделимо от его изучения и что такое изучение реализует
в самой науке сильную необратимость познания, из кото­
рой выводятся идеалы будущего.
Физическая предпосылка необратимости времени — не­
тождественное™ состояний раньше и позже. Почему же
Эйнштейн говорил об иллюзорности разграничения таких
состояний? Где та область явлений, для которой отрицание
указанного разграничения соответствует реальным соотно­
шениям?
Замечания об иллюзорности разграничения прошлого,
настоящего и будущего сделаны Эйнштейном в наиболее
резкой форме в письме родным Бессо по поводу его смер­
ти. Последняя фраза этого письма такова: «Для нас, ве­
рующих физиков, различие между прошлым, настоящим и
49 Prigogine I. Dialogue avec Piaget sur l’Irréversibilité.— Archives de
Psychologie, p. 15.
134
будущим имеет только ценность иллюзии, как бы цепко за
нее ни держались» 5051.
Разумеется, «верующие физики» означает: «верующие
в упорядоченность мира», — об отношении к религии Эйн­
штейна уже говорилось выше. Но что означает этот взгляд
на различие прошлого, настоящего и будущего, как на ил­
люзию?
Здесь нам поможет разобраться уже знакомое нам по­
нятие сильной необратимости, которая отличается от сла­
бой необратимости тем, что не требует сопоставления поз­
же и раньше, а реализуется сейчас, в данное мгновение.
Стягивание прошлого и будущего в данное мгновение —
это простое распространение на необратимость того конти­
нуального взгляда на мир, который служит эквивалентом
дифференциальных уравнений. Коллизия такого взгляда и
дискретно-атомистического представления разрешалась по­
нятием непрерывного изменения вероятностей, континуаль­
но-вероятностным игнорированием движений отдельных
молекул. Но в классической науке такое непрерывное из­
менение вероятностей каузально реализовалось только в
больших статистических ансамблях. Необратимый переход
к выравниванию вероятностей исчезал в качестве законо­
мерности при уменьшении этих ансамблей. Иное дело —
слабая необратимость как выражение роста негэнтропии,
т. е. возрастания различий в вероятностях, приближения к
достоверности без игнорирования индивидуальных процес­
сов, тонущих в статистических ансамблях.
Эйнштейн не отрицал необратимости времени целиком.
Он не отрицал второго начала термодинамики. Он отрицал,
считал иллюзорным необратимость как фундаментальную
закономерность. По-видимому, сильная необратимость и
негэнтропийная слабая необратимость находятся в ином
отношении к детерминизму и имеют иные права на титул
фундаментального закона.
Вернемся теперь к контексту, в котором Эйнштейн вы­
сказал идею неразличимости прошлого, настоящего и бу­
дущего. В письме Эйнштейна родным Бессо процитирован­
ной фразе предшествуют слова: «И вот он немного опередил
меня, прощаясь с этим странным миром. Но это ничего не
значит...» м. И дальше объясняется, почему ничего не зна­
чит: прошлое совпадает с настоящим и с будущим.
По-видимому, Эйнштейн был вовсе лишен страха смер­
50 Соггезропс1апсе, р. 537—539.
51 1Ы<1, р. 539.
135
ти. Об этом свидетельствует немало воспоминаний о бесе­
дах с ним 62. Но здесь мы подходим к логическим основа­
ниям такого отношения к смерти. В письме Бессо 17 июля
1952 г. Эйнштейн, узнав о смерти П. Винтелера, своего ста­
рого друга, мужа своей сестры, говорит:
«И все же это хорошо, что наша индивидуальная жизнь
имеет конец со всеми своими проблемами и трудностями.
Инстинкт отталкивает это решение, а разум приемлет его.
Те, кто придумал, будто индивидуальная жизнь продолжа­
ется после смерти, это жалкие люди» 5253. У Эйнштейна ра­
зум торжествовал над инстинктом. «Хорошо, что наша
жизнь имеет конец...» Но откуда эта тихая примиренная,
но несомненная грусть в некрологах и воспоминаниях об
ушедших друзьях, о самом Бессо, о Ланжевене, Марии
Склодовской, Эренфесте и о многих других? По-видимому,
это не только инстинкт, эмоциональный отклик обладает
если не логическим фундаментом, то его интуитивным ощу­
щением. Бытие и познание идут своим путем, но неповтори­
мы те индивидуальные эпизоды, эпизоды индивидуальной
жизни людей, которые складываются в необратимую эво­
люцию познания. Именно эти неповторимые эпизоды, эти
порывы, заканчивающиеся финалом индивидуальной жиз­
ни, вызывают не мысли о ее продолжении после смерти —
для таких мыслей Эйнштейн не жалеет презрительных эпи­
тетов, — а грустное ощущение потери.
О каких эпизодах идет речь? О поворотных шагах по­
знания, когда становится явной его сильная необратимость.
В эти моменты прошлое, настоящее и будущее сливаются,
Эйнштейн оказывается прав в своем определении их слия­
ния. В индивидуальном сознании воплощаются гений чело­
вечества и гений всей истории познания. Моцарт писал о
мгновениях, когда сразу слышна вся еще не написанная
симфония. В такие мгновения своей индивидуальной твор­
ческой жизни человек ощущает сразу, в один момент, ак­
туальную бесконечность познания. Это моменты постиже­
ния актуальной бесконечности. Это уже не чисто негатив­
ное эпикурово отрицание причастности к смерти (в письме
Менекию: «Когда мы существуем, — смерть еще не присут­
ствует, а когда смерть присутствует, тогда мы не сущест­
вуем»54), а позитивное* и локальное бессмертие. У Эйн­
52 Кузнецов Б. Г. Эйнштейн: Жизнь, смерть, бессмертие. 5-е изд. М.,
1979, с. 294—298.
53 Correspondance, р. 473—474.
54 Лукреций. О природе вещей. М., 1947, т. 2, с. 593.
136
штейна жизнь была серией таких моментов сильной неооратимости познания. Отсюда — философские обобщения в
письмах по поводу смерти Винтелера и Бессо.
Однако эти обобщения имеют и другую основу, связан­
ную с детерминизмом как идеалом науки. «Верующие фи­
зики», о которых говорится в письме Эйнштейна, это физи­
ки, верующие в упорядоченный мир. Но упорядоченность
мира — это каузальная упорядоченность. В ней — тайна
познаваемости мира, последовательно приближающейся к
идеалу познания, к логически выведенной полностью детер­
министической картине мира. Но в такой картине мира нет
места необратимости бытия. Логическая посылка и кау­
зальный логический вывод принципиально коммутативны:
если из причины однозначно вытекает следствие, то из
следствия столь же однозначно вытекает причина, между
«позже» и «раньше» существует возможность возврата.
Детерминистический демон Лапласа может решать свои
уравнения и для прошлого и для будущего, он не знает о
переходе от менее вероятного к более вероятному. В этом
отношении классическая термодинамика была великим пе­
реворотом в физике, а вместе с учением о естественном от­
боре — переворотом в эволюции детерминизма. Такой пе­
реворот примирил детерминизм с необратимостью времени,
и это было существенным изменением обоих понятий. Не­
классическая наука прежде всего отказалась от реально­
сти «моментальной фотографии» Вселенной, от вневремен­
ного, мгновенного взгляда на мир. Релятивистская причин­
ная связь — всегда временная связь. Отсюда — нетождественность «раньше» и «позже». Отсюда же нетривиальная
себетождественность движущегося объекта. К этому поня­
тию, к соединению противоположных понятий тождествен­
ности и нетождественное™ приводят попытки выведения
релятивистских соотношений из квантовых, из микромира,
выведения, о котором Эйнштейн писал в своей автобио­
графии 1949 г. как о фундаментальной задаче в разви­
тии теории относительности. Квантовая концепция вво­
дит понятия вероятности и необратимого перехода от
меньшей вероятности к большей, коллизию обратимости и
необратимости, коллизию детерминизма и индетерминизма
в микромир. Эта коллизия выражает неизбывный конфликт
идеальной детерминистической картины мира и движущей­
ся к идеалу относительной истины. Для Эйнштейна пози­
тивными идеями были детерминизм и соответственно обра­
тимость времени, но движение к идеалу не могло не стал­
киваться с неискоренимой недостижимостью обоих этих по­
137
люсов. Когда Эйнштейн сравнивал себя со страусом,
закопавшим голову в релятивистский песок, чтобы не ви-^
деть злых квантов, то здесь требуется некоторое дополне­
ние. Такое закапывание в «релятивистский песок» шло в
глубину, где песок оказывался квантово-релятивистским,
где сами кванты становились иными.
В заключение несколько слов о коллизии идей Эйн­
штейна и Бора и о позиции Эйнштейна в отношении боль­
шинства его современников-физиков. В неклассической и в
классической физике, как и в познании в целом, существу­
ет некоторое противоречие между тем, что уже достигнуто,
что уже обрело внутреннее совершенство и внешнее оправ­
дание, и той вопрошающей недостроенной компонентой, ко­
торая включает еще не решенные апории, ждет от будуще­
го обоснования гипотез и методов, выдвинутых «в кредит».
Это разграничение соответствует гегелевским категориям:
наличное бытие и становление. Как уже говорилось, у Нью­
тона утверждающей компонентой, «десницей», была первая
задача «Начал» — нахождение положений по заданным
силам, а вопрошающей компонентой — вторая задача,
«шуйца», нахождение сил по заданному расположению тел,
т. е. обращенная в будущее зачаточная теория поля, а в
неклассической физике у Эйнштейна «шуйцей» был тензор
энергии-импульса, открывавший собой поиски единой тео­
рии поля. У сторонников «копенгагенской школы» вопро­
шающей компонентой была квантово-релятивистская тео­
рия элементарных частиц, открывавшая поиски нового, бо­
лее сложного детерминизма. Все дело в том, что «шуйца»
Бора и «шуйца» Эйнштейна вели к одному и тому же пути
дальнейшего единого анализа космоса и микрокосма. По­
этому утверждающая компонента познания, «наличное бы­
тие» науки, было полем эйнштейио-боровской коллизии, а
вопрошающая компонента, «становление» новой науки, бы­
ла полем обобщения и решения такой коллизии. Это пре­
красно высказал Бор: «Ответы на общие вопросы, в свое
время вызывавшие ожесточенные дискуссии, в наши дни
известны каждому начинающему. А мне хочется сегодня,
когда Эйнштейна нет с нами, сказать, как много сделал
этот человек с его вечным неукротимым стремлением к со­
вершенству, к архитектурной стройности, к классической
законченности теорий, к единой системе, на основе которой
можно было бы развивать всю физическую картину. В каж­
дом новом шаге физики, который, казалось бы, однознач­
но следовал из предыдущего, он отыскивал противоречия,
и противоречия эти становились импульсами, толкавшими
138
физику вперед. На каждом новом этапе Эйнштейн бросал
нызов науке, и не будь этих вызовов, развитие квантовой
физики надолго бы затянулось» 55.
Приведенный отрывок может быть эпилогом всего, что
сказано в этой книге о детерминизме как идеале познания.
I I вместе с тем — это суть всего, что было сказано, и введе­
ние в то, что будет сказано об Эйнштейне. Великолепная
формула научного темперамента и научной интуиции Эйн­
штейна: «неукротимое стремление к совершенству» и вме­
сте с тем поиски противоречий, которые «становились им­
пульсом, толкавшим физику вперед». И не менее замеча­
тельная формула эйнштейновского идеала: «архитектурная
стройность, классическая законченность теорий, единая си­
стема, на основе которой можно было развивать всю физи­
ческую картину». Это — идеал внутреннего совершенства,
идеал, который реализуется в постоянном конфликте с
внешним оправданием. Диалог Эйнштейна и Бора «закон­
чился» (кавычки потому, что перед нами акт бесконечной
дискуссии между «архитектурной стройностью» детерми­
низма и неоднозначностью каждого шага, «который, каза­
лось бы, однозначно следовал из предыдущего») финалом,
напоминающим «Диалоги» Платона, — ,переходом к более
глубокой, но по-прежнему дискуссионной истине. Здесь —
еще одна иллюстрация глубокой диалогичности человече­
ского познания, диалогичности истории науки.
Эйнштейновская гносеология — синтез и коллизия вне­
шнего оправдания и внутреннего совершенства — раскры­
вает исторический смысл и диалога, в котором Эйнштейн,
по его словам, прятал голову как страус в релятивистский
песок, чтобы не видеть злых квантов, и всей основной кол­
лизии познания, и фундаментальную черту науки XX в. —
беспрецендентную остроту и явный характер указанной кол­
лизии. Это — коллизия бесконечности, противоречие потен­
циального, остающегося конечным в каждом элементе ря­
да, и актуальной бесконечности, постигаемой лишь инту­
итивно в форме интуитивного идеала.
Со стороны подобной коллизии интуитивного и логи­
ческого познания подойдем вновь к дискуссии между «ко­
пенгагенской школой» и ее критиками. Для интуитивных
истоков доводов той и другой стороны характерно ощуще­
ние крайней сложности, гетерогенности и отсутствия внут­
реннего совершенства в современной физике. Ж. Лошак
Наука и жизнь, 1961, № 8, с. 73. Выступление Нильса Бора в Москве,
в Институте физических проблем АН СССР.
139
сравнивает такую ситуацию с картезианской физикой, ко­
торая нуждалась в множестве гипотетических подпорок, и
с системой Птолемея, с гипотетическими эпициклами, по
поводу которых Альфонс Кастильский еще в XIII в. гово­
рил: «Если бы бог посоветовался со мной, когда он созда­
вал Вселенную, я посоветовал бы нечто, несколько лучшее
и более простое» 56. Речь идет о выходе из такой гетероген­
ности, о единой картине мира. Может ли квантовая меха­
ника претендовать на роль такой картины? Можно ли счи­
тать квантовомеханическое описание физической реальности
полным? (Так назвали свои дискуссионные статьи Эйнштейн,
Розен и Подольский и, с другой стороны, Бор). Эйнштейн
и другие «ворчуны» ответили на этот вопрос отрица­
тельно; сторонники «копенгагенской версии» — положи­
тельно. Сейчас, в конце века, возникают некоторые сомне­
ния относительно обоих ответов. Возможно ли вообще пол­
ное описание реальности, не только в части деталей, но и
в части фундаментальных основ, не является ли такое опи­
сание идеалом, к которому наука необратимо идет? Вместе
с тем яснее становится различие между «воинствующим
детерминизмом», меняющим свои формы, и «торжествую­
щим детерминизмом», претендующим на полную достовер­
ность логически построенной картины мира. Становится яс­
нее и значение необратимости космического процесса для
утверждения детерминизма. «Описание реальности» озна­
чает пространственно-временное описание мира в целом.
Слова «полное описание физической реальности» могут не
означать окончательного решения, но они требуют «полно­
ты» в смысле охвата Космоса, макрокосма и микрокосма
единым представлением. И тут коллизия: в классической
картине мира макрокосмические процессы идут с некото­
рым необратимым направлением (возрастание энтропии), а
Космос и микрокосм остаются во власти обратимости, т. е.
тождества, возможности возврата времени, столь наглядно
демонстрируемого в механике. Подлинный, «событийный»
и развивающийся, детерминизм невозможен без различия
«раньше» и «позже», без необратимого времени. Релятиви­
стская физика была возвращением необратимого времени
в Космос. А квантовая механика? Возвратила ли она необ­
ратимое время в микромир? Интуиция требует такого воз­
врата. И тут появляются «скрытые параметры». Но под ни­
ми понимают чаще всего наличие строго детерминирован56 Ьоскак, О. ЬЧггеуегаЫШё еп рЬуз1*дие.— Ви11. сГМогтаНоп ёеэ 1п£ётеигв. Р., 1979, р. 4.
140
ных (в духе «торжествующего детерминизма») субкванто­
вых процессов. В этом случае микромир остается обрати­
мым, здесь исчезает внесенная квантовой механикой веро­
ятность, статистичность, неоднозначность, переходящая в
однозначность дополнительных динамических переменных.
Поэтому принципиально ,новой идеей мне кажется понятие
стрелы времена в микропроцессах или «скрытой необрати­
мости», которой в основном посвящена указанная выше
статья Лошака о необратимости в физике, особенно пара­
граф «Необратимость явная и необратимость скрытая» 57.
В отличие от строго детерминированных «скрытых пара­
метров» (исключающих время, подобно классической ме­
ханике, вспомним Мейерсона: тождество причины и след­
ствия уничтожает различие между «раньше» и «позже»),
речь идет об углублении статистики и вероятности в суб­
квантовый мир. Таково, например, предположение о дви­
жении частицы на световом конусе, как о ряде трансмута­
ций в клетках дискретного пространства-времени. Это не
только не противоречит собственно квантовой необратимо­
сти («явной»!) — некоммутативности взаимодействий ча­
стицы с «прибором», но и не наталкивается на известные
возражения фон Неймана против классически детермини­
рованных «скрытых параметров» 58. Конечно, при этом само
понятие необратимости теряет свой классический «энтро­
пийный» характер: необратимым представляется не ниве­
лировка мироздания, а его усложнение, которое может
быть отнесено не только к Космосу и макрокосмическому
миру, но и к микрокосму. При таком взгляде на необрати­
мость релятивистская причинность, требующая временного
интервала между отправлением и приемом сигнала, стано­
вится, как об этом говорил Леон Розенфельд, применимым
к атомным и субатомным процессам 59.
Таким образом, «скрытые параметры необратимости»
не приводят к отрицанию вероятностного характера кван­
товой механики, как бы далеко мы ни продвигались в глубь
пространства-времени, в «субквантовый мир» и как бы ра­
дикально ни был снят парадокс бесконечных энергий при
таком продвижении.
57 Ibid., р. 9— 11.
58 См.: Neumann /. Matematische Grundlagen der Quantenmechanik. В.,
1932, S. 167—171; Борн М. Физика в жизни моего поколения. М., 1963,
с. 237.
59 См.: Brillouin L., Rosenfeld L. Note complémentaire: Revue de Méta*
phisique et de Morale. P., 1962, p. 597.
Ш
Иллюстрацией такого прогноза может служить квазифизическая гипотеза квантового пространства-времени на све­
товом конусе. Она остается квазифизической, поскольку
речь идет не о физической констатации, хотя бы еще недо­
сказанной в достаточной мере, а об историко-физическом
прогнозе. Напомним о ее основных посылках. Частица ре­
генерирует в соседней минимальной клетке пространствавремени, так что при отсутствии импульса, т. е. при равно­
вероятности пространственно-временных сдвигов она оста­
ется на месте, а в случае неравенства вероятностей ее ско­
рость различна, но не превышает скорости света. Таким об­
разом, отдаленные друг от друга пространство и время ока­
зываются, как говорил Минковский, тенями, а реальность,
т. е. движение тождественной себе частицы, оказывается
непрерывным процессом, зависящим от соотношения веро­
ятностей; и даже покой частицы — это также пространст­
венно-временное событие, вытекающее из равенства вероят­
ностей. Иначе говоря, движение тождественного себе ‫׳‬тела
остается вероятностным, как бы далеко мы ни шли к беско­
нечно малому, апории Зенона оказываются апориями не
элейской неподвижности, а апориями движения, приводя­
щими к понятию вероятности. Вероятность в данном случае
определяет движение — даже нулевое (равенство вероят­
ностей) и становится выражением того, что в атомных мас­
штабах проявляется как соотношение неопределенности.
Это соотношение вытекает из основной коллизии бытия и
познания: чтобы обнаружить местоположение тела, нужен
неподвижный масштаб, а чтобы обнаружить движение, ну­
жен подвижный масштаб — иной классический прибор.
Поэтому детерминизм вовременнбго бытия неотделим от
в ероятности и «скрытые параметры» не отвечают, а обосновывают микростатичность бытия; их существование де­
монстрирует идеальный характер детерминизма, его необ­
ратимое усложнение. Сам термин «скрытые параметры»
вполне законен. Наука неисчерпаема, она всегда, открыв
новые параметры, оказывается перед еще более новыми и
в этом смысле скрытыми. Дискуссионная проблема состоит
в ином: можем ли мы на таком пути найти такие парамет­
ры, как положение, импульс, время, энергию, исключить ве­
роятность и, таким образом, перейти к «полному», т. е. ис­
черпавшему себя детерминизму. Речь идет о прогнозе,
именно поэтому тут уместен переход к квазифизическим ги­
потезам, достоверно описывающим не мир, а лишь более
или менее вероятные тенденции его познания. Это сочета­
ние слов; «достоверность вероятности» — означает, что мы
142
нс всегда знаем с полной достоверностью значение волно­
вой функции и никогда не будем знать с достоверностью
значений сопряженных переменных. Слово «никогда» сле­
дует принимать, конечно, только в той мере, в какой мы
можем предвидеть будущее, а такая мера характеризует не
будущее, а настоящее. Идеалы науки всегда — идеалы со­
временной науки. В их число входит идеал детерминизма,
идеал каузального объяснения мира. Сущность динамиче­
ского детерминизма determinismus militans состоит в том,
что он всегда сохраняет перспективу дальнейшего постиже­
ния реальности и никогда не может лишить бытие его не­
отъемлемого атрибута — становления. Перед нами не гра­
ница познания: Ignorabimus!, а его безграничность: Cognoscemus! Такое сближение бесконечности познания с бес­
конечностью мира — существенная сторона «нового синте­
за» природы и человека.
Подойдем к вопросу о детерминизме и «параметрах не­
обратимости» в микромире с точки зрения le temps retrou­
vé. XIX в. не обрел его в полной мере. Необратимость вре­
мени в термодинамике вытекала из массовых процессов,
составленных из обратимых событий. Эйнштейн был прав,
когда предложил сфотографировать все движения броунов­
ской частицы и убедиться, что эти фотографии, разложен­
ные в ряд, никак не демонстрируют диссимметрию времени.
Дарвинизм был теорией необратимого развития видов —
массового процесса, необратимость онтогенеза была оче­
видной, но при переходе к филогенезу изменчивость, нетождественность, неповторимость была постулатом, она не
влючала представлений о необратимых микропроцессах.
Вероятность противостояла детерминизму и разделила с
ним мир, оставив ему индивидуальные микропроцессы.
Квантовая механика была началом нового синтеза детер­
минизма и вероятности. Эйнштейн выступал против кван­
товой механики, потому что она была только началом та­
кого синтеза. Сейчас уже можно видеть, как сильно прод­
винулся этот синтез во второй половине столетия. Можно
ли зарегистрировать причинную связь в бесконечно малом
пространстве (или, в случае квантованного пространства,
в его элементарной ячейке)? Можно ли таким образом пре­
вратить пребывание в каузальное событие как элемент не­
обратимого времени? Только в том случае, если мы пере­
ходим от тривиальной себетождественности пребывания к
нетривиальной себетождественности движения, если мы
вводим время, нетождественность, различие в само поня­
тие пребывания, если мы будем исходить из апорий движе143
ния в самом определении пребывания. Пребывание в по­
кое— чисто пространственное понятие, еще не реализовав­
шее переход к пространственно-временному событию, ис­
ключает понятие причины. На помощь приходит понятие
вероятности. В нем, в этом столь противоречивом и имен­
но поэтому столь важном понятии соединяются и настоя­
щее мгновение и следующее за ним отличное от него
мгновение, соединяются «теперь» и «позже», без чего, как
показал Мейерсон, причинность уничтожает время, а с ним
и само бытие, вопреки элейской тождественности бытия и
покоя. Вероятность это определение сейчас, она существует
в данный момент, но это — вероятность последующего со­
бытия. Она соединяет данное событие с последующим, т. е.
демонстрирует точечно-мгновенный детерминизм; «собы­
тийный» детерминизм, который реализуется в эксперименте.
Понятие эксперимента связано с вопросом о вероятности,
эксперимент — это превращение вопроса в ответ, вероятно­
сти в достоверность, превращение, невозможное без поня­
тий вопроса и вероятности. Понятия неопределенности (во­
проса, вероятности) и определенности (ответа, достовер­
ности) неразделимы.
Эксперимент это взаимодействие тел. Поэтому это са­
мое синэнергетическое решение апории бытия и станов­
ления. И, неожиданным образом, такое решение переносит
нас из области физики и ее философии в область истории и
гносеологической природы самого понятия причинности,
которое вопреки Юму мы находим в самой эмпирии, но
только тогда, когда сама эмпирия неотделима от воздей­
ствия на природу, т. е. от труда. К этой стороне дела мы
еще вернемся.
*
*
*
Подводя итог тому, что говорилось о «воинствующем де­
терминизме», об определении науки как необратимого
стремящегося к идеалу, уходящего в бесконечность кау­
зального понимания мира, следует вернуться к соотноше­
нию понятий «детерминизм», «бытие» и «становление» и, в
связи с этим, к вновь найденному неклассической наукой
понятию времени. Речь идет о выраженном уже в гераклито-элейской коллизии ряде апорий бытия и становления, о
решении этих апорий. Слово решение означает здесь не
конец, а бесконечно продолжающееся решение, включение
самого понятия апории в познание, в объединение понятий
познания и решения апорий. Такое объединение означает
познание реального, объективного бытия, неотделимых друг
144
от друга пространства и времени, т. е. движения материи,
движения как объективной апории.
Движение решает (в таком динамическом смысле) апо­
рию бытия и небытия, включая небытие в бытие, которое
уходит от гегелевского тождества «чистого бытия» и «нич­
то», оказывается становлением, тем, что существует, и в
то же время не существует в каждой точке и в каждое
мгновение. Гегель включил это противоречие в бытие, но
он лишил его протяженности, отнеся противоречие к абсо­
лютному духу. Наука XIX в. вернулась к Спинозе, она
вернула бытию атрибут протяженности. Но она отняла у
нее атрибут времени. Время — это лейбницево мгновение,
отягощенное прошлым и чреватое будущим. Но классичес­
кая наука не могла выйти из апории: прошлое — это то,
чего уже нет, будущее — чего еще нет, настоящее — нулевая
грань между небытием в прошлом и небытием в будущем.
Не могла, несмотря на второе начало термодинамики, на
космогонию, на эволюционную биологию, потому что меха­
ническое движение — основа научной картины мира — оста­
валось обратимым и направления от настоящего к прошло­
му и к будущему казались эквивалентными. Детерминизм
Лапласа и демон Лапласа, как его выражение, выводил
целиком будущее из настоящего, а настоящее из прошлого.
Между тем реальное бытие настоящего требует, чтобы
прошлое, которым, согласно Лейбницу, оно отягощено, и
будущее, которым оно чревато, было бы различным.
Положение изменилось уже в первой половине XX века,
когда Эйнштейн перешел к четырехмерному представле­
нию о мире и отринул вневременные каузальные связи,
ограничив их световым конусом. Но это оказалось проло­
гом учения о неравновесных термодинамических процессах,
развития квантовой механики, астрофизики, биофизики —
всего, что дала второй половине века концепция необрати­
мого времени. Здесь спинозовская natura naturans не толь­
ко была отождествлена с гетерогенной natura naturata в
пространстве, но и с гетерогенным временем. Но учение о
гетерогенном времени это и есть детерминизм, достигший
новой формы в наше время и видящий перед собой беско­
нечное поле дальнейших трансмутаций, решающих и моди­
фицирующих апории бытия.
м и крокосм
и космос
Новая атомистика. Затруднения релятивистского детермини­
зма в Микрокосме. Астрофизическая революция. Черные дыры.
Фридмоны. Big Bang. Causa libera. Онтологизация математики
'Наука XX в. обладает сравнительно точными хронологиче­
скими рамками, почти совпадающими с началом и концом
столетия. За несколько лет до его начала была открыта
радиоактивность, в 1900 г.— теория квантов, в 1905 г.—
теория относительности. Можно думать, что примерно та­
ким же в хронологическом отношении будет конец столе­
тия; никогда еще наука не переживала такого острого ощу­
щения надвигающихся радикальных перемен, которые
будут началом нового периода. Попробуем проследить, как
изменились в течение XX в. самые основные представле­
ния о мире, с которых и началась наука два с половиной —
три тысячелетия тому назад. Таковы представления обо
Всем, о Космосе в целом, и затем представления о Микро­
косме, о мельчайших элементах мироздания, о его конти­
нуальной или атомистической структуре. Самым важным
итогом науки XX в. было слияние этих двух фундаменталь­
ных проблем — Космоса и Микрокосма. Вместе с тем про­
изошло слияние континуального и атомистического аспек­
та в понимании Микрокосма. С этого мы и начнем. Но рань­
ше— замечание о еще одной хрологической черте науки
XX в. Середина столетия довольно отчетливо разделяет
два периода. Во второй половине века не было таких фун­
даментальных открытий, как квантовая механика или тео­
рия относительности, но произошла очень радикальная
смена стиля и содержания прикладной физики и началась
научно-техническая революция, которая оказала сущест­
венное воздействие и на эффект науки и на ее общие прин­
ципы.
В этой книге нет отраслевых очерков, речь идет о ха­
рактерных чертах науки XX в. в целом. Здесь нет и отрас­
левого очерка о физике, но по отношению к ней положение
несколько сложнее. Физика XX в., особенно его второй
половины, несколько приблизилась к аристотелевой Physis,
т. е. к мировоззрению, ищущему естественные причины всех
явлений природы. Физика осталась отраслью науки и
вместе с тем стала межотраслевой дисциплиной, изучаю­
146
щей пространство, время, движение, вещество, начиная с
наибольшего, со Вселенной, кончая наименьшим — элемен­
тарными частицами и включая наисложнейшее — жизнь и
сознание.
В физике XX в. начался, как уже сказано, в конце XIX в.
открытием радиоактивности. Но для коллизии континуума
п атомистики он начался теорией Планка и вскоре совпав­
шим во времени с теорией относительности открытием дис­
кретности электромагнитного поля. В сущности это откры­
тие Эйнштейна было открытием единства волнового поля и
частиц и соответственно было переносом поля в число ис­
ходных понятий картины мира. В этом отношении теория
фотонов, из которых состоит электромагнитное поле, и
теория относительности являются частями одного и того
же преобразования картины мира. Они были финалом ос­
новной коллизии физики XIX в., в которой Эйнштейн раз­
личал «программу Ньютона» и «программу Максвелла».
Первая основана на допущении, что все в мире — это дви­
жение и взаимодействие дискретных тел. В XIX в. появи­
лась другая идея, лежавшая в основе «программы Макс­
велла», объяснявшая поведение тел существованием
электромагнитного поля. Однако это электромагнитное поле
физика заполнила эфиром. Его устранение — специальная
теория относительности — оставило в картине мира только
тела и пустоту. Но уже в это время Эйнштейн задумывал­
ся на заполнении пространства полем, которое имеет ато­
мистическую структуру. Впоследствии, возвращаясь к это­
му периоду, Эйнштейн писал:
«Если посмотреть на эту фазу развития теории крити­
чески, то прежде всего бросается в глаза ее двойственность,
состоящая в том, что материальная точка в ньютоновом
смысле и поле, как континуум, употребляются рядом в ка­
честве элементарных понятий. Кинетическая энергия и
энергия поля представляются как принципиально разные
вещи. Это кажется тем более ^неудовлетворительным, что
согласно теории Максвелла магнитное поле движущегося
электрического заряда представляло инерцию. Почему же
не всю инерцию? Тогда имелась бы только энергия поля и
частица была бы лишь областью особенно большой плотно­
сти этой энергии поля. Тогда можно было бы надеяться, что
понятие материальной точки вместе с уравнениями движе­
ния частицы может быть выведено из уравнений поля, и
мешающая двойственность была бы устранена. Г.-А. Лоренц
это прекрасно понимал. Но уравнения Максвелла не позво­
ляли установить условия равновесия электричества, со‫־‬
147
ставляющего одну частицу. Только другие, нелинейные
уравнения поля могли бы, может быть, это сделать. Одна­
ко еще не было метода, который бы позволил находить та­
кие уравнения, не вдаваясь в самый авантюрный произвол/
Во всяком случае, можно было надеяться найти новую,
надежную основу для всей физики, продвигаясь шаг за ша­
гом по пути, столь успешно намеченному Фарадеем и Макс­
веллом» 1.
Концепция Эйнштейна — дискретность электромагнит­
ного поля — встретилась почти через четверть века с обрат­
ной концепцией — континуальностью электрона. В 1923 г.
Луи де Бройль нашел, что движение электрона связано с
волновым процессом — с «волнами материи». Эти два от­
крытия— фотон и «волны материи» были в известном смыс­
ле концом классической и началом неклассической атоми­
стики. Исторически эти открытия были источником неклас­
сического детерминизма, иначе говоря, событиями не толь­
ко истории физики, но и истории познания в целом. Перво­
начально электрон рассматривали как дискретный шарик,
отобравший у атома роль наименьшего звена классической
иерархии дискретных частей вещества. Теперь нам ясно,
что электрон, как и фотон, начал серию открытий, присво­
ивших неклассическому «атому» — элементарной частице—
самые парадоксальные свойства (вплоть, заметим, забегая
вперед,— до отождествления элементарной частицы с Ме­
тагалактикой).
Волновая механика де Бройля, как и серия других ве­
ликих открытий 20‫־‬х гг., была ответом на фундаменталь­
ный вопрос, поставленный моделью атома Бора, выдвинутой
в 1913 г. Это — модель, в которой электрон вращается
вокруг атомного ядра и, переходя с одной «разрешенной»
орбиты на другую, вызывает излучение кванта энергии.
С той точки зрения, с которой здесь рассматриваются от­
крытия ^начала XX в., интересен тот несомненный неклас­
сический интуитивный идеал, который вел Бора к указанной
квантовой модели. Бор говорил об этом: «Моя собственная
точка зрения, как я изложил ее в лекции на заседании
Датского физического общества в октябре 1913 г., состоя­
ла в^следующем: радикальный отход от привычных требо­
ваний к физическому объяснению, содержащийся в кван­
товых постулатах, уже сам по себе при надлежащем под­
ходе оставляет достаточный простор для возможности объ­
1 Эйнштейн А. Собр. науч. тр. М., 1967, т. 4, с. 271—272.
148
единения выдвинутых предположений в логически согла­
сованную схему»2.
В этом именно и состоит неклассическая интуиция:
парадоксальная схема обещает новое объединение частных
концепций, их новое внутреннее совершенство.
Приведем еще выдержку из письма Резерфорда Бору о
его модели атома. Речь идет о том, что эта модель наруша­
ет детерминизм, каузальное обоснование поведения элект­
рона при излучении.
«Ваши мысли относительно причин возникновения спект­
ра водорода,— писал Резерфорд Бору,— очень остроумны
и представляются хорошо продуманными. Однако сочета­
ние идей Планка со старой механикой создает значитель­
ные трудности для понимания того, что же все-таки явля­
ется основой такого рассмотрения. Я обнаружил серьез­
ное затруднение в связи с Вашей гипотезой, в котором Вы,
без сомнения, полностью отдаете себе отчет; оно состоит в
следующем: как может знать электрон, с какой частотой
он должен колебаться, когда он переходит из одного ста­
ционарного состояния ,в другое? Мне кажется,, что Вы вы­
нуждены предположить, что электрон знает заблаговре­
менно, где он собирается остановиться»3.
Ретроспективно мы видим, в чем тут дело. Модель ато­
ма Бора противоречит классическому детерминизму. Десять
лет спустя, в 20-е годы, волновая и квантовая механика
нашли закономерности перехода с одной «разрешенной»
орбиты на другую. Но это были закономерности неклас­
сического детерминизма. Что же касается интуитивного
характера догадки Бора, то Эйнштейн указал на нее в
своих автобиографических заметках в связи с воспомина­
ниями о своих работах по излучению.
«Это было так, точно из под ног ушла земля и нигде не
было видно твердой почвы, на которой можно было бы
строить. Мне всегда казалось чудом, что этой колеблющей­
ся и полной противоречий основы оказалось достаточно,
чтобы позволить Бору — человеку с гениальной интуицией
и тонким чутьем — найти главнейшие законы спектральных
линий и электронных оболочек атомов, включая их значе­
ние для химии. Это кажется мне чудом и теперь. Это — наи­
высшая музыкальность в области мысли»4.
2 Бор Н. Воспоминания о Резерфорде — основоположнике
о ядре.— Успехи физ. наук, 1963, 80, вып. 2, с. 224.
3 Там же, с. 223.
щЭйнштейн А. Собр. науч. тр., т. 4, с. 275.
149
науки
Если бы даже Эйнштейн ничего больше не писал о
научной интуиции (а писал он о ней много), то приведен­
ного отрывка было бы достаточно для констатации интуи­
тивного характера того, что он назвал внутренним совер­
шенством физической теории, и для распространения этой
констатации на науку в целом.
Об интуитивных поисках внутреннего совершенства но­
вых представлений о структуре и излучении атома гово­
рил и Н. Бор, вспоминая работы Паули, в особенности его
принцип запрета, позволивший построить общую концепцию
атомов различных элементов.
«В те годы всеобъемлющие методы квантовой физики
еще не были созданы и интерпретация экспериментальных
данных основывалась главным образом на принципе клас­
сического описания до предельной степени, совместимой с
индивидуальностью атомных процессов. Такая эмпиричес­
кая процедура позволила более или менее последовательно
использовать спектральные данные для того, чтобы полу­
чить картину связывания электронов в атомах, и в частно­
сти найти первый подход к интерпретации взаимоотноше­
ний между физическими и химическими свойствами эле­
ментов.
Я живо вспоминаю дискуссии с Паули, в которых он
выражал свою неудовлетворенность слабостью аргумента­
ции, на которой основывалась попытка объяснить особую
стабильность замкнутых электронных оболочек, имеющую
столь фундаментальное значение для объяснения перио­
дичности в свойствах элементов, расположенных в соот­
ветствии с зарядом их ядер. Обоснованность его замеча­
ний самым поразительным образом была доказана неустан­
ными работами Паули в последующие годы, завершивши­
мися открытием принципа запрета, выражающего фунда­
ментальное свойство систем тождественных частиц, для
которого, как и для самого кванта действия, классическая
физика не имеет аналога»5.
Десятилетие между моделью атома Бора и квантовой
механикой середины 20-х годов было временем напряжен­
ных поисков внутреннего совершенства новых идей, поисков
общего принципа, из которого могли быть выведены «раз­
решенные» орбиты модели Бора и все другие понятия новой
атомистики. История квантовой механики, начиная с ее
создания, была историей корпускулярно-континуального
5 Теоретическая физика 20 века. М., 1962, с. 8.
150
дуализма как внутреннего совершенства этой новой атоми­
стики. Вслед за де Бройлем был сделан новый шаг в сто­
рону континуализации частицы, очень быстро приведший
к дуалистической трактовке проблемы. В 1925 г. Шредингер ввел в физику носящее его имя уравнение для волновой
функции, позволяющее узнать состояние системы, если из­
вестно ее начальное состояние. Таким образом могло воз­
никнуть представление о континуальном процессе как ос­
нове движения частицы. Но так могло казаться только до
тех пор, пока речь шла об одной частице. Когда же перед
нами две и больше частиц, волны-движутся в многомерном
пространстве.
Могут ли многомерные волны допускать непосредствен­
ную физическую интерпретацию?
Ответ на этот вопрос зависит от смысла, который при­
дается слову «непосредственная». Этот смысл эволюциони­
рует. Непосредственная физическая интерпретация трех­
мерного пространства была связана с абсолютным прост­
ранством, фигурирующим в механике Ньютона в качестве
причины подъема краев воды во вращающемся ведре.
В релятивистской механике трехмерное пространство фигу­
рирует в каузальных связях вместе с временем. Эта связь
с временем, иначе говоря, релятивистская каузальная связь,
имеет непосредственную физическую интерпретацию. В тер­
модинамике и электродинамике существует многомерное и
даже бесконечномерное пространство, фигурирующее в
каузальных соотношениях. Поэтому многомерный харак­
тер волнового уравнения Шредингера означает не отказ от
его физической интерпретации, а ее усложнение. Такая
новая, усложненная интерпретация, новая форма детерми­
низма в микромире была создана в 1925—1926 гг. и полу­
чила название матричной механики. Гейзенберг ввел в
теорию излучения атома так называемые матрицы, т. е.
вертикально-горизонтальные таблицы, где диагональные
члены соответствуют стационарным состояниям атома, а
остальные — переходам от одного стационарного состоя­
ния к другому. Не будем останавливаться на чисто мате­
матической стороне дела. Проблема состояла в том, чтобы
раскрыть физический смысл такой записи и найти ее связь
с уравнением Шредингера. В конце 1925 г. Паули писал
Кронигу:
«Механика Гейзенберга снова вернула мне радость
жизни и надежду. Хотя она и не дает решения загадки, но
я верю, что теперь снова можно продвигаться вперед.
Прежде всего надо освободить механику Гейзенберга от
151
гёттингенской формальной оболочки учености, чтобы луч­
ше раскрыть ее физическое содержание»6.
«Физическое содержание», о котором говорил здесь
Паули, это псевдоним (один из псевдонимов?) того, что
четверть века спустя Эйнштейн назвал внутренним совер­
шенством,— единый общий принцип, из которого следуют
экспериментально подтверждаемые частные результаты.
Таким физическим содержанием послужил принцип неоп­
ределенности— гейзенберговские соотношения между точ­
ностью соизмерений сопряженных динамических перемен­
ных— координат и импульсов, времени и энергии. Увеличе­
ние точности одной из сопряженных переменных приводит
к растущей неопределенности другой переменной. Речь
идет об измерении, о метрических ситуациях. Нужно под­
черкнуть, что принцип неопределенности имеет свою пози­
тивную сторону: за счет неопределенности сопряженной пе­
ременной данная переменная может быть определена с
любой степенью точности. Отсюда видно, что принцип не­
определенности представляет собой очень отчетливую ил­
люстрацию поступательного развития детерминизма. Изме­
рение динамической переменной — метрическое выражение
детерминизма — неотделимо от понятия неопределенности,
вероятности, статистичности. Но квантовая механика опи­
рается на еще более общий принцип, относящийся к логи­
ческим основам физики, к неизбывной коллизии различных
логических норм.
Боровский принцип дополнительности корпускулярного
и волнового аспектов вводит такую коллизию логических
норм. С точки зрения эволюции детерминизма принцип до­
полнительности имеет следующую логическую структуру.
Квантовый объект, частица вступает во взаимодействие с
некоторым классическим прибором. Этот прибор позволяет
как угодно точно измерить данную динамическую перемен­
ную, например положение частицы в данный момент. Сам
прибор рассматривается как тело, для которого не сущест­
вует корпускулярно-волнового дуализма. Иначе говоря,
здесь — чисто детерминистская концепция. Но другая дина­
мическая переменная определяется при взаимодействии с
другим прибором, также классическим, также выведенным
за пределы корпускулярно-волнового дуализма. Бор посто­
янно подчеркивал фундаментальную роль тел, освобож­
денных от квантовой, корпускулярно-волновой детализации.
6 Там же, с. 37.
152
Он называл систему понятий, связанных с таким классиче­
ским либерализмом, «обыкновенным языком».
«Для того,— писал Бор,— чтобы исследование рас­
ширяло и углубляло наши общие познания, очевидно, нуж­
но потребовать, чтобы при описании наблюдений, конструк­
ций и способов управления аппаратурой, необходимом для
однозначного определения экспериментальных условий,
можно было бы пользоваться обыкновенным языком. В ре­
альных физических исследованиях это требование с избыт­
ком удовлетворяется указанием экспериментальных уст­
ройств, в которых используются, например, такие приспо­
собления, как диафрагма и фотографические пластинки,
настолько большие и тяжелые, что все манипуляции с ними
могут быть описаны в терминах классической физики, хотя,
конечно, свойства вещества, из которого изготовлены инст­
рументы (а также и наши собственные тела), существен­
ным образом зависят от строения и стабильности входя­
щих в них атомных систем, отвергающих подобное описа­
ние» \
В приведенном отрывке говорится о диафрагмах, пла­
стинках и т. п., но по существу здесь изложена крайне об­
щая идея включения понятия взаимодействия в понятие
детерминизма. «Описание обычных явлений заведомо пред­
полагает неограниченную делимость хода явления в прост­
ранстве и времени и возможность связи всех его ступеней
в неразрывную цепь на языке причины и следствия. В ко­
нечном счете эта точка зрения опирается на тонкость наших
чувств, хотя нашим чувствам для познания требуется вза­
имодействие с изучаемым объектом, но столь незначитель­
ное, что в обычных условиях оно не оказывает заметного
влияния на ход явлений. В схеме классической физики та­
кое положение вещей находит свое идеализированное вы­
ражение в предположении, что взаимодействием между
объектом и прибором, с помощью которого производится
наблюдение, можно пренебречь или что, по крайней мере,
его можно скомпенсировать» \ Это — одно из самых глу­
боких и блестящих изложений каузального кредо квантовой
механики. Возможность связи всех ступеней пространствен­
но-временного явления «в неразрывную цепь на языке при­
чины и следствия»! Для такой возможности нужно как-то
ограничить эффект взаимодействия данного явления с дру­
гими. Невольно вспоминается замечание Шиллера о Гете,78
7 Бор Н. Воспоминания о Резерфорде — основоположнике науки о
ядре.— Успехи физ. наук, с. 238.
8 Там же, с. 238—239.
153
последний не забывал об игнорируемых «поперечных при­
чинах», игнорируемых, чтобы можно было понять «верти­
кальную причину». Вспоминается, впрочем, и вся многове­
ковая история детерминизма и его входа в круг более слож­
ной и общей формы.
В случае квантовой механики платой за такой вход
было представление о волновой функции в уравнении Шредингера как о мере вероятности встречи с частицей в дан­
ной точке пространства в данный момент. Квадрат модуля
этой функции равен подобной вероятности. Такова кон­
цепция Борна. Он не отходит от атомистики, как это делает
Шредингер.
«Я думаю, — пишет Борн, говоря о волновых свойствах
квантовых объектов,— что, несмотря на эти особенности,
все же нельзя отказываться от концепции частиц. Как я уже
говорил, для вычислений физика-теоретика весь этот
спорный вопрос является почти несущественным. Но если
он хочет сопоставить свои результаты с экспериментальны­
ми фактами, он должен описать их в терминах физическо­
го аппарата. Последний состоит из твердых тел, а не из
волн. Таким образом, в любом случае, даже если бы опи­
сание физических фактов было возможно исключитель­
но на основе волнового представления, все же в известном
пункте должен совершаться переход к обычным твердым
телам. Но законы, управляющие движением этих реальных
тел, несомненно, являются законами механики Ньютона.
Таким образом, волновая теория необходимо должна рас­
полагать средствами для перевода ее результатов на язык
механики обычных тел. Если это делается систематически,
то связующим звеном является матричная механика или
одно из ее обобщений. Во всяком случае, я не вижу, как
можно избежать этого перехода от волновой механики к
обычной механике твердых тел»9.
По-видимому, концепция волновой функции как вероят­
ности находится на линии необратимого развития науки,
причем (что, может быть, уже не так бесспорно) на линии
необратимой эволюции и бесконечного усложнения детер­
минизма. Последняя исключает и возврат к классическому
детерминизму и замену детерминизма индетерминизмом.
Возврат к классическому детерминизму подчас связывают
с надеждами на скрытые параметры. Приведем выдержку
из книги фон Неймана о математических основах кванто­
вой механики.
9 Борн М. Физика в жизни моего поколения. М., 1963, с. 257.
154
«На самом деле волновая функция ф вовсе не определяет
состояния во всех деталях, напротив, чтобы узнать его пол­
ностью, необходимо задать дополнительные числа. Иными
словами, у системы, помимо ф, имеются еще и другие ха­
рактеризующие ее параметры или координаты; будь все
они известны, мы могли бы указать значения всех физиче­
ских величин точно и определенно; напротив, с одной ф,
точно так же как в классической механике на основе лишь
некоторых из ф, возможны только статистические утвер­
ждения. Такое понимание — это, конечно, гипотеза, попыт­
ка, ценность которой зависит от того, удастся ли в самом
деле найти дополнительные координаты, добавляющиеся к
ф, и построить с их помощью причинную теорию, находя­
щуюся в согласии с опытом и приводящую при задании
одной только ф (и усреднении по остальным координатам)
снова к статистическим утверждениям квантовой механи­
ки. Обычно эти гипотетические дополнительные координа­
ты называют «скрытыми параметрами» или «скрытыми
координатами», так как они должны были бы играть скры­
тую роль в сравнении с волновой функцией ф, которая
только и раскрыта в настоящее время»10*
Эта идея скрытых параметров, по мнению фон Неймана,
как и по мнению большинства физиков, противоречит
экспериментально установленным устоям квантовой меха­
ники. Гейзенберг отрицал такую идею, исходя из необходи­
мости классических понятий для научной картины мира 11.
Это — существенное для проблемы детерминизма как идеа­
ла науки замечание. В связи с ним следует сказать, что
необходимость классических понятий — это необходимость
детерминизма, но, как уже было сказано, не «торжествую­
щего детерминизма», а «воинствующего детерминизма».
Новым этапом в развитии теории микромира и нача­
лом тенденций, которые приобрели более значительный
размах и определили основные черты второй половины сто­
летия, было создание квантово-релятивистской атомисти­
ки, которая отошла еще дальше, чем квантовая, от класси­
ческой. Нерелятивистская квантовая теория не могла опи­
сать эффекты, существенные для процессов с высокими
энергиями. Она не могла также описывать взаимодействие
вещества с излучением, не переносила квантовые принципы
на компоненты напряженности электрического и магнит­
10 Нейман И. фон. Математические основы квантовой механики. М.,
1964, с. 187.
Гейзенберг В. Философские проблемы атомной физики. М., 1953
с. 34—36.
155
ного полей. Одним из результатов некоторого, найденного
в 30‫־‬е годы, релятивистского волнового уравнения и кван­
товой электродинамики было фундаментальное изменение
характера каузальных связей, рассматриваемых в микро­
мире, причем изменение в направлении, обозначившемся
во всей истории науки, начиная с античной.
Релятивистское волновое уравнение, написанное Дира­
ком, приводило к выводу о существовании состояний ча­
стицы, когда она имеет отрицательное значение энергии.
Объяснение такого парадоксального вывода — одна из наи­
более интересных страниц истории физики, да и не только
физики — включило в научный обиход крайне неожидан­
ные повороты мысли. Но решение содержало крайне суще­
ственное для логики науки и для научной интуиции поня­
тие. Такое решение состояло в констатации существования
двух родов частиц — электрона и противоположного по за­
ряду, т. е. положительного, и равного по массе позитрона.
Это было началом представления об античастицах и об
антимирах.
Электроны и позитроны порождаются парами из фото­
нов. В свою очередь, электронно-позитронная пара может
превратиться в один или несколько фотонов. Дальнейшее
развитие физики превратило эту сравнительно частную
констатацию порождения и уничтожения электронно-пози­
тронных пар и фотонов в исток нового физического миро­
воззрения, основанного на понятиях трансмутации частиц.
В начале XX в. сложилась модель атома, в которой фи­
гурировали только заряженные частицы, вещество казалось
соединением электронов и положительно заряженных про­
тонов. Концепция электричества как единого субстрата
явлений микромира, казалось, господствовала в атомисти­
ке. Господствовала короткое время — до начала 30-х годов,
когда нейтральные частицы, фигурировавшие в моделях
атомов, перестали считаться нейтрализующими один дру­
гого электрическими зарядами и оказались нейтральными
элементарными частицами — нейтронами. Это сразу же из­
менило направление поисков единой каузальной картины
мира. Речь уже шла не только о единстве гравитационного
и электромагнитного полей, а о единстве всех полей и, со­
ответственно, всех частиц. Совпадение этих идеалов —
поисков единства полей и частиц также вытекало из экспе­
риментов с нейтронами: в 1936 г. была обнаружена их де­
фракция и тем самым продемонстрирована корпускулярно­
волновая природа новых частиц. Глагол «вытекало» не обо­
значает простой логической дедукции: дифракция нейтро­
156
нов была связана с идеей общего корпускулярно-волнового
дуализма некоторым интуитивным ходом мышления.
Первая треть XX в. характеризовалась дополнением,
модификацией, усложнением классических понятий, усло­
виями перевода новых представлений на то, что Бор назы­
вал «обыкновенным языком». Описание мысленного или
реального прохождения частицы через экран казалось не­
посредственным гносеологическим тезисом, демонстрацией
новых логических норм. В то время были уже найдены
новые эталоны внутреннего совершенства и новый резуль­
тат внешнего оправдания казался прямым логическим вы­
водом из испытавшего эволюцию нового определения де­
терминизма. В целом в науке сохранялся и искал условий
своего применения «обыкновенный язык науки». Он сохра­
няется и сейчас, положение изменилось, словарный запас
«обыкновенного языка» пополняется почти с каждым
крупным открытием и описание принципиально нового
эксперимента требует такого пополнения. Поэтому изложе­
ние частных теорий перестало быть демонстрацией приме­
нимости «обыкновенного языка», оно демонстрирует его
преобразование. Но, вместе с тем развитие науки в середи­
не и во второй половине нашего столетия показывает
следующую очень существенную особенность новой атоми­
стики. То, что было условием «обыкновенного языка», в
квантовой механике, созданной в 20-е годы, становится но­
вым языком. Что же является в нем новым?
Галилей, выдвинув принцип инерции (космической кри­
волинейной инерции, заставляющей планеты обращаться по
замкнутым орбитам), вывел движение планет из-под юрис­
дикции динамической причины: тело движется потому, что
оно двигалось раньше; здесь выпадает характерное раз­
граничение причины и следствия. Декарт, в отличие от Га­
лилея, вывел из области причин прямолинейное и равно­
мерное движение и в своей физике отождествил причину с
толчком. Ньютон передал эту роль силе, взаимодействию
тел. Эйнштейн в каком-то смысле вернулся к Галилею,
отождествив силу тяжести с кривизной пространства-вре­
мени. При этом понятие структуры пространства-времени
слилось, если говорить о движении тел в силу их тяжести,
с понятием причины, причиной движения и служит кривиз­
на пространства-времени. Ряд «событий», связанных между
собой, как причина со следствием, это четырехмерная ми­
ровая линия движущейся частицы. Квантовая механика
изменила понятие детерминизма, понятия причины и след­
ствия обратным путем по сравнению с Галилеем и Декар­
157
том. Они выводили положение тела, движущегося по инер­
ции, за пределы причинного объяснения в область свойств
самого пространства, по существу криволинейного у Га­
лилея и прямолинейного у Декарта. Для Гейзенберга само
положение тела в пространстве это результат физической
причины — взаимодействия с классическим объектом; дви­
жение частицы, ее мировая точка и ее мировая линия — это
серия таких взаимодействий или, если их иначе назвать,
серия экспериментов.
О коллизии детерминизма и индетерминизма в этих
экспериментах говорилось в предыдущем очерке. К ска­
занному можно сейчас прибавить следующее. Квантовая
механика, взятая в историческом плане, т. е. с учетом свое­
го развития во второй половине века и своих корней, лежа­
ла в фарватере развивающегося, усложняющегося детер­
минизма, который оплачивал расширение каузальной кар­
тины мира статистико-вероятностным пониманием сопря­
женных переменных, сопряженных по отношению к тем,
которые можно было определять с растущей точностью.
Позитивной стороной квантовой механики была такая воз­
можность. Бор ее назвал возможностью говорить на
«обыкновенном языке». И именно эта позитивная сторона
определяла интуитивно ощущаемый идеал квантовомехани­
ческого познания мира. Вспомним о понятии бесконечного
и об определении Микрокосма как области, в которой ос­
новным противоречием становится антитеза конечно мало­
го, т. е. атомистики, и бесконечно малого, т. е. континуаль­
ного аспекта исследования. Эта антитеза — составная часть
антипарадигмы современной науки, того, что'толкает нау­
ку к ее новому этапу.
Согласно соотношению Гейзенберга, переход ко все
меньшим пространственно-временным масштабам — это
переход к сильным взаимодействиям, где частицы нового
тела возникают не в результате перегруппировки входящих
в них субчастиц, а нарушения себетождественности частиц;
они превращаются в иные, пространство и время переста­
ют быть динамическими переменными тождественной себе
частицы. Происходит трансмутация частицы. Что нового
вводит это понятие в смысл и содержание детерминизма?
Вернемся к указанному только что разграничению по­
нятия причины у Галилея, Декарта и Ньютона, к объясне­
нию движения характером пространства и событиями в
движущемся объекте. Первая версия — это внешняя при­
чина, вторая — внутренняя, спонтанная. В классической на­
уке внутренняя причина движения — это заряд частицы,
158
гравитационная масса или электрический заряд. В кванто­
вой теории атома, в квантовой механике, сложившейся в те­
чение 20-х годов, внутренняя причина выходит за пределы
движущегося тела и оказывается волновым процессом. Но
это еще не событие, в смысле чего-то происходящего здесьтеперь. В этом отношении понятие события в теории отно­
сительности, чтобы стать понятием спонтанной причины
позднейших событий, должно включить не только простран­
ственно-временную локализацию, но и нечто ее заполняю­
щее, ответ на вопрос: что же именно происходит в данной
пространственно-временной точке. Ответ на этот вопрос* мы
находим в субатомном мире, в мире ультрарелятивистских
энергий. В этом мире в данной точке в данное мгновение
происходит нечто, определяющее специфику последующего
движения тождественной себе частицы, происходит нару­
шение ее себетождественности, приобретение нового заря­
да или новой массы, или того и другого вместе, происходит
трансмутация, уже не как аналог греческого «фора»—
перемещения, а аналог греческого «генезис» и «фтора» —
рождения и уничтожения, т. е. того, что Аристотель назы­
вал «субстанциальным движением». Такое обобщение по­
нятия движения, включение в движение изменения суб­
станции ликвидирует разграничение внутренней и внешней
причины, сближает субстанцию с акциденцией. В филосо­
фии Нового времени такое представление было высказано
Спинозой.
Трансмутация — преобразование, заведомо не состоящее
в перегруппировке субчастиц,— спонтанизирует понятие де­
терминизма. Понятие спонтанной причины давно сущест­
вует (под различными псевдонимами) в философии, но
только в трансмутации, в событии субъядерных масшта­
бов, оно находит отчетливую физическую форму. В клас­
сической атомистике всегда сохранялась интуитивная или
полуинтуитивная надежда свести качественные различия
частиц к той или иной группировке субчастиц. Неклассиче­
ская (ее даже можно назвать ультранеклассической по
сравнению с нерелятивистской теорией атома) атомистика
субъядерного мира, попытки создания единой теории эле­
ментарных частиц направляются новым интуитивным иде­
алом, который находит свое выражение в многочисленных
квазифизических концепциях, т. е. в концепциях, не претен­
дующих на констатацию структуры мира, на онтологиче­
скую достоверность. В виде примера такой квазифизической концепции напомним, не излагая ее, гипотезу дискрет­
ного пространства-времени на световом конусе, т. е. транс159
мутации и регенерации частицы, переходящей из четырех­
мерной клетки порядка 1015‫ ־‬см и 1025‫ ־‬сек, т. е. со скоро­
стью света, и приобретающей различную скорость на мак­
роскопической траектории благодаря той или иной прост­
ранственной диссиметрии вероятностей микрорегенера­
ций 12.
Можно видеть в прошлом науки спонтанизацию детер­
минизма в эволюции атомистики и понятия поля. Крайне
радикальным поворотом в этой истории служит представ­
ление о трансмутации частицы, как о своеобразном сбли­
жении будущей мировой линии с событием в данное мгно­
вение. Дело в том, что понятие трансмутации и вида части­
цы неотделимо от его последующего поведения: ни масса,
ни заряд, ни другие особенности этого вида не имеют смыс­
ла без представления о таком последующем поведении.
В XIX в. для классического детерминизма в естествознании
было характерным представление о статистическом пове­
дении большей системы. Конечно, теория естественного от­
бора не могла освободиться от понятия наследственности,
а термодинамика — от механики молекул. Для XX в., для
неклассической науки, характерна некоторая «роль лично­
сти в истории» — воздействие включенных систем на вклю­
чающие. В следующем очерке эта особенность будет рас­
смотрена в пределах биологии, а в этом очерке — в преде­
лах космологии.
В предыдущем очерке приводился отрывок из письма
Эйнштейна, где он называл себя страусом, прячущим го­
лову в релятивистский песок, чтобы не видеть кванты. Уже
при жизни Эйнштейна, а еще больше после его смерти вы­
яснилось, что этот релятивистский песок довольно прозра­
чен и что именно через него видны крайне сложные и про­
тиворечивые контуры Микрокосма, как, впрочем, и Космо­
са. Что касается Микрокосма, то затруднения, связанные с
его релятивистским анализом, оказались чуть ли не в са­
мом центре физических дискуссий середины и второй поло­
вины века.
Как и выше, где речь идет о квантовой механике и от­
крытиях 20-х годов, здесь необходимы небольшие отступ­
ления, посвященные на этот раз основным понятиям теории
относительности.
Статья Эйнштейна «К электродинамике движущихся
тел» в Zeitschrift für Physik в 1905 г. содержала мысль, ко­
12 См.: Кузнецов Б. Г Принцип относительности в античной, классиче­
ской и квантовой физике. М., 1959, с. 219—223.
160
торая не находит аналогий по своей смелости даже в нашем
столетии, столь богатом гениальными обобщениями. В кни­
ге, посвященной науке XX в., нельзя пройти мимо порази­
тельной логической стройности этой науки, пронизанной ло­
гическими парадоксами. В XVII в. рядом с «Математиче­
скими началами натуральной философии» находились «На­
чала» Декарта, «Диалог» Галилея, произведения Кеплера,
работы Лейбница, и вся идейная история этого, да и сле­
дующего столетия была столкновением, противопоставле­
нием, обобщением, конкретизацией принципов, высказанных
в этих трудах. Идейные истоки научной революции XVII в.
были плюралистическими, идейным истоком всей научной
революции XX в. была не сразу замеченная статья, ма­
ленький родник, который позже пополнился притоками, но
не изменил своего направления и занял в значительной
мере общую долину научного познания мира. Простая, хоть
и парадоксальная мысль о том, что свет идет с одной и той
же скоростью навстречу неподвижным, движущимся в об­
ратном и п том же направлении системам, оказалась нача­
лом логических дедукций, отринувших эфир, запретивших
сверхсветовые скорости сигналов, установивших эквива­
лентность массы и энергии, неэвклидовость и конечность ми­
рового пространства. И все это было непререкаемыми ло­
гическими выводами, почти не требовавшими новых экспе­
риментов и новых допущений. (Эйнштейн ответил на вопрос
о его реакции на возможную неудачу наблюдений искри­
вления света в гравитационном поле: «Я бы очень удивил­
ся!») 13.
В 1932 г. в споре с Ф. Франком, защищавшим копенга­
генскую версию квантовой механики и сказавшим, что
традиция отказа от ненаблюдаемых понятий идет от тео­
рии относительности, Эйнштейн ответил: «Хорошая шутка
не должна слишком часто повторяться» 14. Конечно, это за­
мечание само было шуточным. Но не совсем. Оно соответ­
ствует идеалу логического единства мира, идущему от Кеп­
лера, идеалу единой картины мира, выведенной рядом ло­
гических дедукций. Теория относительности выделяется
близостью к этому идеалу во всей истории науки. Но и она
не могла достичь этого идеала. Фундаментальные принци­
пы теории относительности, поведение масштабов и часов
не получили еще, по мнению Эйнштейна, обоснования, ко­
13 Кузнецов Б. Г Эйнштейн: Жизнь, смерть, бессмертие. 5‫־‬е изд. М.,
1979, с. 192.
14 Frank Ph. Einstein, his life and times. N. Y., 1947, p. 216.
6 Б. Г. Кузнецов
161
торое вытекало бы из атомистической структуры заполняю­
щей пространство и время материи.
Квантовая механика, весьма плюралистическая по сво­
им истокам (фотоны, волны материи, волновое уравнение,
его вероятностная трактовка, принцип неопределенности,
принцип дополнительности), сейчас, вплоть до нашего вре­
мени, связана с теорией относительности не столько серией
однозначных логических дедукций, сколько психологией
творчества, научной интуицией и, в особенности, критерия­
ми истины. Для начала классической науки боевой плат­
формой был критерий внешнего оправдания. Это не значит,
что в XVII в. не стремились к логической строгости, что
великие естествоиспытатели того времени были эмпирика­
ми. Если бы они были такими, они не были бы ни велики­
ми, ни естествоиспытателями и никогда не отошли бы от
системы Птолемея. Но то новое, что подействовало на стиль
мышления той эпохи, было убеждением в достоверности
эмпирического познания, противопоставленного вере в ка­
нонические тексты. XX век стал веком интуитивной веры
в оба критерия истины, в их единство, в преобразование ло­
гических норм, если они противоречат внешнему оправда­
нию, и в недостаточность чисто эмпирических выводов,
если они не обладают внутренним совершенством. Об этих
критериях Эйнштейн писал в 1949 г., но уже в 1905 г. соз­
дал теорию, обладавшую очень высоким, беспрецедентно
высоким внутренним совершенством.
Отсюда монизм теории относительности как начала но­
вого идеала науки, как начала интуитивной уверенности в
том, что логическая стройность — это эквивалент единого,
бесконечного, каузального мировоззрения, охватывающего
все от бесконечно большого до бесконечно малого. Каждый
этап подчинения микромира теории относительности — это
этап на пути к такому идеалу.
Путь, который ведет теорию относительности к позна­
нию Микрокосма, в нарастающей мере совпадает с путем
к познанию Космоса. В отношении Микрокосма очень тя­
желой теоретической проблемой оказался вывод о беско­
нечной энергии и бесконечном заряде частицы, вывод, ко­
торый вытекает из применения к Микрокосму теории отно­
сительности. Проблема; если ее изложить кратко, состоит
в следующем. Электрон испускает фотоны, которые он сам
поглощает. Это облако так называемых виртуальных фото­
нов вносит в энергию электрона вклад, который тем боль­
ше, чем короче путь излученного фотона от электрона и об­
ратно. Если электрон имеет конечные размеры, то указан­
162
ный путь и соответствующий вклад энергий — ограничены,
[:ели же электрон — непротяженная частица, то его энер­
гия становится бесконечной. Аналогичные ситуации воз­
никают и при других предположениях о нулевых размерах
излучающей частицы. Бесконечная энергия и соответствен­
но бесконечная масса частицы противоречит всему, что нам
известно о мире. Но вернуться к протяженному, абсолютно
твердому, мгновенно передающему импульс шарику нель­
зя, это противоречит теории относительности. В середине
нашего столетия были найдены очень интересные, даже
виртуозные, математические приемы обрезания бесконечно­
стей, к которым приходит физика при исследовании излу­
чающих частиц. Но эти приемы — рецептурные, они лише­
ны внутреннего совершенства, они не вытекают из некото­
рого единого физического принципа. Появляются попытки
сформулировать такой принцип (к ним относится и упомя­
нутая выше гипотеза дискретного пространства-времени),
но само число и разнообразие подобных попыток реляти­
вистской трактовки Микрокосма говорят об отсутствии
у них достоверной физической однозначности. Можно на­
деяться, что освобождение от бесконечных энергий найдет
некоторую достоверную и единую основу, что релятивист­
ский детерминизм будет установлен в теории Микрокосма в
течение еще неизвестного, но конечного срока. Не меньше
оснований полагать, что наука не прекратит разработки
проблемы Микрокосма, не сочтет ее окончательно решен­
ной.
Будет ли реализован эйнштейновский (может быть,
кеплеровский?) идеал логически выведенных констант? Бу­
дут ли направлены поиски, ведущие к такому идеалу, в
глубь пространственно-временных клеток или, что вероят­
ней, вширь, к Космосу, или, что еще вероятней, эти два
направления совпадут, все равно проблема бесконечности
сохранится в теории Микрокосма, а вместе с ней сохранит­
ся и научная интуиция, понятие актуальной бесконечности
и тот же недостижимый и постоянно достигаемый идеал
синтеза понятий конечного и бесконечного.
Еще несколько слов о единственности гениальных от­
крытий в естествознании, об условности какой бы то ни
было аналогии с прошлыми открытиями. По-видимому,
это — выражение необратимости познания, причем не толь­
ко необратимости объема знаний, масштаба и сложности
познанного мира, но и необратимости того, что было назва­
но «мускулатурой мысли». Выше это замечание о единст­
венности и неповторимости было сделано по поводу специ­
163
6*
альной теории относительности. Но оно относится й к об­
щей теории. В частности, к ее парадоксальности. Когда-то
В. Ф. Каган по поводу высказанного Клиффордом сравне­
ния Лобачевского с Коперником заметил, что «легче было
двинуть Землю, чем уменьшить сумму углов в треугольни­
ке...» 15. Но еще труднее было придать неэвклидовой гео­
метрии физический смысл, отождествив искривление про­
странства-времени с гравитационным полем. Такое отожде­
ствление было для первой половины XX в. наиболее круп­
ным шагом онтологизации геометрии и математики в це­
лом. Наиболее крупным результатом подобного обобщения
была идея конечного мирового пространства, а затем выд­
винутая А. А. Фридманом идея нестационарного простран­
ства, иначе говоря,— расширяющейся Вселенной. Она рас­
ширяется со скоростью, растущей по мере удаления от нас,
и чем скорее это удаление, тем больше увеличивается дли­
на волн света, приходящего к нам от далеких скоплений га­
лактик. Такое удлинение волн («красное смещение») огра­
ничивает объем наблюдаемого в принципе мира расстоя­
нием примерно в 20 млрд, световых лет. На таком расстоя­
нии длина волны становится бесконечной и мы уже не по­
лучаем светового сигнала. Кроме того, уход от нас очень
далеких галактик дальше некоторого предела заставил бы
свет доходить до нас в течение срока, превышающего вре­
мя существования звезд и галактик. Такая картина расши­
ряющейся Вселенной радикально меняет соотношение меж­
ду космологией и космогонией, между представлением о
структуре Вселенной и представлением о ее эволюции, историзирует картину мира. Световые лучи далеких галактик
дошли к нам за миллиарды лет, наблюдаемые объекты —
исторические объекты. Один из первых вопросов, связанных
с подобным взглядом на мир,— это вопрос о начале процес­
са расширения Вселенной. Ведь это расширение означает
уменьшение плотности вещества в мироздании; какой же
была исходная плотность? Напрашивается мысль о беско­
нечной плотности. Как уже говорилось, картина Космоса в
XX в.— на грани конечного и бесконечного. В данном слу­
чае идея бесконечной плотности, вернее, проблема такой
плотности — одна из основных проблем, которые первая
половина столетия передала его второй половине. В сере­
дине века началась серия астрономических открытий, кото­
15 Каган В. Ф. Речь на торжественном заседании Казанского универ­
ситета.— В кн.: Столетие неевклидовой геометрии Лобачевского.
Казань, 1927, с. 60—61.
164
рые в сущности в течение 60—70‫־‬х годов создали (здесь это
нельзя понимать в смысле законченного процесса) новую
картину мира, вызвали астрономическую и вместе с тем
астрофизическую (в этом ее специфика!) революцию. По­
явилась радиоастрономия, рентгеноастрономия, внеземная
астрономия, электроника была применена для наблюдений
н вычислений. При всем желании избежать специальных
историко-научных справок, по‫־‬видимому, здесь будет уме­
стно сообщить читателю, вероятнее, напомнить ему, о не­
котором минимальном числе астрофизических открытий.
Они интересны беспрецедентной связью наблюдений и об­
общений. Никогда еще столь неоднозначные, вместе с тем
парадоксальные, наблюдения так быстро не приводили к
столь же парадоксальным, неоднозначным и радикальным
выводам о природе, структуре и истории Космоса. Эти вы­
воды были (и остаются поныне) настолько радикальными,
что речь может идти о незавершенной (далеко не завершен­
ной!) не только астрофизической, но и общенаучной рево­
люции. Изменился сам подход к науке, само соотношение
между внешним оправданием и внутренним совершенством,
между интуицией и логикой. И это отнюдь не специфичес­
кая черта второй половины столетия, это особенность все­
го столетия, всего XX в. В его первой половине произошел
столь радикальный поворот в познании Микрокосма и Кос­
моса, что теперь новые наблюдения уже не дожидаются,
как встарь, некоего всеобъясняющего гипотетического об­
общения. Если можно говорить о современном кризисе нау­
ки, то это кризис перепроизводства множественных, дале­
ких до однозначности космофизических обобщений. Реляти­
вистская космология первой половины XX в. вызвала к
жизни мощную и смелую научную интуицию, с которой она
уже не может справиться, и настойчиво требует логически
строгой новой квантово-релятивистской концепции миро­
здания.
К числу новых открытий принадлежат радиогалактики,
обладающие сильным радиоизлучением, позволяющим вы­
числить по красному смещению их расстояние от нас и со­
ответственно время, в течение которого они уходили от дру­
гих галактик. Иными словами, по их излучению можно
судить о состоянии Вселенной за миллиарды лет до нас.
Наряду с ними о далеком прошлом рассказывает излуче­
ние открытых в 1963 г. новых источников излучения —
квазизвезд, или квазаров. Есть достаточно оснований счи­
тать их ядрами галактик. Ядра галактик, в сооответствии
с основными гипотезами об их природе, представляют со­
165
бой области чрезвычайно высокой плотности. Они также
свидетельствуют о далеком прошлом Вселенной. Сущест­
вует и некоторая общая концепция истории Вселенной, воз­
никновения и дальнейших судеб Метагалактики. Вернее, не
концепция, а концепции, в значительной мере гипотетичес­
кие. В основном вопросе космогонии и космологии, в во-,
просе об эволюции Вселенной, в попытках его решения осо­
бую роль играют состояние Вселенной и ее частей с очень
высокими плотностями. Здесь — переход от общей теории
относительности, как она была сформулирована в первой
половине XX в., к учету квантовых закономерностей. Выше
было сказано несколько слов о роли начальной бесконеч­
ной плотности Вселенной, вытекающей из расширяющейся
модели Фридмана. Сейчас — столь же краткие замечания
о высоких плотностях и сильных гравитационных полях в
конце существования звезд.
Время существования звезды связано с ее массой. Наше
Солнце существует уже около пяти миллиардов лет и будет
существовать еще примерно столько же, пока не выгорят
все запасы ядерного горючего. После этого источником
энергии станут силы тяготения, сжимающие Солнце. Потом
сжатие остановится в силу — это уже новая глава в повест­
вовании о жизни звезд — собственно квантовых закономер­
ностей, и Солнце превратится в медленно остывающий «бе­
лый карлик». Но звездам с существенно большей массой,
чем Солнце, уготована иная судьба. Здесь начинаются дра­
матические события, драматические не только для звезды,
но и для нашей науки, в растущей степени включающей все
более сложные квантовые закономерности в некогда чисто
релятивистскую картину Вселенной. Речь идет не о кван­
товых поправках к релятивистским законам, а о глубокой
перестройке свойств пространства и времени в сильных гра­
витационных полях, теряющих свои «вселенские» масшта­
бы и становящихся мощными в Микрокосме, куда входят
сами астрономические объекты, и (что является самым па­
радоксальным во всей истории науки) не теряющие, быть
может, при таком вхождении своих космических масшта­
бов.
В конце концов квантовые процессы, поддерживающие
излучение звезды с очень большой массой, не смогут про­
тивостоять сжимающим ее гравитационным силам, прото­
ны сольются с электронами и превратятся в нейтроны*, вес
звезды будет измеряться килограммами, а плотность ее ве­
щества приблизится к плотности атомного ядра. Звезда ста­
нет нейтронной. Было высказано предположение, что нейт166
ровными звездами являются пульсары — открытые в
1967 г. объекты, испускающие радиосигналы с очень точной
периодичностью.
Но для звезд, с массой больше двух масс Солнца, граиитационное поле, сжимая звезду, уже не может быть урав­
новешено ее упругостью даже при ядерной плотности. Это
пытекает из общей теории относительности. Последняя от­
казалась, в общем случае, от ньютоновского закона тяго­
тения. Указанный закон приводит к бесконечному значе­
нию тяготения на поверхности шара, если радиус шара
стремится к нулю. Согласно общей теории относительно­
сти тяготение стремится к бесконечности, когда радиус
шара стремится к некоторой конечной величине, к так на­
зываемому гравитационному радиусу. Для массы Солнца
он составляет 3 км. Мы снова встречаемся с неклассичес­
кой дополнительностью конечного и бесконечного. Но здесь
зта дополнительность в Космосе и в гравитационном взаи­
модействии буквально сталкивается с дополнительностью
в Микрокосме. При приближении к гравитационному радиу­
су, т. е. когда радиус звезды близок к гравитационному, а
силы тяготения — к бесконечным, пространство и время ме­
няются. Время бежит все медленнее, все процессы для на­
блюдателя, неподвижного в другой системе координат, за­
медляются, световые колебания становятся все реже, элек­
тромагнитные волны удлиняются. Само приближение ра­
диуса звезды к ее гравитационному радиусу требует беско­
нечного времени. Для наблюдателя на самой сжимающейся
звезде этого не происходит, время не замедляется, сжатие
продолжается, размеры звезды уменьшаются, приближаясь
к нулевым. Информация о звезде ограничивается ее тяготе­
нием. Этот процесс называется гравитационным коллап­
сом, а его результат — стремящаяся к бесконечной плот­
ности звезда получила название черной дыры.
Не так легко найти понятие столь же характерное для
современной науки, для ее стиля. Именно наука XX в. до­
вела до беспрецедентного уровня сильную необратимость
познания, адресовала будущему самые глубокие вопросы,
а прошлому — самый радикальный пересмотр. И вместе с
тем это понятие эпистемологично, характерно для всей
истории науки, для ее неизбывной вопрошающей компонен­
ты, неисчезающих парадоксов. Античная мысль поставила
перед познанием неустранимые логические коллизии бес­
конечного и бесконечно малого, но только в XX в. были най­
дены прямые физические эквиваленты логических апорий.
Это век физических апорий.
167
Здесь придется сообщить или напомнить читателю не­
которые дополнительные положения, касающиеся черны*
дыр и вообще сингулярностей с бесконечной плотностью,
сингулярностей, нарушающих его топологическую непре*
рывность. Они физикализируют не только неэвклидову
геометрию, но и топологию. Возьмем топологический обраэ:
два пространства связаны между собой отверстием. Такой
сложный образ напомнил И. Д. Новикову замечание Джин­
са о спиральных ветвях: «Настойчиво заявляет о себе,— го­
ворил Джинс,— предположение, что центры туманностей
имеют природу точек сингулярности, в которых в нашу Все­
ленную вливается вещество из каких-то других, совершен­
но неизвестных нам пространственных измерений и которые
проявляют себя в нашей Вселенной как точки, где проис­
ходит непрерывное образование вещества»16. Идея топо­
логической сложности пространства в локальных областях
бесконечной плотности вещества в Метагалактике, в ее син­
гулярностях, в черных дырах, по-видимому, подтверждает­
с я 17. Теорию черных дыр можно назвать ультрарелятивистекой: здесь речь идет не о релятивистских поправках, а о
предельных понятиях теории относительности, о бесконеч­
ных или приближающихся к бесконечности энергиях и мас­
сах, о замедлениях времени, приближающихся к его оста­
новке, для наблюдателя, связанного с отдаленными от чер­
ной дыры пунктами. Теорию черных дыр можно назвать
и квантово-релятивистской здесь необходим учет кванто­
вых закономерностей. Особенно это относится к первичным
дырам с малой массой, которые, по мнению советских фи­
зиков, могли возникнуть в начале расширения Вселенной.
Здесь мы снова приближаемся к гипотезе дискретного про­
странства, которая в значительной мере изменила бы пред­
ставления о том, что происходит в этих малых черных ды­
р ах 18. Таким образом, складывается ситуация, которую
вряд ли можно было предвидеть. Выше говорилось о Кос­
мосе, как о Всем, как о чем-то «созданном в одном экземп­
ляре», и об определении проблемы Космоса как проблемы,
где соединяются понятия конечного и бесконечно болыно16 Цит. по: Новиков И. Д.- Эволюция Вселенной. М., 1970, с. 171— 172.
17 Там же, с. 172— 173.
18 См.: Черные дыры. М., 1978; Письма в «Астрон. журн.». М., 1976,
т. 2, с. 476; Гинзбург А. Л . О теории относительности. М., 1979,
с. 109. Общий весьма полный обзор и анализ представлений о черных
дырах см.: Фролов В. П. Физика черных дыр от Эйнштейна до на­
ших дней.— Эйнштейновский сборник, 1975— 1976. М., 1978, с. 82—
151.
168
го. С другой стороны, определение проблемы Микрокосма
как коллизии понятий конечно малого — и бесконечно ма­
лого. Оно оказалось именно «с другой стороны». Но сторо­
ны эти сошлись. И соответственно сошлись направления
научной интуиции, соединяющей конечное, сенсуально по­
стижимое внешнее оправдание с бесконечным логическим
внутренним совершенством. Сошлись направления, ведущие
к единому идеалу науки, единому каузальному пониманию
Всего и его элементов.
В последние годы в научной и научно-популярной лите­
ратуре часто цитировали стихи Валерия Брюсова:
Быть может, эти электроны
Миры, где пять материков,
Искусства, знанья, войны, троны
И память сорока веков.
Еще, быть может, каждый атом —
Вселенная, где сто планет;
Там все, что здесь, в объеме сжатом,
Но также то, чего здесь нет 19.
Этим строкам придавали различный смысл, с ними ассоцировались различные представления о Микрокосме.
Иногда ставили акцент на «Но также то, чего здесь нет»
и подчеркивали различие между окружающим нас макро­
скопическим миром и Микрокосмом; иногда вопреки по­
следней строке видели здесь представление о простом по­
вторении в иерархии дискретцых частей материи, на манер
вложенных одна в другую матрешек. Во всяком случае,
стихотворение Брюсова и идущие в глубь истории его на­
турфилософские, поэтические и мифологические истоки вы­
ражают очень широкое, таящееся в интуитивной подоснове
познания, ожидание если не тождественности, то какого-то
повторения в иерархии бытия, направленной вовнутрь ми­
ра. Но М. А. Марков, процитировавший стихи Брюсова в
одной из своих статей 20, придал им двусторонний смысл.
19 Брюсов В. Избр. произведения. М., 1933, с. 580.
20 Концепция, которая здесь рассматривается, принадлежит М. А.
Маркову. См.: Марков М. А. Макромикросимметрическая Вселен­
ная.— В кн.: Будущее науки. М., 1973, вып. 6, с. 69; Он же. Элемен­
тарные частицы максимально больших масс (кварки, максимоны).—
Жури, эксперим. и теорет. физики, 1966, т. 51, вып. 319; Он же.
О понятии первоматерии.— Вопр. философии, 1970, № 4. Сходные
взгляды высказывал Г. М. Идлис. См.: Идлис Г М . О структуре и
динамике Мегагалактики.— В кн.: Философские проблемы теории
тяготения Эйнштейна и релятивистской космологии. Киев, 1965,
с. 302—312. '
169
Некоторое повторение идет и от меньшего к большему: не
только «электроны — миры, где пять материков», но наш
мир, причем весь наш мир, где не только пять материков,
но и миллиарды галактик, вмещается в пределы элемен­
тарной частицы. Но вся концепция М. А. Маркова в извест­
ном смысле не имеет антецедентов: это не иерархия в аб­
солютном пространстве, которое представляется нам ин­
туитивно данным, а очень сложное пространство, где раз­
личие между большим и малым, включающим и включен­
ным — относительно, зависит от того, в каких системах
координат рассматриваются размеры и процессы. Пред­
ставим себе гравитационное иоле, искривляющее простран­
ство и делающее его замкнутым, ограниченным некоторым
конечным радиусом. Такой радиус зависит от содержа­
щейся в данном пространстве массы. Но гравитационное
поле при большой плотности вещества значительно изме­
няет свойства пространства. Оно нарушает эвклидово от­
ношение длины окружности к ее радиусу, а если речь идет
о сфере, то отношение поверхности сферы к ее радиусу. По­
верхность сферы сначала растет вместе с радиусом, а по­
том начинает уменьшаться, и, при некотором предельном
радиусе, замыкается в точку. Чем больше плотность веще­
ства в сфере, тем при меньшей массе замыкается занятое
ею пространство. О таком радиусе, когда та или иная мас­
са оказывается в замкнутом пространстве, выше говори­
лось; говорилось и о плотностях, при которых это происхо­
дит; современная астрофизика в своих космогонических и.
космологических конструкциях постоянно оперирует плот­
ностями, при которых радиус звезды становится близким
к только упомянутому предельному гравитационному ра­
диусу.
Присмотримся ближе к областям с очень малым радиу­
сом, много меньшим, чем этот гравитационный радиус, что
возможно при колоссальной плотности системы. Ее полная
энергия может быть равна нулю, хотя бы здесь находилось
большое число атомов: гравитационное взаимодействие
между ними доводит ее до нулевой. Полная масса системы
также может дойти до нуля. Эффективная масса системы
погашается дефектом массы — как известно, масса систе­
мы частиц может быть меньше суммы их масс. Поэтому
масса системы может быть очень малой, даже когда в си­
стему входят очень большие, но погашающиеся массы.
Отсюда — мысль о целых Метагалактиках, приобретающих
стремящуюся к нулю или нулевую массу в силу дефекта
массы. Но все это — для взгляда извне.
170
Термин «big bang» обычно переводится на русский язык
как «большой взрыв» 21. Я сохранил английский термин,
так как перевод интуитивно ассоцируется с более или ме­
нее известным понятием взрыва и несколько стирает един­
ственность понятия исходного астрофизического акта, его
принципиальное (металогическое!) отличие от какого бы
то ни было известного нам образа. Непереведенное назва­
ние как бы сохраняет «странность» феномена — его наи­
более важную гносеологическую особенность, то, что осо­
бенно существенно для теории и истории познания и что
иллюстрирует парадоксализацию науки второй половины
XX в. Такая парадоксализация глубже, чем это было в
науке первой половины столетия, которая была уже неслы­
ханно парадоксальной по сравнению с наукой XIX в., а во­
обще парадоксализация науки — это симптом и составная
часть ее необратимости.
Гносеологическая парадоксальность понятия big bang
ясна уже из первых фраз предисловия И. Д. Новикова к
упомянутому выше переводу книги Дж. Силька 22. Началом
расширения Вселенная обязана квантовым процессам при
огромной плотности материи. Но тут меняется смысл слов
«расширение» и «начало». В истории мышления и позна­
ния во второй половине XX в. произошел идейный big
bang, может быть, не менее радикальный, как в самом
Космосе двадцать миллиардов лет назад. Но применитель­
но к истории науки понятия расширения (роста числа на­
блюдений и гипотез) и начала (скажем, создания реляти­
вистской космологии) сохранили прежний смысл, а приме­
нительно к истории мироздания слова «расширение» и «на­
чало» фигурируют не столько в утверждениях, сколько в
вопросах, ищущих ответа, который бы придал им смысл, т. е.
в вопросах, «что такое расширение?» и «что такое начало?»,
при отсутствии розетского камня, который бы позволил
расшифровать эти иероглифы. Поэтому космическая шка­
ла времени 23 может на первый взгляд напомнить о нашем
21 См.: Сильк Дж. Большой взрыв. М., 1982. См. также: Новиков И. Д.
Эволюция Вселенной. М., 1979. Эти ссылки позволяют почти пол­
ностью отказаться от сколько-нибудь полного изложения собствен­
но физических вопросов и полностью сосредоточить внимание на
основной теме всей книги в целом — на эпистемологических осо­
бенностях науки XX в., и особенно его второй половины.
22 См.: Сильк Дж. Большой взрыв, с. 5,
23 Она включает эпохи, длящиеся от миллиардных долей секунды до
миллиардов лет, от рождения частиц, аннигиляции протон-антипротонных и затем электрон-позитронных пар, доминирования вещества
и отделения вещества от излучения до образования звезд, пла171
общеисторическом летосчислении, позволяющем точно
сказать, когда произошло то или иное историческое собы*
тие, но ничего не знающем о событии, положившем начало
нашей эре; в этом отношении версия «Гаврилиады» не ме~ее достоверна, чем любая другая. Но тут есть радикаль­
ное различие. Оно состоит не в том, что наше летосчисление!
позволяет отсчитывать время назад и говорить о том, что
было до начала эры. Различие в том, что концепция big
bang содержит не только вопрошающие, но и позитивные
утверждающие элементы. В неклассической науке не толь­
ко утверждающая компонента неотделима от вопрошаю­
щей, но и наоборот: новые вопросы включают некоторые
новые утверждения и в их числе подтверждение, развитие,
модификацию старых.
Новый язык имеет иной синтаксис, иные логические нор­
мы, но перевод, хоть он еще не сделан, будет не алогичным,
а металогичным. И здесь есть инвариант, т. е. некоторый
«розетский камень» для перевода.
Он является идеалом, интуитивным идеалом современной
науки, не претендующим на последующую непоколеби­
мость, что не уменьшает его эвристической ценности. Речь
идет о пространственно-временном характере бытия, об
интуитивном убеждении в невозможности пространства без
времени, бытия без становления. При неизбежном переходе
к новым логическим нормам, при неизбежном переходе к
новому языку «розетским камнем», инвариантом перевода,
остается актуальная бесконечность познания — интуитив­
ный импульс для познания логически стройной и экспери­
ментально проверенной, безостановочной, потенциально
бесконечной картины мира. Иными словами — для determinismus militans.
Пора прервать эти затянувшиеся астрофизические эк­
скурсы и от истории Вселенной вернуться к истории пред­
ставлений о Вселенной, к необратимой эволюции детермини­
стического кредо. Вернуться, иначе говоря, от миллиардов
лет эволюции мироздания к тем двум-трем десятилетиям,
когда это кредо столь существенно трансформировалось,
когда шло — по-видимому, с ускорением — приближение к
детерминистическому идеалу науки.
Как и во всей науке XX в., такое приближение было свя­
зано не только с новым решением старых вопросов, но и с
пересмотром их смысла. В сосредоточении внимания науки
нет, атмосферы, первых растений, животных и, наконец, человека, См.:
Там же, с. 75—76,
172
на сингулярностях с очень высокой плотностью, в превра­
щении атомистики в учение о метагалактиках, в концент­
рации учения о жизни вокруг частиц, содержащих генети­
ческую программу для миллионных популяций и миллио­
нов столетий эволюции (об этом — в следующей главе),
объединяются два основных направления классической фи­
лософии и научной мысли. Фейербах говорил, что Лейбниц
смотрит на мир через микроскоп, а Опиноза — через телес­
коп. Этому соответствуют два пути познания причин явле­
ний: один — это разделение мира на элементарные и
псевдоэлементарные частицы, другой путь — оперирова­
ние бесконечными множествами, из принадлежности к ко­
торым вытекает явление. Камень падает потому, что он
принадлежит к числу тяжелых тел, которым свойственно
падать, — так Мейерсон определяет античное объяснение
падения камня. Картезианское объяснение — ссылка на
давление эфира, ньютонианское — ссылка на силу, реляти­
вистское — на кривизну пространства-времени. По сущест­
ву, в качестве причины выступает поле и у Ньютона, и у
Эйнштейна. Но у Эйнштейна в общей теории относительно­
сти в качестве причины фигурирует кривизна пространств
ва-времени. Эйнштейн включает в ответ на вопрос, «почему
падает камень?» не только тензор кривизны, но тензор
энергии-импульса, т. е. структуру поля. Конец XX в. при­
бавил к этому микроструктуру, сингулярности, особые точ­
ки, где плотность вещества стремится к бесконечности. Тем
самым атомистическая, «лейбницианская» линия в детер­
минизме включается в число исторических истоков совре­
менной концепции. Но тут не простое объяснение истори­
ческих истоков. Проблема черных дыр, гипотеза фридмонов, вся астрофизика 60—70-х годов демонстрируют слия­
ние атомистической и полевой традиций. Микроскопиче­
ский аспект бытия оказывается его космическим аспектом.
Таким образом, Все становится причиной микропроцес­
са и микроструктуры, последняя — причиной Всего. Поня­
тие детерминизма, понятие причины обобщается, первона­
чальное линейное представление о цепи причин следствий,
о цепи событий, из которых каждое предыдущее — причи­
на, а каждое последующее — следствие, оказывается в об­
щем случае недостаточным. Космические события стано­
вятся причинами локальных, а локальные — космических.
С этим связан вопрос об априорных и эмпирических исто­
ках самого понятия причины. Юм утверждал, что простое
повторение событий, как бы длительно оно ни наблюда­
лось. не дает уверенности в том, что предшествующее со­
173
бытие — причина, а последующее — результат. Поэтому у
Юма понятие причины — априорно. Для Эйнштейна пере­
ход от наблюдения таких длительных цепей следующих
одно за другим событий является лишь внешним оправда­
нием вывода об их причинной связи. Требуется теория, об­
ладающая внутренним совершенством, т. е. констатации,
относящиеся к более общему кругу явлений. В современ­
ной астрофизике для причинного объяснения локальных
событий в сингулярностях гравитационного поля требует­
ся апелляция к космическим событиям. Отсюда принци­
пиальная неаприорность причинных связей.
В этой книге уже было немало сказано о детерминиз­
ме. Сейчас хотелось бы только еще раз подчеркнуть необра­
тимую эволюцию детерминизма. В этом отношении то, что
сделано в науке XX в., — выявление новой, несводящейся
к «включению», связи Микрокосма и Космоса — несом­
ненно трансформирует это фундаментальное понятие. И в
то же самое время наука. XX в. — это крайне характерно
для нее — усиливает связь современных коллизий детер‫־׳‬
минизма с прошлыми, в существенной, мере историзирует
современную науку.
Ограничимся одним примером такой связи совершенно
новых идей — и понятий, трансформирующих понятие де­
терминизма, — с историческими реминисценциями. Вспом­
ним, как в упоминавшейся уже принстонской беседе Эйн­
штейн и Бор вызвали в качестве арбитра тень Спинозы и
придали своему спору форму вопроса: какова была бы по­
зиция Спинозы в этом споре о детерминизме и квантовой
механике. Добавим еще предположение (оно не слишком
увеличивает фантастичность всей ситуации), что Спиноза
не только успел познакомиться с квантовой механикой и
с теорией относительности, но и получил краткие сведения
о черных дырах, сингулярностях гравитационного поля и
пертурбациях топологии в этих сингулярностях.
Только что говорилось о двух взглядах на детерминизм
в картине движущейся материи: один из них переносил
центр тяжести проблемы на демокритово «бытие», т. е. на
сенсуально постижимые, отличающиеся от пустоты тела,
другой — видел причину движения в демокритовом «небы­
тии», в самом пространстве, которое, стало бытием в теории
поля, присоединило-к :себе время в специальной теории
относительности и приобрело искривление в общей теории.
Связь между этими взглядами последовательно нарастала,
пока волновые поля не стали волнами вероятности пребы­
вания демокритова «бытия»■, частиц; в демокритовом «■нс174
бытии», в той или иной точке пространства в данный мо­
мент времени.
Это иная связь поля и частицы, чем в классической нау­
ке, где причина движения тела — поле, а причина поля —
тело. Здесь само существование частицы означает сущест­
вование поля. Корпускулярно-волновой дуализм — форма
уже упоминавшейся спонтанизации детерминизма.
Еще более новая, еще более высокая форма — тополо­
гические процессы в черных дырах и гипотетическое прев­
ращение их в сжатые средоточия гравитационного поля,
выглядящие со стороны как элементарные частицы. Не ду­
маю, чтобы тень Спинозы была озадачена указанными от­
крытиями и гипотезами больше, чем спором о квантовой
механике. Не думаю даже, чтобы она вообще была озада­
чена. Новейшие астрофизические открытия и гипотезы, в
наиболее полной по сравнению с прошлым форме, иллю­
стрируют представления Спинозы о свободе и необходимо­
сти. У Спинозы эти категории не противостоят одна другой.
Свобода — это «свободная причина — causa libera», нечто,
не навязанное объекту извне, но вытекающее из его сущно­
сти. У Спинозы «свободная причина» того, что сумма углов
треугольника равна двум прямым углам, состоит в самой
сущности треугольника. Но это отнюдь не окончательная
констатация, сама сущность развертывается в бесконечную
серию предикатов, поиски сущности — это бесконечное и
необратимое познание. Пример треугольника — очень яс­
ный пункт сопоставления философии Спинозы с релятиви­
стскими и квантово-релятивистскими мотивами современ­
ной астрофизики потому, что именно неравенство суммы
углов в треугольнике двум прямым углам, иначе говоря,
отход от эвклидовости пространства, отождествляется в
теории относительности с гравитационным полем, а в наи­
более интенсивных средоточиях гравитации происходят еще
более радикальные преобразования «сущности треугольни­
ка» — не только метрической, но и топологической его сущ­
ности. То, что можно было бы назвать «философией чер­
ных дыр», это современный пример спинозовской causa
libera. Современный вариант потому, что в нем явно раскры­
та динамическая и бесконечная природа познания сущно­
сти.
В некоторых отношениях история науки XX в. обладает
очень точным совпадением с календарным началом столе­
тия. В 1900 г. Дж. Дж. Томсон говорил о законченности
картины мира (остаются лишь детали!) и в том же году
Анри Пуанкаре произнес: «Мы можем сказать сегодня, что
175
достигнута абсолютная строгость в обосновании анализа
бесконечно малых». Процитировав эту фразу, Г. И. Наан
вспоминает, что через два года теория множеств обнару­
жила свои парадоксы, столь же острые, как и парадоксы
Зенона, с которыми так долго боролись создатели совре­
менного анализа 24. В том же 1900 г. появилась теория
квантов. Уже в первой четверти века в математике и в фи­
зике позабыли об идиллии 1900 года. Г. И. Наан сравнива­
ет фразу Пуанкаре со словами Гильберта, который писал:
«Надо согласиться, что состояние, в котором мы нахо­
димся сейчас в отношении парадоксов, на продолжитель­
ное время невыносимо. Подумайте: в математике, в этом
образце достоверности и истинности, образование понятий
и ход умозаключений, как их всякий изучает, преподает и
применяет, приводит к нелепостям. Где же искать надеж­
ность и истинность, если даже само математическое мыш­
ление даст осечку?» 25
‫־״־‬
И все же XX в. не был началом приводящих к нелепо­
стям антиномий. Они были высказаны Зеноном, а полное
решение его апорий, как выяснилось, растянется на долгое
и, скорее всего, даже бесконечное время. Таким образом,
XX в. остается спрессованным выражением, соединением
коллизий прошлого и будущего, веком сильной необрати­
мости познания. Что же вызвало в данном случае такую
острую коллизию, а может быть, оказалось ее выражением?
Это одна из самых фундаментальных особенностей науки
XX в. — превращение математики в описание мира, в тео­
рию бытия, онтологизация математики. Речь идет отнюдь
не только об истории математики, речь идет об истории
науки в целом, онтологизация математики рассматривает­
ся здесь как общенаучная и даже общекультурная тенден­
ция, очень специфическая и характерная для XX в. Конеч­
но, это не значит, что онтологизация математики выводит
ее за пределы гносеологии. Она остается в пределах гносео­
логии, неотделимой от онтологии, в пределах познания ми­
ра, включающего наряду с внутренним совершенством, с
логической стройностью, внешнее оправдание, эмпириче­
скую основу, наблюдение и эксперимент. Попробуем взгля­
нуть в свете эйнштейновских критериев на некоторые ос­
новные апории математики. Начнем при этом с сопоставле­
ния высказанных в «Автобиографических
заметках»
24 Наан Г. И. Понятие бесконечности в математике и космологии.—
В кн.: Бесконечность и Вселенная. М., 1969, с. 12.
25 Гильберт Д. Основания геометрии. М.; Л., 1948, с. 349.
176
1949 г. ,критериев с некоторыми, более ранними, замеча­
ниями Эйнштейна о математике и реальности.
В статье «Неэвклидова геометрия и физика» (1925)
Эйнштейн рассматривает эволюцию геометрических идей,
начиная с древности, и видит в ней длительное расхожде­
ние внешнего оправдания, с одной стороны, и внутреннего
совершенства — критериев, сформулированных им больше
чем двадцать лет спустя, — с другой. Эйнштейн видит в
древнейшей геометрии отличие от античной геометрии,
ставшей собственно математической. «Наука, — говорит
Эйнштейн, — которая занимается исключительно логиче­
скими отношениями между данными предметами, устанав­
ливаемыми по заданным правилам, есть математика»26.
Немного позже придется вернуться к такому определе­
нию математики. Перед приведенной фразой Эйнштейн
говорит о геометрии, еще не дошедшей до чисто логиче­
ских отношений.
«В древнейшие времена геометрия несомненно была полуэмпирической наукой — чем-то вроде примитивной фи­
зики. За точку принималось тело, размерами которого мож­
но пренебречь. Прямая определялась либо с помощью то­
чек, которые можно совместить в направлении луча зре­
ния, либо с помощью натянутой линии. Таким образом, мы
имели дело с понятиями, которые — как и всякие поня­
тия — не вз5{ты непосредственно из опыта, или, другими
словами, логически не вытекают из опыта, но все-таки на­
ходятся в прямом отношении к объектам наших пережива­
ний. Предложения относительно точек, прямых, равенство
отрезков и углов были при таком состоянии знания в то
же время и предложениями относительно известных пере­
живаний, связанных с предметами природы» 27.
Далее Эйнштейн говорит о построении системы, неза­
висимой от внешних опытов, которое «всегда было неот­
разимо привлекательным для человеческого духа». Это
очень важное замечание о постоянном стремлении разума
к логике (и тем самым к подлинно детерминистическому
представлению об интуитивно улавливаемой бесконечно­
сти мироздания) бросает свет на античный и, позднее, про­
исходивший в новое время, отрыв внутреннего совершен­
ства от внешнего оправдания, приведший к априоризму.
«Стремление извлечь всю геометрию из смутной обла­
сти эмпирического незаметно привело к ошибочному за­
26 Эйнштейн А. Собр. науч. тр. М., 1966, т. 2, с. 178.
27 Там же, с. 178.
177
ключению, которое можно уподобить превращению героев
древности в богов. Мало-помалу привыкли к взгляду на
основные понятия и аксиомы, как на ‫״‬очевидное”, т. е. как
на предметы и качество представления, присущие челове­
ческому духу; согласно этому взгляду, основным понятиям
геометрии соответствуют предметы интуиции, и отрица­
ние той или иной аксиомы геометрии никоим образом не
может быть осуществлено непротиворечиво. Но тогда са­
мая возможность приложения этих основных понятий и
аксиом к объектам действительности становится той самой
задачей, из которой возникло кантовское понимание прост­
ранства» 28.
С другой стороны, физика способствовала отказу гео­
метрии от эмпирических корней. «Согласно ставшему го­
раздо более утонченным взгляду физики на природу твер­
дых тел и света, в природе не существует таких объектов,
которые бы по своим свойствам точно соответствовали ос­
новным понятиям эвклидовой геометрии. Твердое тело не
может считаться абсолютно неизменяемым, а луч света
точно не воспроизводит ни прямую линию, ни даже вооб­
ще какой-либо образ одного измерения. По воззрению со­
временной науки, геометрия, взятая в отдельности, не соот­
ветствует, строго говоря, вообще никаким опытам; она
должна быть приложена к объяснению их совместно с ме­
ханикой, оптикой и т. д. Так как, сверх того, геометрия дол­
жна предшествовать физике, поскольку законы последней
не могут быть выражены без помощи геометрии, то гео­
метрия и должна казаться наукой, логически предшест­
вующей всякому опыту и всякой опытной науке» 29.
Возникновение неэвклидовой геометрии привело к мно­
жественности и неоднозначности исходных аксиом и соот­
ветственно к представлению о неаприорности геометрии.
Но позитивное решение вопроса о ее эмпирических истоках,
от которых зависят уже не только выводы, но и вся систе­
ма логических дедукций, такое решение принадлежит XX в.
С общей теории относительности начинается период эмпи­
рической проверки самих основ геометрии. Внешним оп­
равданием обладает то или иное, вообще говоря, плюралис­
тическое, зависящее от системы координат, отношение
геометрических истин к физической реальности, проблема
существования геометрических истин.
28 Там же, с. 179.
29 Там же.
178
Эта проблема решается в XX в. новым нетрадиционным
путем в результате эволюции понятия поля. Общая теория
относительности геометризировала это понятие, взяв, ка­
залось бы, чисто геометрический образ отклонения от гео­
метрии Эвклида и отождествив такое отклонение с гравита­
ционным полем. Но силовое поле — несомненная реаль­
ность, оно обладает не только пространственно-временной
природой, но и принципиальной сенсуальной постижимостью. Однако это «не только» оказалось относительным.
Геометрическое понятие гравитационного поля становит­
ся столь же несомненно и собственно физическим поняти­
ем, геометрическая абстракция, геометрическая аксиомати­
ка — объект наблюдения, конкретного внешнего оправда­
ния. Но геометрия лишь с большим трудом может быть от­
делена от всей математики, от любых исследований, опе­
рирующих числом. Таким образом, мы как бы возвращаем­
ся к Пифагору, к числу как субстанции бытия. Но само чи­
сло сейчас приобрело черты пространственной субстанции.
Происходит онтологизация всей математики-в целом.
Онтологизируется понятие бесконечности. Это понятие,
столь тесно связанное с понятием идеала, уже не раз упоми­
налось на страницах этой книги. Здесь оно связано с онтологизацией математики в целом. Есть достаточно оснований,
чтобы назвать математику наукой о бесконечном30. Такое
определение связано с высказанным уже представлением
о бесконечности и детерминизме: чтобы повторение пред­
шествующих и последующих событий превратилось в за­
кон, требуется интуиция, распространяющая такое повто­
рение на бесконечный ряд случаев. В этом распространении
отдельные физические констатации оказываются выводом
из закона, чисто логическим выводом, который Эйнштейн
в процитированной выше фразе положил в основу самого
определения математики («наука, которая занимается
исключительно логическими операциями...»). Но при онтологизации математики выявляется необходимость внеш­
него оправдания. Вопрос о бесконечности как основе мате­
матики оказывается связанным с вопросом о бесконечности
Вселенной. Но как заметил Г И. Наан: «‫ ״‬Космология до­
казывает, что Вселенная бесконечна (конечна)‫ ״‬, неясно,
что понимать под ‫״‬космологией‫ ״‬, „доказательством‫ ״‬,
„Вселенной‫ ״‬и „бесконечностью‫ ״‬, и единственным вполне
ясным остается только слово „что31 «‫ ״‬. Плюрализм, неод­
30 См.: Вейль Г. О философии математики. М.; Л., 1934, с. .9,
Наан Г. И. Указ, соч., с. 61—62.
179
нозначность и неопределенность перечисленных понятий
были связаны с исследованием Микрокосма (интенсивная
бесконечность) и Космоса (экстенсивная бесконечность),
а в конце концов с апориями картины мира, в которой
структура и история Микрокосма и Космоса сливаются в
единую проблему. Что же касается понятия актуальной
бесконечности, то оно тесно связано с общим идеалом поз­
нания и с ролью интуиции в познании. Обоснование этого
понятия в теории множеств — одно из самых крупных об­
щенаучных событий XX в. А. А. Френкель писал: «Завое­
вание актуальной бесконечности методами теории мно­
жеств можно рассматривать как расширение нашего науч­
ного горизонта, не меньшее по значению, чем коперниковская система в астрономии и теория относительности или
даже квантовая теория в физике» 32. К этому нужно доба­
вить, что перечисленные открытия, как и теория мно­
жеств, были не только математическими, астрономически­
ми и физическими, они меняли стиль научного мышления
в целом, они были этапами развития мировой культуры.
Эйнштейновская концепция внешнего оправдания, ин­
туитивно переходящего во внутреннее совершенство, и
представление об интуитивной природе актуальной беско­
нечности позволяют внести нечто новое в оценку различных
направлений в математике. Крайняя позиция интуитиви­
стов, отрицавших актуальную бесконечность, исходила и
исходит из игнорирования понятия, которое дало название
этой школе, из игнорирования интуиции, заставляющей ис­
кать логически невыводимый образ существующей беско­
нечности. Нечто аналогичное — у сторонников конструктив­
ного обоснования математики. Логически, из презумпции
потенциальной осуществимости (если существует в ряду по­
следовательных чисел некоторое число, меньше или больше
предыдущего, то существует и следующее число, подчинен­
ное аналогичному неравенству) нельзя вывести понятие
актуальной бесконечности. Но сама эта презумпция — ин­
туитивная, связывающая эксперимент, повторенный конеч­
ное число раз, с законом, с детерминизмом бытия, превра­
щающим потенциальную бесконечность в актуальную. Ко­
нечно, этот «интуитивизм», отличающийся от носящего та­
кое название интуитивного обоснования математики, вы­
двигает на первый план не математическую, а физическую
интуицию, он связан с онтологизацией математики.62
62 Цит. по: Медведев Ф. А. Развитие теории множеств в XX в. М., 1965,
с. 5; см. также: Наан Г И. Указ, соч., сг 15.
180
С ней связана и коллизия финитизма и инфинитизма,
коллизия конечного и бесконечного. Физическая интуиция
оперирует сенсуально постижимыми образами. Она превра­
щает их в лишенные сенсуальной постижимости абстракт­
ные понятия, и здесь уже ее участие в мышлении заканчи­
вается, она уступает место дедукции. С этой точки зрения
число 101010, не имеющее физических эквивалентов, равно­
значно бесконечности 33. Подчинение закону, «легализа­
ция» — это распространение наблюденных каузальных
связей на безразлично какое, может быть, и конечное и
бесконечное, но во всяком случае неопределенное, не огра­
ниченное наблюдением, число аналогичных связей. В этом
смысле различие между конечным и бесконечным не су­
щественно для подобной каузальной «легализации». Само
понятие множества, как условие перехода к «различному,
рассматриваемому как единое» не означает конечного или
бесконечного 34. Пуанкаре прав, когда говорит, что «всякое
свойство бесконечных чисел есть только перевод какого-ли­
бо свойства конечных чисел» 35. Именно перевод. Интуи­
тивный перевод в область, принципиально включающую
бесконечность. В этом смысле детерминизм, как идеал на­
учного объяснения мира, является физическим эквивален­
том бесконечного множества бесконечных множеств прин­
ципиально наблюдаемых, конечных связей.
Быть может, традиционные сопоставления бесконечно­
сти с очень большим множеством (типа: раз в тысячеле­
тие птичка чешет клюв о скалу; когда она сточит скалу,
пройдет секунда вечности) не лишены смысла. Гегель, ко­
торый смеялся над подобным определением бесконечности
и над Кантом, с его «головокружением» перед величием
бесконечности, был, вообще говоря, прав, оставаясь в пре­
делах логики и исходя из своего панлогизма. Он видел ве­
личие астрономии не в «дурной бесконечности», а в «тех
отношениях меры и закона, которые разум познает в ее
объектах»зв. Но в интуитивном постижении, масштабы
очень больших множеств вызывают некоторый эмоциональ­
ный подъем (кантовское «головокружение»), и известную
роль здесь играет птичка, чешущая клюв о скалу, число
101010 Данцига и другие финитные «заменители» бесконеч­
ности.
33 Danzig Var. Is 1010l° a finit number? — Dialectica, 1956, N 9, p. 273—
275.
34 См: Наан Г. И. Указ, соч., с. 49.
35 Пуанкаре А. Последние мысли. М., 1923, с. 74.
w Гегель Г. В . Ф. Соч. М., 1937, т. 5, с. 257.
Самый главный и основной итог и вместе с тем исток
онтологизации математики — это локализация понятия бес­
конечности. Идея Римана — бесконечность в отличие от
безграничности есть чисто локальное определение — полу­
чила в XX в. очень значительное развитие. Локальный ха­
рактер проблемы: «конечное или бесконечное» — допуска­
ет ее экспериментальное решение.
Само понятие бесконечности и его усложнение в XX в.,
связанное с онтологизацией математики, с развитием астро­
физики, теории элементарных частиц и т. д., неотделимо от
понятия идеала познания. Подобная неотделимость усили­
вается онтологизацией математики. Парадоксы бесконеч­
ности ставятся парадоксами бытия. Они всегда были ото­
бражением коллизии наблюдения и умозрения, наблюде­
ния конечных предметов и умозрения, охватывающего бес­
конечные множества и раскрывающего бесконечные кау­
зальные связи. В последнем счете парадоксы бесконечно­
сти исторически разрешимы, их решение в значительной
мере и составляет необратимую эволюцию детерминизма.
Но окончательное их решение и полное завершение указан­
ной эволюции само переносится в бесконечность.
Вернемся еще раз к проблеме интуиции как актуальной
бесконечности. Онтологизация математики связана с фи­
зической интуицией, которая имеет еще меньше точек со­
прикосновения с математическим интуитивизмом, чем с
бергсоновской «творческой интуицией». Онтологизация ма­
тематики опирается на интуитивное ощущение физической
нетождественности математически тождественных выраже­
ний, на физическую необратимость математического выве­
дения одного выражения из другого, на «вновь обретенное
время». Это можно показать в связи с некоторыми замеча­
ниями о понятии нуля в математике и о понятиях простран­
ственной точки и временной точки, т. е. мгновения, в физи­
ке. Указанные понятия являются физическими в силу своей
связи, открытой Эйнштейном и отчетливо сформулирован­
ной Минковским («мировая точка»). Они неотделимы от
понятия тождества. Нуль получается при вычитании тож­
дественных величин одно из другого. Конечная вели­
чина при умножении на нуль сама становится равной нулю:
она не возникает ни разу, здесь нуль соответствует геге­
левскому чистому ничто. Соответственно деление нуля на
любую конечную величину приводит к абсолютной неопре­
деленности: любое число может быть частным. При деле­
нии нуля на нуль, отнюдь не в обычном математическом
смысле, мы «получаем единицу» (таков ответ на вопрос;
182
«Сколько раз нуль содержится в нуле?»), но мы чувствуем
неприменимость понятия «содержится» к нулю. Как толь­
ко мы начинаем рассматривать нуль как предел бесконеч­
но малой переменной, ответ меняется: мы получаем предель­
ные, конечные значения отношения двух стремящихся к ну­
лю переменных, производную первой из них. Нуль как пре­
дел соответствует гегелевскому определенному ничто.
Это — уже шаг по направлению к детерминизму, к физике,
к онтологии. Но только историко-научный шаг и только по
направлению: математика только приравнивала ко време­
ни или только называла временем вторую из переменных,
оперируя еще далеко не онтологическим понятием функ­
ции. Классическая наука еще не рассматривала время как
обязательный атрибут бытия, хотя и была учением о бытии,
о его спинозовском атрибуте протяженности. Классическая
наука — онтологична, потому что она уже говорила о вре­
мени, но этот раговор был в основном вопрошающим: в
своей собственно позитивной части, т. е. в математическом
естествознании, время фигурировало как четвертая коорди­
ната (об этом уже прямо говорили Лагранж и Даламбер),
но оно было не столько атрибутом, сколько модусом т. е.
характеризовало не «Буцефал есть!», а утверждения типа:
«Буцефал — лошадь», не natura naturans, а natura naturata, могло быть предикатом бытия (движение с конечной
скоростью), но могло и не быть им (мгновенное дальнодей­
ствие). Соответственно время не было необходимой пред­
посылкой перехода от конечной эмпирии к всеобщим и бес­
конечным умозаключениям, не было научной интуицией в
том смысле, какой придал этому понятию Эйнштейн. Поэ­
тому математика, лишенная этой интуитивной онтологиче­
ской предпосылки, могла казаться неонтологической —
расселовской «наукой, которая не знает, о чем она говорит
и справедливо ли то, о чем она говорит» или совокупностью
чисто логических конструкций, как говорил о ней Эйнштейн.
Неонтологическая математика и обратимые формулы, ка­
завшиеся прямым выводом из наблюдения, неявность ин­
туитивной апперцепции были основной наукой XIX в., но
не изменили такого положения. Более того, именно в XIX в.
математика в значительной мере потеряла связь с прост­
ранственными сенсуально постижимыми образами реаль­
ного мира. Что же касается времени, то в XIX в. ни энтро­
пия, ни дарвинизм не включили время в единую картину
мира и не сделали учение о времени основой картины мира
в ее целом и соответственно не сделали математику онтологичной. Таковой ее сделало необратимое время.
183
Уже в классической науке быть (в смысле: «Буцефал
есть!») означало быть следствием. Детерминизм стал атри­
бутом бытия. Но превращению его в таковой противоречи­
ло мгновенное действие на расстоянии как причина движе­
ния. Поэтому специальная теория относительности и
идея максимальной конечной скорости были историческим
этапом включения времени в бытие, иначе говоря, превра­
щения математики в учение о бытии. Но несравненно более
важным этапом была общая теория относительности, кото­
рая позволила решить (если и не решить, то поставить)
вопрос о том, какова геометрия мира — геометрия Эвкли­
да, Римана или Лобачевского. Однако включение матема­
тики в учение о бытии, онтологизация математики, сопро­
вождалось трансформацией самого учения о бытии. Оно
стало четырехмерным не в сравнительно простом смысле
времени как четвертой координаты. Бытие стало серией со­
бытий в микромире. Без таких событий выражение «кау­
зальная связь всегда происходит во времени» лишается
смысла. Пока неясно, в чем состоят события, последова­
тельность которых является временем, смысл слов «про­
исходит во времени» также неясен. Поэтому включение
времени в картину мира — теория относительности — тре­
бует анализа вовременных и вместе с тем пространствен­
ных событий в микромире. Таким анализом была кванто­
вая механика с ее некоммутативными актами, которые вве­
ли в учение о бытии необратимое время, и затем открытия
и обобщения второй половины XX в. — астрофизика, био­
физика, неравновесная термодинамика. Все это — откры­
тия металогического характера, которые явно показывают
дологические, интуитивные, эмпирические и апперцептив­
ные корни логико-математического познания мира.
Для выявления таких корней очень важны две ветви
познания мира — историко-научная ретроспекция и исто­
рико-научный прогноз. Ретроспекция приводит к аристоте­
левскому решению апорий Зенона: каждой точке простран­
ства соответствует мгновение времени. Апории Зенона —
пространственные, решение Аристотеля — пространственновременное: он видит в полете стрелы или в беге Ахиллеса
не бесконечность пространственных точек, а бесконечность
физических событий. Но решение проблемы — не в прош­
лом, а в будущем, причем в бесконечно удаленном буду­
щем. Мы не можем увидеть окончательное решение апорий,
потому что подобного решения не существует. Бесконеч­
ным движением к идеалу является и онтологизация мате­
матики. Мы можем увидеть только направление развития
184
науки в настоящее время, которое и характеризуется ее
современным идеалом и некоторыми уже упоминавшимися
историко-научными прогнозными квазифизическими гипо­
тезами. Вспомним в связи с онтологизацией математики о
дискретности пространства-времени на световом конусе.
Оно дискретно только на световом конусе, и речь идет
только о пространстве-времени, о переходе со скоростью
света из одной пространственно-временной клетки в дру­
гую с образованием непрерывного пространства и времени
на макроскопических мировых линиях. В сущности, прост­
ранственно-временная точка аналогична нулю как пределу
движения (бесконечного приближения в смысле потен­
циальной бесконечности, т. е. постоянного сохранения ко­
нечной величины), который не равен сам себе, неотделим
от конечного и при делении на другой такой же нуль дает
не единицу, а различные величины. Речь идет о неотдели­
мости пространства от времени, т. е. о поисках в микромире
обоснования пространственно-временного мира Эйнштейна
и о развитии картины квантованого микромира в направ­
лении необратимости времени как вывода из некоммута­
тивное™ квантовых операций. В целом включение време­
ни в геометрию связано именно с операторной трактовкой
пространственных соотношений и с операторностью вре­
мени 37. Эволюция понятия времени и соответственно онтологизация математики — с преобразованием размерности
картины мира, преобразованием логики, т. е. с металоги­
ческими переходами, с все более явным воздействием ин­
туитивных истоков познания на логические нормы. В этом
отношении гносеологическая концепция Эйнштейна (связь
внешнего оправдания с внутренним совершенством через
интуицию) неотделима от его онтологических концепций и
от развития науки во второй половине XX в.
37 См.: Prigogine /. РЬ^яие, !етрэ
196— 199, 218—222.
беуешг. Р., 1980, р. 182— 186,
ЖИЗНЬ И СОЗНАНИЕ
КАК КОСМИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА
Проблема сложности бытия и современная биология. Понятия
жизни и сознания в эволюции детерминизма. Искусственный
интеллект. Биология и информация
Начну с одного личного воспоминания. В первой половине
30‫־‬х годов я часто встречался с В. И. Вернадским и мы бе­
седовали на самые различные темы 1. О специальных во­
просах геохимии и биогеохимии мы почти не упоминали и
в основном речь шла об истории науки в целом и об еди­
ном объекте науки — мироздании в целом. За несколько
лет до этого вышла из печати «Диалектика природы», я
уже успел выпустить маленькую книжку о ней и усердно
знакомил В. И. Вернадского с фрагментами Энгельса, и
особенно с замечаниями о сводимости и несводимое™ бо­
лее сложных форм движения к менее сложным. В. И. Вер­
надский высоко оценивал значение «Диалектики природы»
и подчеркивал неразделимость сводимости и несводимости
гетерогенной Вселенной к некоторой простой форме дви­
жения. Для него Космос, оставаясь гетерогенным, был
чем-то единым, а отрасли науки казались ступенями поз­
нания этого единства. Немало времени мы посвящали про­
блеме физической основы «стрелы времени», необратимо­
сти времени, которая и сейчас остается одной из самых
основных проблем бытия и познания и приобрела в связи
с научными идеями второй половины века (в частности, и
даже, пожалуй, в особенности, с идеями биофизики) еще
большее значение и новые формы. С тех пор — уже почти
полвека — у меня сохранилась интуитивная тяга к анали­
зу каждой конкретной физической, историко-физической
или философской идеи со стороны Космоса и понятия его
сложности. Сейчас нельзя жестким образом определить об­
ласти бытия и познания по их месту в иерархии сложности.
Но все же можно сказать — об этом уже говорилось, — что
для XX в. характерна более глубокая, чем раньше, связь
отраслей познания, направленных на Наибольшее (космо­
логия), Наименьшее (элементарные частицы) и Наислож­
нейшее (жизнь и сознание). О сближении космологии и1
1 Подробнее об этих беседах сказано в моей, готовящейся к выпуску
в издательстве «Наука», книге «Встречи».
186
теории элементарных частиц речь шла в предыдущей гла­
ве. Теперь речь пойдет о третьей компоненте, о свойствен­
ных науке XX в. особенностях учения о жизни и сознании.
Конечно, при этом не излагаются сведения об истории био­
логии, как раньше — об истории физики, астрономии и т. д.
Речь все время идет о Науке в целом.
Несколько предварительных замечаний о понятии слож­
ности в современной науке. К нему придется вернуться и
дать ясное и точное определение в конце этого очерка в
связи с теорией информации. Иерархия форм движения
позволяет увидеть некоторую общую особенность класси­
ческой науки: она находила причины сложных явлений,
сводя их к более простым. Такие акты сведения сложного
к простому необходимы и сейчас, но они дополняются об­
ратными актами познания — поисками сложного в самой
сущности того, что на первый взгляд кажется простым. Эти
акты познания создают усложнение картины мира.
В XIX в. в науку вошли два понятия, которые позволи­
ли уточнить представление о сложности форм движения.
В классической термодинамике рассматривали устранение
температурных перепадов, последовательное нарастание
энтропии. Рост энтропии свойствен изолированным систе­
мам. Взаимодействие систем, вмешательство включающей
системы во включенную, приводит к нарастанию темпера­
турных перепадов, к росту неоднородности, к нарушению
равновесия, к увеличению негэнтропии. Но равновесная
термодинамика сосредоточивала свое внимание на изоли­
рованных системах. Отсюда — концепция Вселенной, по­
следовательно идущей к равновесию, к устранению пере­
падов, к росту энтропии, к уменьшению негэнтропии, к тому,
что получило название тепловой смерти. При этом игнори­
руется бесконечная сложность и многомерность молекуляр­
ного движения механики отдельных молекул и бесконеч­
ная сложность связей данной системы с другими (презумп­
ция изолированности). Такое упрощение бытия казалось
космическим законом и рассматривалось как физическое
обоснование необратимости времени. Соответственно упро­
щение картины мира, сведение неравновесных процессов к
равновесию, исключение нарушающих равновесие менее
вероятных процессов представлялось задачей, определяю­
щей прогресс науки, ее приближение к объекту познания, к
истине. Из этого исходили в представлениях о необратимо­
сти познания. Ход научного познания — поиски простей­
шего — казался совпадающим по направлению с ходом
космической эволюции.
187
Во всем естествознаний проблема жизни — самая слож­
ная. Существование живых существ — наиболее «неве­
роятное», самое «негэнтропийное» событие космической
истории. Чтобы найти причину появления жизни на одной
планете нашей Солнечной системы, нужно найти движу­
щие силы всей истории Космоса, т. е. завершить круг его
каузального анализа. Такой анализ должен включить еди­
ную теорию гравитационного и электромагнитного поля,
эту нерешенную Эйнштейном задачу, в ее более современ­
ной форме всех полей, всех взаимодействий, всех элемен­
тарных частиц. Разумеется, могут быть высказаны и даже
уже высказаны весьма правдоподобные биологические и
биохимические теории происхождения жизни на Земле. Но
как создалась эта ситуация, может быть и не единственная,
но, во всяком случае, крайне «негэнтропийная»? Полный
ответ на этот вопрос — общекосмический ответ. Отсюда,
из указанной «негэнтропийности» и «маловероятности» —
как будто следует довольно пессимистический прогноз от­
носительно встречи с инопланетными цивилизациями и да­
же с самыми примитивными формами жизни. Но, с другой
стороны, космическая эволюция включает переход к менее
вероятным и, в этом смысле, сложным системам.
Факт, что жизнь существует в той области спектра
взаимодействий, где гравитационное поле (типичные раз­
меры — космические и «наземная механика») граничит с
электромагнитным (молекулы и атомы), дал повод
А. Л. Зельманову высказать предположение, что для само­
го механизма жизни существенно сочетание гравитацион­
ных и негравитационных взаимодействий 2.
Посмотрим, какими наиболее общими принципами опе­
рировала наука в анализе сложности и простоты в различ­
ные эпохи, иными словами, присвоим этой коллизии неко­
торый историко-философский смысл. В древнегреческой фи­
лософии эти полюсы оставались интуитивными или полуинтуитивными, поскольку наука в целом не была дифферен­
цированной. В господствовавшем средневековом мировоз­
зрении различные ряды чувственно-постижимой реальности
сводились к отображению непространственной субстанции,
они не противостояли друг другу, а все вместе, целиком
сводились при объяснении мира к исходным догматам в
духе Фомы Аквинского или, если взять раннюю патристи­
2 Зельманов А. Л. Многообразие материального мира и проблема беско­
нечности Вселенной.— В кн.: Бесконечность и Вселенная. М., 1969,
с. 283.
188
ку, объяснение свойств «земного Града», пространственновременного мира, сводило его к внепространственному и
вневременному «божьему граду». Антитезой такой своди­
мости был номинализм. Но, разумеется, все это достаточно
далеко от дифференциации «земного града», от иерархии
форм движения и от проблемы сложности этих форм. По­
добная проблема появилась в XVII в. Картезианские све­
дения свойств материи к пространственным понятиям, цен­
тральные силы Ньютона и силовые центры Лейбница бы­
ли претендентами на роль единого механического субстра­
та мира. Но каждый из них наталкивался на границы: Де­
карт — на невозможность отделить тело от окружающего
пространства, Ньютон — на физическую неразгаданность
силы, Лейбниц — на трудность составить протяженные те­
ла из непротяженных монад. XVIII в., когда было создано
математическое естествознание, когда все мироздание,
включая жизнь и мышление, показалось принципиально
сводимым к уравнениям, известным демону Лапласа, казал­
ся триумфом сводимости и в какой-то мере был им. Но не­
надолго. В XIX в. появились идеи статистической вероят­
ностной причинности, которые были чужды прямому детер­
минизму XVII—XVIII вв., так же как представление о не­
обратимых процессах, связанных с переходом к большей
вероятности. Термодинамика и биология стали явно несво­
димы к механике, хотя и неотделимы от нее.
Сохраняют ли понятия простоты и сложности свой
смысл в науке XX в.? Смысл, который они имели в класси­
ческой науке, они в значительной мере теряют, сохраняя
его в той мере, в которой классическая наука остается
справедливым в определенной области приближением к дей­
ствительности. Они приобретают иной, новый смысл.
В XVII—XVIII вв. да и в XIX в. простота означала воз­
можность объяснить ряд явлений, уподобляя его уже объяс­
ненному. Соответственно сложность означала известные
препятствия для упрощения картины мира, для приобще­
ния нового ряда явлений к незыблемой концепции бытия.
Неклассическая наука (напомним еще раз, что речь идет
не только о неклассической физике, но и о неклассической
науке) может пользоваться термином «простота», имея в
виду не только приобщение нового ряда явлений к более
общему, но и неизбежное усложнение более общего ряда.
Поэтому традиционная сводимость сложного к простому
уже не только унифицирует картину мира, но и делает ее
более сложной, многомерной, меняющей традиционные
скрижали.
189
Коллизия простоты и сложности проблем познаний свя­
зана с коллизией дискурсивного и интуитивного постиже­
ния мира. Можно было бы построить иерархию форм дви­
жения не от сложного к простому, а от простого к сложно­
му. Это вполне соответствовало бы современной картине
Космоса и Микрокосма, которая допускает выведение про­
стого механического движения (аристотелевского «фора»),
бывшего когда-то наиболее простым в картине мира, из
сложнейших трансмутаций частиц. Для такой, обратной по
сравнению с обычной, иерархии можно было бы даже гово­
рить о переходе от простого к сложному, как об основном
пути познания. Но здесь опять бы выявилась их неразделимость и даже тождество. Сводимость кажется дискурсивной,
чисто логическим актом, выводящим некоторые сложные
результаты мышления из иных, более простых — дискур­
сивным выведением сложного из простого. Напротив, ин­
туитивный металогический переход к логически невыводи­
мым из старых новым логическим нормам кажется осно­
вой несводимости. Но и то и другое только кажется, потому
что сама интуиция и сама логика — неотделимы друг от
друга. Разум — это рассудок плюс интуиция, но рассудок
не следует рассматривать как незавершенный разум. Нель­
зя думать об этом (в основном гегелевском) разграниче­
нии, как о последовательных этапах мышления, это его не­
разделимые компоненты. Нельзя поэтому также сказать,
что компьютер может только «сводить», а человек может
«не сводить». Компьютер может вычислять, но в мышлении
человека «вычисления» неотделимы от инфинизации, дискурсивность — от интуиции, логика — от металогики. Сейчас
эта общая гносеологическая характеристика стала явной.
Каждый акт познания оказывается в какой-то мере авто­
номным. Он включает собственную интуитивную базу. По­
нятия сводимости, несводимости и их единства относятся те­
перь уже не только к рядам явлений, к отраслям науки, к ее
классификации. Каждый новый объект познания в этом
смысле индивидуализируется. Он логически сводим, его объ­
яснение не должно логически противоречить более общим
концепциям, но вместе с тем он меняет логику, он включает
металогические коррективы и в этом смысле несводим.
Объяснение объекта познания несводимо к более просто­
му, но оно несводимо и к более сложному. Скелет челове­
ка, по словам Маркса, объясняет скелет обезьяны, и это
совершенно справедливо. Но такое объяснение не превра­
щает обезьяну в «несостоявшегося человека», так же как
в истории человечества — вспомним замечание Коллинг190
вуда: «Бах не был несостоявшимся Бетховеном, а Афины —
несостоявшимся Римом» 34 Соответственно компьютер —
это отнюдь не несостоявшийся человек. Возвращаясь к не­
разделимое™ интуиции и логики, нужно еще раз подчерк­
нуть, что мышление нетавтологично потому, что каждая
мысль может объяснить предыдущую, но она отличается и
от предыдущей и от последующей, и логика, включающая
интуицию, опирающаяся на интуицию, связывает их друг
с другом.
Интуиция, т. е. непосредственное ощущение актуальной
бесконечности бытия, направлена на бесконечно большое,
наибольшее в космической физике, на наименьшее — в фи­
зике микромира и, как уже говорилось, на наисложней­
шее— в биофизике (и в учении о высшей нервной деятель­
ности, но об этом — позже). Но в бесконечном и бесконеч­
но сложном мире нет ни наибольшего, ни наименьшего, ни
наисложнейшего. Поэтому интуиция дает познанию иде­
ал — нечто недостижимое ни сенсуально, ни логически, но
соединяющее сенсуальное и логическое и делающее воз­
можным потенциально бесконечное познание мира.
Если говорить о современной биологии и ее актуально
бесконечном идеале, то здесь акцент стоит на наисложней­
шем. Идеалом здесь служит актуальная бесконечность
перехода к сложному от менее сложного и вместе с тем от
более сложного к менее сложному. Первое определение та­
кого перехода демонстрирует «несводимость», второе опре­
деление— «сводимость». Эти слова поставлены в кавычки
потому, что в царстве актуальной бесконечности, в интуи­
ции, они не только неразделимы, но и тождественны. Логи­
ка делает их дополнительными, так же как дополнительны
положение и импульс электрона. Бор говорит о жизни «как
основном постулате биологии, не поддающемся дальней­
шему анализу, подобно тому, как существование кванта
действия. образует элементарную основу квантовой фи­
зики» \ Приведя эту фразу Бора, М. В. Волькенштейн рас­
сказывает о дальнейшей эволюции взглядов великого мыс­
лителя на соотношение физики и биологии. Бор говорил
позже уже не о дополнительности физики и биологии, а о
дополнительности «между практически применяемыми в
биологии соображениями физико-химического характера и
понятиями, прямо связанными с целостностью организма и
выходящими за рамки физики и химии»5. Такая дополни3 Коллингвуд Р. Идея истории. М., 1980, с. 315.
4 Волькенштейн М. В. Физика и биология. М., 1980, с. 6—7.
5 Там же, с. 7.
191
тельность элементов самой биологии соответствует «глав­
ной форме движения» (несводимое к физике понятие це­
лостного организма) и «побочной форме движения» (своди­
мое к физике и химии).
Означает ли такое соответствие, что боровская допол­
нительность сводимого и несводимого в биологии вполне
аналогична понятиям, выросшим на основе классической
науки? Аналогия тут,, конечно, бесспорная. Но она не ис­
ключает существенного различия между классической до­
полнительностью главной и побочной форм движения и
боровской неклассической дополнительностью. Конечно,
биология организмов не связана непосредственно с кван­
товой механикой: самая маленькая клетка в 1 000 000 000
раз больше атома. Но как продолжает М. В. Волькенштейн: «В компетенцию квантовой механики применитель­
но к биологии входит изучение структуры и свойств ато­
мов и молекул» в.
Такое изучение идет в глубь организма и, отвечая на
вопрос, что такое организм, дает ответ в классической фор­
ме, в форме: «,состоит из» (например: «Что такое вода?»
«Она — соединение кислорода и водорода»). Изучение над­
молекулярных явлений, т. е. явлений жизни, или, как гово­
рил Бор, «понятий, прямо связанных с целостностью орга­
низма», отвечает на вопрос уже не только о бытии, но и о
становлении: как организм саморегулируется, самовоспроизводится, каково его поведение в пространстве (откры­
тая система) и во времени (филогенетическое и индиви­
дуальное развитие). Но уже у Гегеля бытие без становле­
ния это «чистое бытие», т. е. ничто, у Эйнштейна простран­
ственное бытие неотделимо от временного состояния, а в
квантовой механике бытие в данной точке и в данном
мгновении связано дополнительно с состоянием, с импуль­
сом и энергией. В биологии XX в. коллизия бытия и станов­
ления решается в рамках наиболее общих коллизий позна­
ния.
Теперь о связи понятий простоты и сложности с determinismus militans. Повторяемость событий и циклов явля­
ется условием детерминизма, утверждения, что повторяю­
щиеся события вызывают одни и те же события, а послед­
ние наступают не только post hoc, но и propter hoc. О д н а к о
это не только требует активности познания, его преобра­
зующей функции, но и активности познания, превращаю­
щей внутренний диалог в серию каузальных высказываний.6
6 Там же, с. 9.
192
В этой серии каузальных внутренних реплик каждая упо­
добляет некоторое представление о предмете другому, бо­
лее общему, установленному, утвержденному предыдущи­
ми репликами. И каждая следующая реплика берет под
сомнение такое уподобление, т. е. исходит из несводимости
новой реплики и тем самым постулирует необратимость
каузального мышления.
Пессимистические ответы Дюбуа Реймона в его извест­
ной речи о границах познания в 1872 г.: ^потаишь! (не
знаем) и 1ёпогаЫтиз! (не узнаем) — о т н о с я т с я к вопро­
сам о природе вещества — его отличии от пространства, о
природе силы, о природе ощущения. Агностическая трак­
товка подобных вопросов связана с противоположным на
первый взгляд, метафизическим представлением об окот^
нательном ответе, об окончательной истине. Такое пред­
ставление по существу также является постулатом грани­
цы познания. Оптимистическое С ^поэсетиэ! (узнаем)
и с х о д и т из бесконечной сложности природы, из бесконеч­
ности познания, из неисчерпаемости фундаментальных
проблем науки \
К числу таких фундаментальных проблем принадлежит
и проблема жизни. Ее решение — бесконечно, а интуитив­
ное ощущение такой бесконечности становится, как это уже
было сказано, актуально бесконечным идеалом познания.
Были ли таким идеалом средневековые замыслы о выве­
дении живого существа и даже человека из неживого ма­
териала? Здесь —некоторая аналогия с алхимией. Созда­
ние гомункулуса, как и создание философского камня, до­
пускалось на основе реалистического в средневековом
смысле представления о сверхчувственных абстрактных
реалиях, о некоторой сверхчувственной субстанции, прев­
ращающей мертвую природу в живую, а металлы — в зо­
лото. Как и во всей средневековой культуре подобные мо­
тивы неотделимы от представления о чувственной приро­
де реального, от номиналистических мотивов. Но послед­
ние не превращали средневековую концепцию гомункулу­
са в подлинный научный идеал. Мысль о перестановке
атомов вещества и образовании из них новой, на этот раз
живой структуры могла вырасти лишь после появления
механического воззрения на природу. Указанная мысль
стала частью классического идеала сведения картины ми­
ра к механическому перемещению тел, редукции этой кар­
тины от сложного к простому. В картезианской физике та-7
7 См.: Кузнецов Б. Г
7
Б. Г. Кузнецов
Философия оптимизма. М., 1972, с. 6— 11.
193
кая редукция охватила всю живую природу без человека,
оставшегося в пределах метафизики Декарта. XVIII в. пе­
решагнул эту границу и устами Ламеттри объявил маши­
ной и человека.
Эта «машинная» редукция не была чисто интуитивным
идеалом. В основном она была логическим выводом из
представления о мире как сумме движущихся частиц. Ин­
туитивной по преимуществу была догадка о несводимости
сложного к простому. Такая догадка не получила в XVII—
XVIII вв. своей позднейшей формы теории поля, но она уже
стала интуитивным стимулом поисков сложного в его це­
лостности. В биологии она была связана с попытками есте­
ственной классификации видов и в особенности с эмбрио­
логией.
В XIX в. во всех основных областях науки развивались
представления о несводимости сложного к простому. Ста­
рый редуктивный идеал еще существовал, но по сущест­
ву и в физике, и в биологии на авансцену вышли идеи интегратизма. В классической термодинамике элементарные
движения представляются непосредственно игнорируемы­
ми, они входят в картину мира через вероятность, стати­
стику, гарантирующую достоверность и закономерность
макроскопической эволюции. Аналогично и в теории Дар­
вина судьба индивидуумов становится судьбой вида
через статистическое подчинение их закону больших
чисел. Система перестает быть суммой своих элемен­
тов. Противостоящий «элементаризму» новый строй науч­
ной мысли исходит из знакомого еще древности постулата,
который выражен фразой Л. фон Барталанфи: «Зная все
о том, что такое один, и зная, что один и один составляют
два, мы еще не знаем всего о том, что составляют два, ибо
тут добавляется еще какое-то ‫ ״‬И‫ ״‬, и надо знать, что этот
элемент ‫״‬И‫ ״‬вносит с собой» 8. Забегая вперед, заметим,
что без элемента «И» мы не знаем даже того, что состав­
ляет «один», и это обстоятельство стало особенно явным
в XX в. Для XIX в. и для самого начала нашего столетия
«И» выявлялось при большом числе слагаемых: «один, два,
три и т. д.». Для XX в. в целом (сейчас уже можно с до­
вольно уверенными прогнозами подводить итоги столетия)
мы видим парадоксальное обстоятельство: в каждом из
8 Цит. по: Энгельгардт В. Л. Интегратизм — путь от простого к слож­
ному в познании явлений жизни.— В кн.: Философские проблемы
биологии: Тр. Второго Всесоюз. совещ. по филос. вопр. естествозна­
ния, посвящ. 100-летию со дня рождения В. И. Ленина. М., 1978,
с. 12.
194
индивидуальных «один, Два, три и т. д.» мы встречаем не­
которое «И», характеризующее бесконечный ряд: «один,
два, три и т. д.»
В сущности, это обстоятельство не слишком парадок­
сально. Констатация «Всё во всем» (которой посвящены
страницы этой книги там, где речь идет о Космосе, Микро­
косме и структуре науки) проходит через всю историю фи­
лософии, начиная с античной и даже древневосточной. Наи­
более фундаментальной формой этого «Всё во всем» для
нового времени была философия Спинозы. В новейшей фи­
зике «Всё во всем» получило особенно отчетливое выраже­
ние в некоторых, по большей части еще гипотетических,
концепциях, связывающих Метагалактику с элементар­
ными частицами. Как пишет М. А. Марков: «Современная
физика дает возможность совершенно по-новому тракто­
вать содержание понятия ‫״‬состоит из‫ ״‬. Вселенная в целом
может оказаться микроскопической частицей. Микроскопи­
ческая частица может содержать в себе целую вселен­
ную» 9. Действительно, «по-новому»: «Всё во всем» —
сквозная идея философии от Анаксагора до нашего време­
ни, но в астрофизике и в теории элементарных частиц эта
идея получила универсальное выражение. Как уже говори­
лось, Всё в новейшей физике это уже не логическая абст­
ракция, а нечто в принципе наблюдаемое и представимое
сенсуально постижимыми моделями, измерениями и мате­
матическими дедукциями. Соответственно и элемент —
уже не логическое противопоставление понятию «целое» и
нечто физически представимое. В самой науке «состоит
из» тоже изменилось. Наука в значительной мере уже не
состоит из отраслей, где общие категории познания полу­
чают более конкретные формы, иллюстрируя их примерами
из своей области. Сейчас перенос понятий в новые отрасли —
это уже не перенос абстрактных логических категорий; связь
дисциплин стала более конкретной, она выявляется не толь­
ко и даже не столько постериорными констатациями, сколь­
ко эвристическими воздействиями, становится феноменом
собственно исторического развития. Интердисциплинарные
связи оказались во второй половине нашего столетия не
только общефилософскими постериорными аналогиями.
Такой аналогией была связь классической статистической
термодинамики с учением о естественном отборе. Сейчас
связь между физикой и биологией стала принципиально
иной. Роль квантово-механических идей в генезисе молеку9 Марков А. М. О понятии первоматерии.— Вопр. философии, 1970,
№ 4, с. 74.
195
7*
лярной биологии очевидна, и здесь мы имеем дело с непо­
средственной и эвристической связью.
Ее очень отчетливо ощущаешь, перечитывая книгу Эр­
вина Шредингера «Что такое жизнь с точки зрения физи­
ки», ставшую в середине 40‫־‬х годов существенным собы­
тием в истории науки.
Исходная идея Шредингера — сближение и вместе с
тем разграничение молекулы живого вещества — макро­
молекулы— с кристаллом, в котором молекулярная струк­
тура может повторяться, вырастая в пространстве. «Дру­
гой путь, — пишет Шредингер, — это построение все более
увеличивающегося агрегата без скучного механизма пов­
торения. Это случай все более и более сложной органиче­
ской молекулы, в которой каждый атом и каждая группа
атомов играет индивидуальную роль, не вполне равнознач­
ную роли других атомов и групп» 101 Хромосомное волокно
уподобляется апериодическому твердому телу. Такое
объединение атомов обладает колоссальным числом ком­
бинаций, способных предопределить будущее развитие и
таким образом содержать код наследственности.
Хромосома и содержащийся в ней код наследственно­
сти— высшая форма «Всего во всём». Колоссальный за­
пас информации, колоссальное число сочетаний атомов,
колоссальная упорядоченность структуры зиждется на ин­
дивидуальности атома, на зависимости Всего (всего онто­
генеза данного организма и всего филогенеза вида) от ин­
дивидуальности атома, на его индивидуальной роли, инди­
видуальном положении в молекуле. Шредингер называет
это принципом индивидуальной роли атома. Здесь — уход
от игнорирования индивидуальных элементов Всего в клас­
сической науке. «Новый принцип, — говорит Шредингер, —
это подлинный физический принцип; на мой взгляд он не
что иное, как опять-таки принцип квантовой теории» и.
С} тех пор как были написаны эти строки прошло около
сорока лет. За прошедшие годы молекулярная биология
не только объяснила ряд специфических форм жизни, но и
подтвердила общую эпистемологическую характеристику
науки XX в., анализ Всего в элементарном, синтез тех тен­
денций редуктивизма и интегратизма, которые в прошлом
можно было рассматривать в некоторой изоляции одна от
другой. Изучены структура и функции хромосом, состоя10 Шредингер Э. Что такое жизнь с точки зрения физики. М., 1947,
с. 88.
11 Там же, с. 109.
196
дих из Дезоксирибонуклеиновой кислоты (ДНК) и белков,
одержащих генетическую информацию. Эта закодированая информация передается при делении клеток дочерним
леткам. Процессы передачи следующим поколениям за*
одированной в этих молекулах информации, иными слова[и, механизмы наследственности, достаточно известны, и
десь проявилась важная тенденция современной культуы — воздействие биологии на общий стиль научного миовоззрения.
Особенно существенны с этой точки зрения принцип
ндивидуальной роли атома и уподобление хромосомы
периодическому твердому телу, «построение все более
величивающегося агрегата без скучного механизма поворения». В этом — действительно специфика хромосомы
, более того, специфика жизни и, еще более того, харакернейшая mutatis mutandis, особенность стиля научной
[ысли второй половины XX в.
Забегая немного вперед, подойдем к этим понятиям со
тороны теории информации. В кристалле может содер­
жаться количество информации, исчисленное в битах, неравненно большее, чем в хромосоме. Но в последней нет
збыточной информации, нет повторений. Поэтому ценость информации (здесь опять мы забегаем вперед) гоаздо больше. Когда мы говорим о хромосоме, перед на[и (теперь уже не забегая вперед, а возвращаясь назад) —
рошлое и будущее, сжатые в данный момент нетождетвенные «раньше» и «позже» в «сейчас», т. е. сильная небратимость времени, исторический процесс, происходя­
щий в данный момент, реализация становления как атри­
бута бытия, «вновь обретенное время».
Получается некоторое историко-научное противоречие:
аиболее специфические, характерные именно для жизни
, даже еще уже, для хромосомы констатации являются
месте с тем характерными общими и даже максимально
бщими чертами науки. Но тут ничего не сделаешь: биоогия стала фундаментальной наукой, она входит в то,
то называют меганаукой, т. е. в круг проблем и идей,
зменяющих логические нормы, синтаксис науки. Что озачает для логики ценность информации, сильная необраимость времени, закодированность прошлого и запрораммированность будущего в хромосоме в данный мо[ент?
Середина и вторая половина нашего столетия были
ременем очень существенного изменения логических норм
стествознания, и наибольшее значение имели при этом
197
новая, молекулярная биология, или, может быть, лучше
сказать, биофизика, и отмеченная выше мысль об «увели­
чении агрегата без скучного механизма повторения». На­
помним еще раз; что история науки включает ряд преоб­
разований логических норм, из которых последними в пер­
вой половине века были переход к тривалентной логике
(включающей наряду с оценками «истинно» и «ложно»
оценку «вероятно») и фактически реализованная в кванто­
вой механике тривалентно-бивалентная логика переходов
от вероятности к достоверности за счет сопряженной ди­
намической переменной 12. В механике Аристотеля, осно­
ванной на понятии естественных мест, логика была бива­
лентной: тело находилось на своем естественном месте ли­
бо не находилось на нем. Классическая механика с фун­
даментальным понятием траектории вводила в науку бес­
конечное число вопросов о пребывании частицы на после­
довательных точках его пути. Квантовая механика ввела
вероятность в число возможных ответов и переход к до­
стоверности в эксперименте, во взаимодействии с клас­
сическим прибором. Но биология ищет ответа на другой
вопрос: является ли это тело живым, подразумевая под
жизнью не только непрекращающееся взаимодействие с
неопределенно большим (мы можем считать его, с неко­
торыми оговорками, бесконечным) числом тел, различных
в различные моменты времени и различным характером
взаимодействия. Для понятия жизни этого мало: в данный
момент жизнь означает (по крайней мере для хромосомы)
определенную историю, определенный наследственный
код, определенное различие не только между взаимодейст­
вующими телами, но и между «раньше» и «позже» в са­
мом теле и в характере взаимодействий, различную рецеп­
цию в отношении внешних воздействий. Время тут фигу­
рирует в качестве необратимого, причем в данный момент,
т. е. в смысле сильной необратимости. Это меняет дело
коренным образом. Чтобы ответить на вопрос: живое это
тело или нет (а это равносильно определению жизни),
нужно ответить на то или иное — в общем случае способ­
ное принимать любые значения — число вопросов о его
меняющихся, без «скучного повторения», взаимодействи­
ях с миром, со средой, в будущем. При этом ответить нуж­
но сейчас, т. е. время входит в логику не только как необ12 См.: Кузнецов Б. Г. Эволюция квантово-релятивистской логики.—
Тр. Ин‫־‬та истории естествознания и техники АН СССР, 1950, № 22.
198
атимое, но именно в смысле сильной необратимости. Это
£ бергсоновская необратимость, потому что она отнюдь
е субъективна, но и не эйнштейновское «сигнальное врея», позволяющее повернуть его назад и сделать иллюэрным отличие «раньше» от «позже». Такую логику можо назвать поливалентной, а если иметь в виду не только
нтогенез, но и филогенез, то — бесконечновалентной.
Разумеется, подобное обобщение логических норм су­
щественно для всей науки в целом, для «temps rétrouvé» и
ля все большего сближения детерминизма с учением о
еобратимости бытия. В XVII—XVIII вв. элементарные
роцессы рассматривались как обратимые. Детерминиованное поведение массовых процессов рассматривали
ак сумму индивидуальных процессов — такова была сде­
льная схема демона Лапласа, где эволюция Всего, Всеенной в целом, предопределялась положением и импульом всех входящих во Вселенную частиц. В XIX в. класическая термодинамика и учение о естественном отборе
аспространили на массовые процессы принципы детер[инизма, но это были статистические принципы, нредостаившие целому закономерную схему эволюции и оставив!ие элементарные процессы (судьбу индивидов и движе:ия молекул) под ферулой случайности.
XX в. начал с того, что перевел статистические законы
микромир. Волна, определяющая движение электрона,
казалась волной вероятности, фо это было только начаюм.
За пределами макроскопических процессов, определяе!ых статистическими законами, стали вырисовываться несные еще контуры мегамира, где, по-видимому, царят
,етерминистические законы, связанные с законами поедения и судеб элементарных частиц. Таким образом, фи­
нка поворачивается к старому философскому «Всё во
сем».
Существует ли связь между «Всё во всем» в физике и
молекулярной биологии, рассматривающей развитие оранизма и судьбы вида как реализацию того генетическоо кода, который заложен в молекуле ДНК? Существоваие молекул, содержащих генетическую информацию,
бъясняется квантовыми представлениями. В этом смысле
Цредингер прав, когда говорит о принципах молекулярой биологии, как о квантовых принципах. Но в своей
:реобладающей части биологические процессы, в которых
частвуют молекулы, содержащие генетический код, не
ребуют при их объяснении ссылок на квантовые законо­
199
мерности13 Число таких ссылок увеличивается по мере
применения и изучения радиационной генетики, изменения
генетической программы в хромосоме, вызванного кванта­
ми коротковолновой радиации.
Но это — прямая логическая и экспериментальная
связь неклассической физики с новейшей биологией. Есть
и иная связь — интуитивная, которая опережает логику и
эксперимент и в физике и в биологии. Она формирует
идеалы познания, которые указывают дорогу бесконечно­
му усложнению детерминизма. Какова роль современной
биологии в эволюции детерминизма? Что она прибавляет
к аргументам в споре Эйнштейна с «копенгагенской шко­
лой», который велся с конца 20-х годов и включал прин­
стонскую встречу Эйнштейна и Бора, о которой говори­
лось выше (напомним, что она велась, в форме вопроса: к
кому из спорящих присоединился бы Спиноза?). Современ­
ная биология так же, как и физика, ставит :геред собой
эйнштейновский вопрос: «играет ли бог в кости?», вопрос
о свободе и необходимости, о случайности и причинной
обусловленности. Если бы дух современной биологии уча­
ствовал в принстонском разговоре Эйнштейна и Бора, он,
по-видимому, поддержал бы гипотетический ответ Спино­
зы. У последнего свобода и детерминизм объединяются
понятием causa sui — причины самого себя. В современ­
ной науке можно увидеть эту формулу максимальной
сложности детерминизма. В эволюции вида, как его пред­
ставляет теория естественного отбора, статистический ха­
рактер несомненен. Но в молекулярной биологии эволю­
ция жизни определяется в каждом индивидуальном акте
перехода генетической информации, причиной служит все,
вся эволюция жизни, закрепленная в «здесь — теперь» и
таким образом каузально реализующая самое себя.
Вспомним то, что говорилось о новейшей физике как
примирении спинозо-лейбницевой
коллизии, коллизии
«микроскопа» и «телескопа». Физика приводит к образу
частицы, содержащей в потенции эволюцию звезд вплоть
до Метагалактики в течение миллиардов лет. Биология ви­
дит в хромосоме потенциальную эволюцию организма и
вида. Такие образы служат основой неожиданных анало­
гий— этих истоков научной интуиции.
Молекулярная биология может показаться некоторым
возвратом к преформизму, к представлению о развитии
организма, как о реализации полностью предопределен-I
I3 Волькенштейн М. В. Молекулы и жизнь. М., 1965, с. 472—474.
209
ного в своей структуре, лишь количестйенно возрастающее
го существа. Но это не так. Генетическая программа пре­
допределяет переход, качественное преобразование, появ­
ление нового. Здесь реализуется «повторение неповтори­
мости», сохранение динамики, сохранение изменчивости,
своеобразный «преформизм эпигенеза». Если концепция
преформизма устанавливала причинную связь между струк­
турой организма в начале его эволюции и его позд­
нейшей структурой, то сами эти структуры представлялись
чисто пространственными, они не включали самого изме­
нения, они не были пространственно-временными. Пре­
формизм в учении о развитии отождествлял раньше и поз­
же, иначе говоря, исключал время, сосредоточенное в
теперь. Время сохранялось как нечто абсолютное, поня­
тия «раньше» и «позже» сохранялись в абсолютной общей
рамке времени, но в самой идее преформизма, в учении о
развитии организма эти понятия не находили опоры.
В классической механике отправление сигнала в точке
А могло оказаться причиной приема сигнала в точке В при
мгновенной передаче сигнала, т. е. в одно и то же мгнове­
ние. Но и при конечной скорости сигнала время было лишь
внешней рамкой, независимой от событий, которым при­
сваивались титулы причины и следствия. Напротив, реля­
тивистское понятие события уже включает в него время,
считает два события причиной и следствием, если они
разделены конечным интервалом времени. Квантовая ме­
ханика включает в картину мира представление о собы­
тии, как об акте взаимодействия частицы с классическим
объектом. Вырисовывается сложная внутренняя структу­
ра самого события. Может быть, здесь в микромире, в
здесь — теперь заложены, как это допускается в современ­
ной космологии, будущая эволюция астрономических со­
бытий, своеобразный «преформизм» этих событий, их
«генетическая программа» и аналогия, о которой только
что говорилось.
Эти физические и астрофизические идеи не связаны с
идеями молекулярной биологии логически. Но интуитив­
ная связь несомненно существует, причем связь здесь —
двусторонняя, взаимная. Интуитивное убеждение в слож­
ности детерминизма служит общей чертой науки XX в.,
причем именно биология демонстрирует своими современ­
ными апориями и проблемами его наибольшую сложность.
Все, что было сказано выше о сильной необратимости в
биофизике, оправдывает слово «детерминизм» и позволяет
прибавить несколько строк к тому, что было только что
201
сказано, и к тому, что говорилось в главе о детерминизме
как идеале познания. Для «воинствующего» детерминизма,
бесконечно приближающегося к идеалу, характерно все
большее и все более сложное включение времени в карти­
ну мира. Детерминизм Ньютона мог быть вневременным,
детерминизм Лапласа (скорее даже лапласовского демо­
на) был временным, настоящее определяется прошлым, а
будущее — настоящим, но его элементы — изменения поло­
жений и скоростей частиц были обратимы. Детерминизм
Больцмана статистико-вероятностный для массовых про­
цессов и не отличается от лапласовского обратимого вре­
мени для микромира. Эйнштейн ввел сигнально-временной
детерминизм: следствие отделялось от причины конечным
временем. Квантовая механика, с одной стороны, и космо­
логия — с другой, ввели некоторые посылки для статисти­
ко-вероятностной детерминации, для Космоса и Микрокос­
ма. Но биофизика привела понятие детерминизма к его
принципиально новой форме своим «ультраисторическим»
включением всего прошлого и всего будущего в настоя­
щее, слиянием всей истории онтогенеза и филогенеза с
закодированным в хромосоме будущим, реализацией силь­
ной необратимости.
Проблема научного идеала, его недостижимости (потен­
циальная бесконечность) и его интуитивного постижения
(актуальная бесконечность) особенно отчетливо видна в
попытках решения вопроса: «Может ли машина мыс­
лить?» В сущности, это продолжение предшествующего
вопроса: «Может ли быть создано искусственно живое су­
щество?» Вопрос о создании живого существа переходит
в вопрос о создании разумного существа. Здесь мы видим
характерную особенность современного познания. В XVIII в.
попытки Дроза и других конструкторов старинных про­
образов Коппелии были иллюстрациями (иногда предвос­
хищением) картезианского тезиса о животном как машине
и из высказанного позже: «человек — машина». Но сей­
час— и это действительно характерно для второй поло­
вины нашего столетия, вопрос связан с развитием матема­
тических идей и реальных автоматических схем. Здесь
видна очень глубокая трансформация связи между наукой
в ее узком смысле и философией. Такая связь существо­
вала и раньше, но сейчас она стала иной: аргументы в
пользу того или иного ответа на вопрос о возможности
мышления автомата включают логико-математические кон­
струкции в форме технических схем автоматов. В указан­
ном вопросе чаще всего фигурирует некоторая абстракт­
202
ная машина. Это понятие близко понятию алгоритма, что
позволяет представить вопрос о мышлении в виде уже из­
вестного нам вопроса о невозможности предметного мыш­
ления в форме чистого алгоритма.
В своей известной статье «Общая и логическая теория
автоматов» 14 Дж. фон Нейман разделяет проблему живо­
го организма и машины на две проблемы. Одна из них —
это функционирование и структура элементарных частей
организма. Эта сторона дела связана с органической и
физической химией и, по мнению фон Неймана, будет ре­
шена с помощью квантовой механики. Вторая сторона де­
ла — логико-математический анализ. Его предпосылкой
служит то, что фон Нейман называет «аксиоматической
процедурой», т. е. отказом от знакомства с внутренней
структурой элементов, превращением их в «черные ящи­
ки»15. Но даже при такой операции мозг и нейроны живо­
го существа резко отличаются от машины. Дж. фон Ней­
ман сравнивает электронную лампу и нейрон. Для них ха­
рактерно колоссальное различие «областей управления»—
миллиметровых пространств между катодом и сеткой, уп­
равляющей электронным потоком, и микронной толщиной
нейрона. Автоматы и живые существа несравнимы ни по ве­
личине, ни по затрачиваемой энергии. Дж. Томсон говорит,
что обезьяна, срывающая с дерева апельсин, весит 20 кг и
потребляет 500 г орехов в день, а выполняющая ту же за­
дачу машина помещалась бы на грунте и потребляла бы
много энергии 16. Конечно, прогресс !кибернетики уже изме­
нил и еще более изменит подобные соотношения. Может
быть, мы получим когда-нибудь срывающий апельсин ав­
томат легче и производительней, чем живая обезьяна. Дея­
тельность автомата будет приближаться к деятельности
мозга и нервов живого существа. На каком-то этапе такое
приближение войдет в асимптотическую зону. Но оно ни­
когда не закончится. Искусственный интеллект никогда не
будет получен, хотя и всегда будет идеалом, приближение
к которому измеряет реальный процесс кибернетики.
В статье фон Неймана встречаются некоторые аргумен­
ты отрицания такого завершенного идеала. Среди них
один представляется особенно существенным. Дж. фон
Нейман говорит о поведении автомата и живого сущест­
ва. Каждая отдельная фаза такого поведения может быть
14 См.: Тьюринг А. Может ли машина мыслить? М., 1960, с. 59— 100.
15 Там же, с. 60.
16 См.: Томсон Дж. Предвидимое будущее. М., 1958, с. 138.
203
выражена словом и таким образом войти в цепь логиче­
ского умозаключения, имитируемого автоматом. «Имеется,
однако, существенное ограничение, состоящее в том, что
все сказанное применимо только к каждому элементу по­
ведения, рассматриваемому в отдельности, но далеко не
ясно, как все это применить ко всему комплексу поведе­
ния в целом» 17 Далее эта мысль поясняется с помощью
понятия аналогии. Человек наблюдает два треугольника
и устанавливает их аналогичность. Затем аналогия рас­
ширяется. В понятие «треугольник» включаются треуголь­
ники с искривленными сторонами, треугольники, выделен­
ные определенной штриховкой и т. д. «У нас может поя­
виться смутное и неприятное чувство, что полный перечень
не только был бы чрезвычайно длинным, но, больше то­
го,— что он по необходимости должен быть бесконеч­
ным» 18. Сознание избегает такой необходимости, интуи­
тивно переходя к общему понятию. Природа такой интуи­
ции вполне материальная и пространствент-временная,
т. е. она является результатом многовековой эволюции
вещества и не может быть целиком заменена однократным
актом, в котором участвуют иные, чисто логические, сво­
бодно имитируемые факторы. Интуиция — это память, в
которой сохранилась сумма рецепций. Отсюда интуитив­
ный характер каждого перехода от внешнего впечатления
к объединяющему понятию, т. е. то, о чем говорил Эйнш­
тейн. Это не мешает двигаться в сторону замены интел­
лекта автоматом, но это мешает указанному процессу за­
кончиться, превращает его в некую потенциальную беско­
нечность, интуитивно воспринимаемую как актуальную
бесконечность, как идеал.
Дж. фон Нейман говорит далее, что в проблеме анало­
гии установившаяся логика может оказаться недостаточ­
ной. «У нас нет полной уверенности в том, что в этой об­
ласти реальный объект не может являться простейшим
описанием самого себя, т. е. что всякая попытка описать
его с помощью обычного словесного или формально-логи­
ческого метода не приведет к чему-то более сложному, за­
путанному и трудно выполнимому»19. Отсюда, по мнению
фон Неймана, следует, что точное описание зрительного
сходства, т. е. логическое понятие, соответствующее тако­
му описанию, не может быть оторвано от самой связи
объекта в зрительном аппарате мозга, что эта связь —
17 Цит. по: Тьюринг А. Может ли машина мыслить?, с. 90.
18 Цит. по: Там же, с. 91.
19 Цит. по: Там же, с. 92.
204
простейшее логическое выражение принципа зрительной
аналогии. Отношение логики и теории центральной нерв­
ной системы трансформируется: в будущем «логика прев­
ратится в неврологию в гораздо большей степени, чем нев­
рология в раздел логики»20.
Можно прокомментировать эти замечания фон Нейма­
на в связи с проблемой интуитивной металогики. На пер­
вый взгляд фон Нейман склонен «неврологизировать» ло­
гику, подчинить ее непосредственно описанию тех ощуще­
ний, которые возникают в мозгу. Но логика не уходит
за кулисы. Она трансформируется, и основа этой транс­
формации действительно за кулисами сознания, в области
неосознанных процессов. Отсюда — путь к понятию интуи­
тивных металогических преобразований. Они — характер­
ная черта высшей нервной деятельности, не в обычном
смысле, а в смысле высшего по сравнению с неизменной
логикой, но логического и вместе с тем интуитивного по­
стижения мира. Характерная черта разума. Примитивная
л-огика поведения — то же: Энгельс как-то заметил, что
обезьяна, раскалывающая орех, пользуется и анализом и
синтезом. Но это не значит, что обезьяна обладает интуи­
цией. Она обладает инстинктом. Интуиция — психологологическое понятие, это переход к логике, а логика —
всегда включает «мысль о мысли», внутренний диалог,
сомнение, относящееся к самой логике. Но доведение до ме­
талогики, как предикат интуиции, привилегия человека.
Она связана с понятием разума, с классическим разграни­
чением, отводящим рассудку роль хранителя, а разуму —
преобразователя законов. Разумеется, в зачаточной фор­
ме интуитивное ощущение закона, подтвержденное или
нарушенное впечатлением, свойственно и животным, но у
человека, в его психике происходит переход от одного бес­
конечного по своим применениям закона к иному также
бесконечному закону. Это ощущение закона (именно ощу­
щение, т. е. интуитивное представление об актуальной
бесконечности), своеобразный «комплекс актуальной бес­
конечности» характерны для «феномена человека». Но да­
же в самых зачаточных формах мышления интуитивный
переход от наблюдения повторяющихся впечатлений к ощу­
щению закономерности их повторения входит в само оп­
ределение мысли. Поэтому автомат, не обладающий спо­
собностью интуитивного постижения мира, не может мыс­
лить. Из того, что было сказано о смысле понятия «идеал»
20 Цит. по: Там же.
20 5
в современной науке, следует, что мыслящий автомат мо­
жет быть идеалом науки. Ведь речь идет о бесконечном
приближении, аналогичном приближению к чисто алгорит­
мическому мышлению, чистой логике, чистому от эмпири­
ческих констант образу мира. Все это не простые анало­
гии, а компоненты единого, общего идеала полностью ло­
гизированного мира, к которому наука идет безостановоч­
но, следуя потенциально бесконечному ряду, но вызывая в
сознании человека интуитивный образ актуальной беско­
нечности. Такой «интуитивный образ безынтуитивного
мышления» и служит идеалом развития кибернетики.
Означает ли это соответственное сокращение интуитив­
ной компоненты познания? Здесь мы переходим к самому
субъекту познания, к человеку, к соотношению его интел­
лектуальных возможностей, к проблеме психологии и к те­
ории познания. Современная биология в перспективе об­
ладает мощными методами генетического воздействия на
человеческий организм и мозг. Становится возможной
очень глубокая реконструкция человеческой психики в ее
филогенезе. С другой стороны, возможна значительная ре­
конструкция психики в ее онтогенезе. Ортобиоз (в част­
ности, включение автоматов в организм человека) допус­
тит, как уже говорилось, увеличение продолжительности
жизни человека, хотя и остающейся конечной. Таким обра­
зом, создается сотрудничество многих поколений, входя­
щее в сознание человека, различные по появлению во вре­
мени логические схемы и наряду с ними различные систе­
мы интуитивных связей. Среди последних растут в наи­
большей степени интуитивные связи, вытекающие из пред­
ставлений об актуальной бесконечности, т. е. высшая фор­
ма логического мышления, неотделимого от интуиции. Ин­
туитивная составляющая такого мышления будет, по-ви­
димому, обгонять развитие автоматического «мышления».
Все дело в динамике этажей познания. Высшие этажи,
т. е. исследования, непосредственно примыкающие к поня­
тиям Всего и элемента, вызывают наибольший резонанс
в интуитивной компоненте познания, они ускоряют пере­
ход от наблюдений к самым общим принципам, участие
актуальной бесконечности в познании мира.
Интуитивная составляющая сознания связана с эстети­
ческим постижением мира. Она отличает разум от вопло­
щаемых в автоматах логических схем. Поэтому приобре­
тает смысл легенда о Пигмалионе и Галатее.
Такой далекий и длительный уход от биолого-психоло­
гических и даже конструктивно-кибернетических (автома­
206
тический разум) проблем к, казалось бы, чисто гносеоло­
гическим, не должен удивлять читателя. Вспомним прог­
ноз Дж. фон Неймана: «Логика превратится в неврологию
в гораздо большей степени, чем неврология в раздел ло­
гики». Но оба превращения, хоть и неравные, оказываются
встречными. Превращение неврологии, т. е. биолого-пси­
хологической дисциплины, в логику, как и превращение
логики, т. е. рассудочных умозаключений, в неврологию,
вытекает из единой особенности науки XX в., на которую
хотелось бы указать. Идеал современной науки металогичен, он исходит из ощущения актуальной бесконечности,
т. е. из чего-то явно алогического для данной логики с за­
данными нормами. Он интуитивен и безотчетен, иначе гово­
ря,— «неврологичен». В этом — его близость к человеку,
демонстрация «нового альянса».
Вернемся к тому, что было сказано о внутреннем диа­
логе. Природа этого диалога — логико-интуитивная и вмес­
те с тем — эмпирико-логическая. Каждый шаг внешнего
оправдания, каждое наблюдение невозможно без какой-то
аперцепции, без какого-то акта узнавания, т. е. приобще­
ния наблюдения к той или иной, более общей концепции.
В свою очередь каждая попытка логически связать наб­
людения, каждый шаг к внутреннему совершенству опира­
ется на эмпирию. Но и тот и другой шаг сопровождается
интуитивным ощущением его недостаточности и порывом
к следующей реплике: «А так ли?» Но превращение по­
добного ощущения в логическое «А так ли?» это уже вы­
ход за пределы интуиции: внутренний диалог соответству­
ет своему названию, он интуитивно-логичен.
Такой диалог — ровесник «феномена человека». Но
здесь возникает вопрос о его составляющих, вопрос о под­
сознательных истоках «узнавания» и ощущения его недо­
статочности. И еще один вопрос: об исторических грани­
цах внутреннего диалога.
И тут мы убеждаемся, что таких границ, в сущности,
не может быть, во всяком случае, мы не можем их ука­
зать; для современной науки окончательный ответ на воп­
рос о начале интуитивного сомнения и об окончательном
«так!» без последующего «так ли?» представляет собой
практически бесконечно удаленные идеалы.
Такой далекий и длительный уход от биолого-психоло­
гических и даже конструктивно-кибернетических (автома­
тический разум) проблем к, казалось бы, чисто гносеоло­
гическим не должен удивлять читателя. Вспомним еще раз
прогноз Дж. фон Неймана: «Логика превратится в невро­
207
логию в гораздо большей степени, чем неврология в раз­
дел логики». Но оба превращения, хоть и неравные, ока­
зываются встречными. Превращение неврологии, т. е. био­
лого-психологической дисциплины, в логику, как и пре­
вращение логики, т. е. системы рассудочных умозаключе­
ний, в неврологию вытекает из единой особенности науки
XX в., на которую мне хотелось указать в этой книге.
Идеал современной науки металогичен, он исходит из ощу­
щения актуальной бесконечности, т. е. из чего-то явно
алогического для данной логики с заданными нормами.
Он интуитивен и безотчетен, иначе говоря, «неврологичен». В этом — его близость к человеку, демонстрация
«нового альянса».
Биология XX в. рассматривает жизнь как необходи­
мый, детерминированный этап космической эволюции.
Этот термин «космическая» приобрел в нашем столетии
новый характер: трансформация Метагалактики объясня­
ется с привлечением сведений о трансформации частиц в
очень малых пространственно-временных областях. Сов­
ременная биология не оперирует масштабами в миллиар­
ды лет и в триллионные доли сантиметра, она ограничи­
вается при решении проблемы возникновения жизни пла­
нетарными и молекулярными масштабами, но тенденция
дальнейшего развития ясна: феномен жизни вписывается
в рамки единой каузальной схемы мироздания. Это озна­
чает не только возрастающую связь с общенаучными кон­
цепциями и не только соответственную фундаментализацию биологии и ее превращение в часть того, что называ­
ют меганаукой. Здесь мы встречаемся с новым смыслом
самого понятия сложности мироздания. До сих пор речь
шла о нарастающей сложности мегамира и связанной с
ней нарастающей сложности ультрамикроскопического
мира. Но самая связь того и другого, мегамира и ультра­
микроскопического мира нарастает по рангу сложности,
причем феномен жизни представляет наивысший ранг
сложности связи мегамира с микромиром.
В чем же тут особая гносеологическая роль генетиче­
ской инженерии? Общая тенденция биологии XX в. — рас­
членение предельных «атомов» классической биологии —
целостного организма, органа, ткани и клетки и переход к
более высокому рангу сложности, к представлению об
этих «атомах», как о сложных структурах. В этом отноше­
нии судьба биологических «атомов» напоминает судьбу
физических атомов. Генетическая инженерия позволяет опе­
рировать отдельными генами, отдельными частями на­
208
следственного кода, содержащего в каждой клетке орга­
низма тысячи, сотни тысяч и даже миллионы генов. Сей­
час еще перенос определенного гена из клетки одного ор­
ганизма с некоторым генетическим кодом в клетку друго­
го организма не создает нового генетического кода, пере­
несенный ген остается автономным, и в этом отношении
аналогия с атомной физикой — неполная. Но если рас­
сматривать прогнозы науки в ее целом, а развитие биоло­
гии, как составную часть общего пути науки, в связи с
другими ее компонентами и если оценивать общее гносео­
логическое значение генетической инженерии, то указан­
ная аналогия существенна. Каузальное познание мира не­
отделимо от преобразования мира, от воздействия на мир,
определяемого заранее возникшим представлением о нем,
от экспериментального познания. Генетическая инжене­
рия превращает познание жизни, бесконечное разгадыва­
ние ее тайн в преобразование уже не только массовых яв­
лений (каким был для XIX в. искусственный отбор), но и
индивидуальных мутаций, индивидуальных актов продол­
жения и модификации филогенеза. В этом отношении гене­
тическая инженерия, подобно атомной физике XX в., пере­
ходит от массово-статистичеокого детерминизма к «инди­
видуально-статистическому». Классическая термодинамика
в значительной мере уходила от индивидуальных судеб
молекул, а классическая биология уходила от индивидуаль­
ных мутаций. Конечно, само понятие молекулярной меха­
ники для физики и понятие мутации для теории биологиче­
ской эволюции были необходимы, но не здесь находилось
основное поле экспериментального исследования, поле ло­
гического или реального эксперимента. Квантовая меха­
ника была переходом к новому, неклассичеокому детерми­
низму (вопреки представлениям о ее принципиальном ин­
детерминизме и вопреки попыткам ее классически-детерминистской интерпретации), и таким же переходом к инди­
видуально-статистическому детерминизму оказалась (в
значительной мере, окажется) генетическая инженерия.
И еще одна общая черта неклассической науки свойст­
венна генетической инженерии. Само слово «инженерия»
указывает на включение новых экспериментальных мето­
дов в производство, на их технологический, экономический
эффект. Здесь опять-таки аналогия с атомной физикой.
Долгосрочное планирование народного хозяйства невоз­
можно как без выявления прогнозов ядерной физики (на­
пример, перспектив термоядерных реакций), так и без вы­
209
явления того, что может дать генетическая инженерия.
Такое экономическое планирование невозможно и без
планирования атомной физики, генетической инженерии и
всей экспериментальной и теоретической науки в целом.
В рамках современной науки эксперимент и применение
сливаются, масштабы планирования, прогноза, предвари­
тельного ожидания — всего, что отличает труд от естест­
венного приспособления к природе, оказываются масшта­
бами и показателями темпа каузального познания мира и
самого преобразования, трансформации и развития форм
научного детерминизма.
Роль интуиции как основы «феномена человека», как
перехода от ощущения к логической дедукции, когда мысль
еще не становится объектом самой себя, где нет рефлек­
сии, заставляет вернуться к одной из предыдущих глав и
добавить некоторые новые соображения. Речь идет об ин­
туиции и логике в связи с некоторыми наиболее фунда­
ментальными проблемами философии (такими, как един­
ство мира, состоящее в его материальности) и в связи ин­
туиции и логики с некоторыми новыми идеями кибернети­
ки, биофизики, психологии и даже лингвистики.
Возьмем в качестве исходного пункта анализа уже
указанный тезис о единстве мира, состоящем в его мате­
риальности, и два замечания В. И. Ленина: одно — в «Ма­
териализме и эмпириокритицизме»: «... вся материя обла­
дает свойством, по существу родственным с ощущением,
свойством отражения»21, другое — в «Философских тет­
радях»: «Подход ума (человека) к отдельной вещи, сня­
тие слепка ( = понятия) с нее, н е есть простой, непосред­
ственный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоен­
ный, зигзагообразный, включающий в себя возможность
отлета фантазии от жизни...»22. Первое из этих замечаний
имеет кардинальный онтологический смысл: речь идет об
атрибуте материи, о бытии, отличающемся от гегелевско­
го бытия, о гетерогенном бытии, выходящем за пределы
‫׳‬спинозовских атрибутов — протяженности и способности
мыслить, присоединяющем к ним взаимодействие элемен­
тов бытия, то, что объясняет и обосновывает тождество
natura naturans и состоящей из модусов natura naturata.
Отражение одного элемента материи в другом, родствен­
ное ощущение, означает ее гетерогенность (нетождественность данного элемента другому) и единство мира, зави21 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 18, с. 91.
22 Там же, т. 29, с. 330.
о!о
симость одного элемента от другого, иначе говоря, мате­
риальность мира, отказ от картезианского отождествле­
ния пространства и материи, превращающий мир в цепь
событий (это слово: «событие», «со‫־‬бытие», как уже гово­
рилось, выражает связь, взаимодействие различных «бытий»). Предикат пространства (хотя бы одномерного —
ряда точек, с неизмененным направлением ряда), если
это — ряд отражений, ряд вызванных отражениями собы­
тий, уже меняет направление — делает одномерное прост­
ранство трехмерным. Чем дальше мы узнаем пространство
как цепь событий, чем в большей мере мы видим различ­
ные виды изменений элемента материи, вызванных указан­
ными реальными отражениями, тем большим числом из­
мерений приходится пользоваться для характеристики про­
странства; отсюда абстрактные ^-мерные пространства,
рост которых, все больший учет взаимных отражений — от
ударов частиц до их все более сложных превращений,
происходит во времени, которое имеет своим физическим
эквивалентом изменение в данной точке пространства и
становится новой (п+ 1)-й координатой точки. Поэтому
четырехмерная (3+1) картина мира требует перспективы
многомерно-пространственного и временного представле­
ния (п+ 1)-мерного пространства, где п стремится к бес­
конечности. Тем самым релятивистское представление о ми­
ре ведет в перспективе к квантовому представлению. Тео­
рия относительности требует квантового представления 6
реальности времени, она исключает чисто пространствен­
ное представление о мире, она ищет заполнения времени
так же, как Декарт искал (но не находил) заполнение
пространства. Если сигнал не может быть мгновенным, то
время от его отправления до его получения должно быть
заполнено событиями.
Но эти слова: «требует», «ведет», «должно быть»—
отнюдь не силлогизмы. Они означают интуитивную, доло­
гическую уверенность в том, что понятиям, образующим
логическую цепь, соответствуют реальные события, уве­
ренность в том, что слову «Буцефал» соответствует неза­
висимое от мысли существование, что «Буцефал есть!». Но
такая уверенность — интуитивна, и именно она служит ин­
вариантом металогических преобразований логических
норм.
Л. Черняховская говорит о «логике природы», понимая
под этим объективную связь реальных событий. Это логи­
ка движения, логика, которая, если ее формализовать, по­
лучить не дискретный ряд утверждений, а континуализи211
рованные логические нормы23. Именно такая онтологизация и континуализация логики — это часть общего про­
цесса в современной науке, все время задающей вопрос
о бытии атрибутном, в смысле «есть!», вместе с вопросом
о бытии предикатного и модального типа, для которого от­
вет может быть типа: «Буцефал — лошадь». В этом дейст­
вительно видна особенность современного научного мыш­
ления, близкого (например, в учении о порождении и рас­
паде частиц) аристотелевым формам: «фтора» (исчезнове­
ние) и «генезис» (возникновение).
Такой возврат от модусов к бытию в его атрибутивном
смысле (natura naturans), от бытия в модальном смысле
(natura naturata) — прямой вывод из ленинского замеча­
ния об отражении модусов, т. е. из концепции гетероген­
ных отражений в самой материи, и из ленинской фразы о
«снятии слепка (понятия)», включающего «возможность
отлета фантазии от жизни».
Формализуем с учетом этих замечаний понятие прост­
ранства. Оно может «отлетать от жизни», становясь абст­
рактным /!-мерным пространством. «Слепок (понятие)»
включает сколь угодно большое число предикатов, т. е.
измерений /!-пространства, взаимодействующих и превра­
щающих ответ на вопрос, принадлежит ли данный преди­
кат субъекту, из бивалентного в многовалентный (преди­
кат принадлежит субъекту, но с учетом взаимодействую­
щих других измерений), например, в тривалентный (кван­
товая механика, учитывая дополнительность сопряжен­
ных динамических переменных — пространственной лока­
лизации и импульса, либо временной локализации и энер‫׳‬
гии, добавляет к оценкам «правильно» и «ложно» — третью
оценку, уже количественно представимую, «вероятно»).
Формализуем теперь ответ на вопрос, существует ли в
действительности данный субъект, т. е. вопрос о бытии в
его атрибутивном смысле: «Буцефал есть!», вопрос не о
том или ином модусе, а вопрос, относящийся к natura na­
turans. Этого требуют сильные взаимодействия в физике,
понятия аннигиляции и рождения данной частицы, и тео­
рия онтогенеза в биологии. Здесь перед нами — логика, ко­
торую можно назвать моновалентной: если частица меня­
ет свои признаки, все свои координаты в /!‫־‬мерном прост­
ранстве, все свои взаимодействия — отражения, то она
уже исчезает; она уже не тождественна себе, даже в нет23 См.: Черняховская Л. Мысль и язык, с. 140. Книга еще не вышла из
печати, но автор любезно предоставил мне возможность ознако­
миться с ксерографированным экземпляром рукописи.
212
»ивиальним смысле себетождественности. Неродившийся
!ли умерший организм не существует, так что единствен[ый ответ это да, иначе вопрос становится бессмысленным
а отсутствием объекта высказывания, смысла вопроса об
щенке высказывания. Но если иметь в виду, что в интуи­
ции каждому объекту безотчетно приписывается неограни[енное число предикатов, то такую логику можно было бы
[азвать бесконечновалентной.
Можно было бы, если бы она была логикой. Но это не
ак, речь идет о дологическом, интуитивном убеждении в
!нтологичности логических структур. Однако при этом
!ажно подчеркнуть, что моновалентная «логика» (поста!им теперь это слово в кавычки) является предпосылкой
отологического понимания логики в качестве актуальнобесконечного представления, а сама логика является поенциально-бесконечным рядом дедукций. Здесь, как и везце, актуальная бесконечность — психологическая предпоылка потенциальной бесконечности.
В. И. Ленин говорил, что материя обладаем свойством
[о существу родственным ощущениям. Проблема единст;а мира, состоящего в его материальности, не может быть
!ассмотрена сейчас без известного, хотя бы прогнозного,
нализа материальной природы ощущений и всего долоического содержания сознания. Если в логике можно ог­
раничиться соотношением коллективного разума, достигутого в данную эпоху, и характерных для нее прогнозов,
одной стороны, и индивидуального познания — с другой,
о включение интуиции в саму природу логического мышения требует обязательного, хотя бы и предваряющего
овые открытия, учета того, что происходит в живой маерии на известном уровне ее развития, того, что изучает
овая биология, неотделимая от биохимии и биофизики,
ого, что известно или в прогнозе станет известным о рои нейронов в возникновении ощущений и в аналогичных
иофизических проблемах.
Коллизия логики и интуиции связана не только с - пронозами науки (в частности, с задачами биофизики, да и
сей физики в целом), но и с прошлым познания. Интуиия — основа не только логических норм (она — актуальый залог их относительной, потенциальной бесконечноти), но и логических парадоксов. Сколько уже лет матеатики, физики и логики бьются над проблемой логичесой невозможности того, чтобы Ахиллес догнал черепау. Но парадоксальность апории Зенона — в коллизии лоической конструкции и интуитивного убеждения, вырос­
213
шего из наблюдений. А с историей жизни и с «феноменом
человека» связан тот факт, что парадокс и коллизия мог­
ли бы возникнуть в мозгу Ахиллеса (скорее в мозгу Зено­
на), но никогда — в мозгу черепахи.
Проблема жизни и ее эволюции — филогенетической и
онтологической — связывается с проблемой эволюции Кос­
моса и, с другой стороны, с проблемой сознания через по­
нятие информации. Каждый шаг и космической эволюции
и ее сложнейшего момента — эволюции жизни и человече­
ское творчество создают новую информацию, выбирают од­
ну из многих возможностей. «Такие переходы, — пишут
М. В. Волькенштейн и Д. С. Чернавский,— необратимы,
развивающаяся Вселенная, по-видимому, не вернется в
свое исходное состояние, эволюция не поворачивает вспять,
взрослый организм не превращается в зиготу, слова, обра­
зовавшие стихотворение, не уходят в свою изначальную ха­
отическую совокупность. Признание необратимого созда­
ния информации, являющегося результатом неустойчиво­
стей как основы развития, позволяет с единой точки зре­
ния рассмотреть наиболее общие динамические законо­
мерности, относящиеся и к человеку, и к Вселенной» 24.
Однако для жизни и для человеческого творчества ха­
рактерны некоторые специфические особенности информа­
ции. Понятия негэнтропии, энтропии и информации, фигу­
рирующие в физике, здесь требуют существенного допол­
нения— понятия ценности информации. В термодинамике
можно не учитывать тех процессов, которые происходят
при получении информации. Когда в системе движущихся
молекул устанавливается равновесие и мы можем перейти
от возможностей к реализованной одной из них, статисти­
чески детерминированной системе, нам не нужно учиты­
вать сложность рецепции, т. е. получения созданной при
указанном переходе информации. В явлениях жизни нель­
зя ограничиться презумпцией равновесия того, что полу­
чает информацию, здесь произведенная информация по­
лучает различную ценность в зависимости от поведения
неуравновешенного рецептора, в игру входит отсутствие
равновесия в рецепторе.
Тут возможна некоторая аналогия между биологиче­
ской информацией и информацией в ее традиционном смыс­
ле, без объективации этого понятия, информацией, какой
ее трактовали раньше. Иначе говоря,— информацией не
24 Волькенштейн М. В., Чернавский Д. С. Физические аспекты приме­
нения теории информации в биологии.— Изв. АН СССР. Сер. биол.,
1979, № 4, с. 531.
214
ак элементом самой природы, а как элементом Позна­
ни, как гносеологическим понятием. Познание при этом
гановится еще более далеким от равновесия рецептором,
десь нельзя выключить рецептор из механизма информаии, как это-мы делаем в случае информации и связаных с ней понятий энтропии и негэнтропии в термодинамие. Рецепция информации вызывает облако ассоциаций,
заимодействующее с полученной информацией. Широта и
ложность такого облака соответствует рецепторной цености информации, которой соответствует интуитивное понание мира.
По-видимому, здесь — не только аналогия между ценостью информации, характерной для процессов жизни, и
носеологической ценностью информации, но и реальная
вязь жизни и сознания, препятствующая созданию искусгвенного интеллекта из неорганического вещества. «Maшна», биологическая машина — арена взаимодействия реептора с полученной информацией, «машина», которая не
южет быть построена из того, в чем нет специфики жизенных процессов.
Высказанные соображения о необратимости роста инюрмации, о ее ценности и включении проблемы рецепции
теорию информации позволяют вернуться к основным,
роходящим через всю эту книгу, концепциям идеала наки и бесконечного возрастания структурности мира как
сновы необратимости времени. Возникновение жизни и
ознания связывается наиболее явно и отчетливо с необраимой эволюцией Космоса, если взглянуть на эволюцию
лассической термодинамики. Здесь особенно отчетливо
идно то, что И. Пригожин и И. Стенгерс назвали вновь
бретенным временем. Обычная, созданная в XIX в. терюдинамика по существу не включала времени. Его вклюает термодинамика открытых неравновесных систем. Соз,ание такой термодинамики — фундаментальная часть той
!етаморфозы познания, которая характеризует первую и
ще более вторую половину нашего столетия25. Термоди[амика открытых неравновесных систем включает поняие скорости изменения систем, и в частности понятие ско­
рости продукции энтропии, т. е. перехода системы в более
;ероятное, беспорядочное состояние. Эта величина, отнеенная к единице объема, называется функцией диссипа\ии. Теорема Пригожина утверждает, что близкое к рав5 См.: Prigogine I., Stengers /. La Nouvelle Alliance. Métamorphose de
la schience. P.: Gallimard, 1979, p. 145— 173. (Далее: La Nouvelle
Alliance).
215
новесию стационарное состояние соответствует минималь­
ной функции диссипации26. Поскольку линейная термоди­
намика еще не могла объяснить противоречие между воз­
растанием энтропии в теории Карно и усложнением жиз­
ни у Дарвина, происходит переход к нелинейной термодина­
мике27 Она включает кинетику перехода от неупорядочен­
ных гомогенных состояний к упорядоченному поведению.
Дело не только в простой упорядоченности, в росте инфор­
мации, в переходе от «вероятья в правоту». Кристалл то­
же упорядочен, и организм не так уж сильно отличается
от кристалла по количеству информации28 Различие в том,
что в кристалле все повторяется, одно утверждение сме­
няется таким же. Организм же это непериодический крис­
талл (так его определяет, как мы помним, Шредингер),
и здесь каждый из элементов системы меняет ее поведе­
ние, а поведение системы меняет поведение элемента. По­
тому если задавать вопросы о поведении элементов био­
логической системы, то нужно не только задавать множе­
ство таких вопросов — практически бесконечное их число
(размерность логики), но получать каждый раз для каж­
дого элемента практически бесконечное число возможных
ответов (бесконечновалентная логика). Таким образом, мы
возвращаемся к тому определению сложности, которое
было дано в начале нашего очерка.
Заметим в этой связи, что множество книг о философии
биологии (Ламарк назвал свою даже «Философией зооло­
гии»), как, впрочем, и попытки создать особую философию
физики, не слишком соответствуют современным представ­
лениям о мире и о его познании. Сейчас каждая наука
(во всяком случае, каждая отрасль того, что называют ме­
ганаукой) вкладывает или, вернее, в более полной мере
отражает некоторую мысль, сторону, концепцию филосо­
фии науки в ее целом. Исторически философия всегда тя­
готела к спинозовской natura naturans, к природе в ее
единстве, а наука — к natura naturata, к миру модусов, к
миру в его многообразии. Сейчас более чем когда-либо мы
убеждаемся в тождественности natura naturans и natura
naturata. Сейчас наука видит перед собой бесконечную
иерархию включающих исключенных систем, причем каж­
дая включенная система может стать началом цепной ре­
26 Изложение и анализ этой теоремы и линейной термодинамики в це­
лом см.: Волькенштейн М. В. Общая биофизика. М., 1979, с. 54
и след.
27 См.: La Nouvelle Alliance, р. 153—158.
28 См.: Волькенштейн М. Физика и биология, с. 99.
216
акции, охватывающей всю включающую систему. Это свя­
зано с логическими парадоксами, до конца еще нерешен­
ными и поныне (от греческого критянина, говорившего о
лживости всех обитателей своего города, до парадоксов
Рассела, относящихся к включающей самое себя системе).
Это связано и с теоремой Гёделя, с необходимостью выхо­
да в более общую систему, для обоснования полноты и
непротиворечивости данной системы. Наука XX в.— его
второй половины, и в особенности молекулярная биология
(несмотря на свой явно первоначальный характер,— не
меньший, чем у астрофизики), придала этим крайне об­
щим логическим коллизиям весьма ощутимый вид.
Понятие ценности информации и учет ее рецепции яв­
ляются частью указанной весьма общей тенденции совре­
менной науки. Рецепция информации вызывает измене­
ния воспринимающей системы. «Если система не меняется
под действием сообщения, то рецепции нет. Очевидно, что
рецепция информации — необратимый процесс, протекаю­
щий в неравновесной системе, характеризующейся нали­
чием неустойчивых состояний»29. Таким образом, общая
идея^ необратимости времени получает некоторое допол­
нительное физическое обоснование, несколько напоми­
нающее квантовую некоммутативность, воздействие экспе­
римента, т. е. информации о положении частицы или о вре­
мени ее пребывания в данной точке, на импульс или на
энергию.
Понятия информации и ее ценности позволяют вер­
нуться к проблеме сложности и простоты. А. Н. Колмого­
ров определяет сложность объекта, как наименьшую
информацию о нем, необходимую для того, чтобы его воспро­
извести30. Чем сложнее объект, тем больше такая, мини­
мально необходимая для этого информация. Доказатель­
ством данной меры сложности группы фактов, образую­
щих некоторый объект, будет невозможность меньшей
информации, позволяющей построить этот объект. Но из
теоремы Гёделя следует, что логическое доказательство
такой минимальности требует включения еще более слож­
ной системы, поэтому логическое доказательство невоз­
можности меньшей информации, меньшей сложности, ина­
че говоря, определение сложности данного объекта ло­
гически невыполнимо. Отсюда — интуитивный характер
понятия меры сложности. Такая невозможность логическо29 Там же, с. 122.
30 См.: Волькенштейн М. В. Теория информации и эволюция.— В кн.:
Всесоюз. биофиз. съезд. Пущино, 1982, с. 7—8.
817
го определения меры сложности и соответственно перехода
от более сложного к менее сложному иллюстрируют уже
известную нам неотделимость логического ряда дедукций
от интуитивной предпосылки из необходимости интуитив­
ной актуальной бесконечности для потенциальной беско­
нечности логических дедукций. Мы приходим к уже из­
вестной нам схеме: переход от n-мерного пространства
предикатов к (п—1)-мерному, т. е. к более простому, металогичен и интуитивен. Сводимость сложного к простому,
как и его несводимость,— интуитивная предпосылка поз­
нания. Здесь мы видим некоторую новую связь концепции
необратимости познания с теоремой Гёделя.
Возьмем ряд все более сложных, т. е. требующих все
большей информации для своего воспроизводства и прог­
раммирования биологических объектов: царство, тип,
класс, отряд, семейство, род, вид. Внутри каждого деления
требуется одна и та же ступень сложности, и входящие в
нее подступени взаимозаменяемы. При переходе от одного
деления к другому, включенному от животного царства к
виду, скложность возрастает31. Поэтому дифференциация
жизни означает биологическую компоненту необратимой
космической эволюции.
Но в биологии индивиды не только входят в виды, они
вместе с тем остаются индивидами. Они выходят за рам­
ки канонической теории информации, в них, как уже гово­
рилось, существенно понятие ценности информации, ее ре­
цепции, связанной, в частности, с ранее полученной рецеп­
тором информацией, с его тезаурусом. Тут соответственно
сводимость как и несводимость простого к сложному при­
обретают другой смысл. Нужно учесть роль энтропии в
необратимых процессах, протекающих в далеких от равно­
весия областях32. С теорией таких процессов, с «брюссель­
ской» термодинамикой и с ее обобщением связано новое,
более сложное понятие сводимости и несводимости. Тезау­
рус, память о былой информации, ценность информации
означают включение времени в момент восприятия инфор­
мации. Это, достаточно парадоксальное, включение вре­
мени (тезауруса, памяти, ценности) во вневременное, ну­
левое по времени мгновенье означает и сводимость вос­
приятия информации к определенному моменту и несво­
димость к нему. Это современный, вытекающий из био­
физики этап «le temps retrouvé», о котором уже не раз
упоминалось в этой книге.
31 Там же.
32 Там же, с. 6.
218
И. Пригожин и И. Стенгерс, которым и принадлежит
казанный термин, посвятили немало страниц своего «Ноого альянса» проблеме простого и сложного, сводимости
торого к первому и его несводимое™33. Они связывают
дею сводимости (réductionnisme), противостоящую несво,имости (antiréductionnisme), с кантианством и видят его
аиболее последовательную форму в формуле Гельмголь­
ца, объясняющей все явления мира движением материальых частиц под влиянием сил, зависящих только от их
ространственного положения, и прослеживают коллизию
водимости и несводимое™ от Гегеля вплоть до «Творчес:ой эволюции» Бергсона и, далее, до «Процесса и реальости» Уайтхеда. Гегель противопоставил редукционизму
[дею иерархии форм движения и отрицал простую и гомоенную сущность мироздания. В другой главе, «Столкноение доктрин», И. Пригожин и И. Стенгерс говорят о
Диалектике природы» Энгельса, как о превращении ие•архии форм движения из творения абсолютного духа в
»бъективную констатацию развивающейся науки34. Берт­
он разграничивает логику, которая не может выйти из
воей гомогенности и обрести объективную временную геерогенность, и интуицию, субъективную по своей природе
[ вводящую в науку время и гетерогенность. «Чистое из­
биение, реальная длительность есть нечто спиритуальюе»,— говорит Бергсон. Таким образом, коллизии прототы и сложности приписывается субъективная природа,
/айтхед в связи с указанной коллизией подчеркивает не­
делимость объекта от множества 3\ «определения» от
:солидарности». «Многое становится одним и возрастает
; одном». Определение объекта как его изоляция всегда
вязано с опасностью «блестяще объяснить нечто, уничожив его». Но опасность, о которой говорит Уайтхед, мне
!е кажется особенно значительной. В философии есть свой
езаурус — ее история, и ценность новой информации за;исит от столь частого включения множества в определе[ия «одного», начиная хотя бы с определения точки, как
!ересечения линий. Существенно здесь включение вре!ени («многого») в мгновение («одно»), иначе говоря,
п-\- 1)‫־‬ой линии, проходящей через /г-мерную точку.
I этом отношении биология, может быть, опережаia физику. И. Пригожин и И. Стенгерс говорят, что
; современной физике, «природа» единичного объекта вы3 См.: La Nouvel Alliance, р. 101 — ИЗ.
4 См.: Ibid., р. 216—217.
5 См.: Ibid., р. 111—112.
219
текает из «солидарности». «Но вместе с тем,— продолжа­
ют они,— в момент, когда Уайтхед писал ‫ ״‬Процесс и ре­
альность“, мысль о нестабильных элементарных частицах,
существование которых включает необратимое становле­
ние, была еще далека от физики и философия Уайтхеда
нашла отклик только в биологии»36.
Каково значение понятия ценности информации с точ­
ки зрения изложенной вкратце эволюции философских
концепций сводимости и несводимости сложного к просто­
му? Нельзя ли положить в основу этих категорий различ­
ную роль ценности информации в живой природе и в ли­
шенном жизни физическом мире, т. е. считать ценность
несводимой к общефизическому понятию меры информа­
ции? По-видимому, это было бы неправильно. Термин
«информация» если и отличается чем-либо от термина «негэнтропия», то только более подчеркнутым рецепторным
смыслом — ассоциацией с первоначальным чисто гносео­
логическим смыслом этого слова. Но дело тут не в терми­
нологии. Рецепция информации становится общенаучным,
физическим (в смысле Physis) и онтологическим поняти­
ем, как и связанные с ним понятия тезауруса и «памяти».
И главное. Само понятие сводимости к простому ради­
кально меняет смысл, когда le temps retrouvé входит в оп­
ределение объекта. Вернемся к колмогоровскому опреде­
лению сложности и вместе с тем к определению времени,
как роста размерности пространства. Наиболее простой
объект, который может быть программирован и воспроиз­
веден с наименьшей из возможных минимальных мер ин­
формацией, существует во времени, т. е. нуждается для
программирования в необратимо растущей информации.
Слово «механицизм» сейчас не могло бы означать сведения
к простому, потому что механическое перемещение стало
крайне сложным процессом природы, что знали, впрочем,
уже Зенон и его комментаторы. Это не значит, что поня­
тия простоты, сложности, сводимости и несводимости поте­
ряли смысл. Они, потеряв абсолютный, приобрели отно­
сительный смысл. Конечно, понятие рода менее сложно,
чем понятие вида, а понятие вида менее сложно, чем по­
нятие индивидуума. Но только в рамках презумпции взаи­
мозаменяемости видов внутри рода и индивидуумов внут­
ри вида. Такая презумпция наиболее ограниченна, наибо­
лее и в целом условна в биологии. Отсюда — гносеологи36 Ibid., р. 112.
В примечании указана литература, свидетельствующая о воздей­
ствии идей Уайтхеда на развитие биологии.
220
!еская роль биологии и биофизики, позволяющая при­
своить их объекту титул «наисложнейший». Но он, как
I «наибольший» (Метагалактика) и «наименьший» (эле­
ментарная частица), сохраняет кавычки. Все эти три титуia условны, потому что они игнорируют время и носят
!исто пространственный характер. Если ввести время, то
Метагалактика и элементарные частицы при воспомина!ии о big bang, при учете черных дыр, фридмонов и т. д.
оке не могут рассматриваться в плане противопоставления
:наибольшего» и «наименьшего». «Наисложнейшее» теря­
ет абсолютный смысл, если вспомнить о необратимом и бе­
сконечном усложнении всей картины мира. Наибольшие
[рава на такое определение имеет сам человек, преобраующий и познающий природу. Его программирование
ютребовало бы бесконечной информации. Бесконечной
шименыаей информации, т. е. само понятие меры сложюсти здесь неприменимо, так что человек, может быть,
!меет и наименьшие права на титул, связанный с мерой,
[нформацией как мерой сложности. Во всяком случае,
:сть некоторые основания, чтобы присвоить истории поз!ания и преобразования мира титул «наисложнейшей» на‫־‬
гки.
Человеческое познание — отображение мира, оно отракает в своей структуре структуру мира, само являясь
[астью мироздания, именно той частью, в которой реалиуется его самопознание. Этот самый сложный процесс,
:акой только знает наука, происходит в человеческом мозу и впитывает в себя информацию не только из всей некивой и живой природы, но и всю информацию, исходяцую из других интеллектов. Здесь повторяется, только в
ще бесконечно более сложной форме, соотношение Микюкосма и Космоса, хромосомы и биосферы (осложненное
ценностью информации). Здесь рецептором информации,
дущей к человеку от природы, становится сама информа­
ция (уже в более традиционном смысле, какой она имела
,о современной обобщенной концепции), информация, иду­
щая от интеллекта к интеллекту, т. е. язык. Ценность инюрмации, идущей от природы, определяется коллективным
езаурусом, который создается языком (вернее языками:
зыком сигналов, звуков, букв, изображений, цифр, чережей и т. д.) — интенсивностью внутренней информации.
Эта внутренняя информация как рецептор информации
охраняет, вернее, повторяет, синтез индивидуального и тоо, что Уайтхед назвал «солидарностью», отношение эле[ентарной частицы к Космосу или хромосомы к биосфере.
221
Информация в отдельном интеллекте, полученная в языке
(в том же обобщенном смысле) от человечества, облада­
ет ценностью, зависящей от индивидуального тезауруса.
Человек как рецептор информации — это не обобщенный
Человек Августина Блаженного — носитель первородного
греха, а индивидуальный человек, открытый Возрожде­
нием, или, скорее, вспомнившийся им, причем мера его ин­
дивидуальности определяется «солидарностью» с общече­
ловеческим разумом, языком, логикой, вступающей во
внутренний диалог с интуицией,— последняя представляет
собой индивидуальную рецепцию высшей, «солидарной»,
логической информации. Индивидуальная интуиция делает
старое, гносеологическое понятие информации частным
случаем более общего понятия, созданного и развившего­
ся в середине и во второй половине нашего столетия37.
Наиболее сложным частным случаем, в котором, помимо
общебиологического значения ценности информации, осо­
бое значение приобретает язык, как фактор ценности.
В следующей главе, посвященной эффекту науки, бу­
дет рассмотрено воздействие идеалов современной науки
на структуру и судьбы человеческого общества, человече­
ской цивилизации, т. е. рецептора космической информа­
ции.
37 Индивидуальный характер научной интуиции подчеркнут Ж. Лоша­
ком в его книге «12 clés pour le physique» (P., 1982), где он говорит,
что «научное творчество — это соединение рационального и ирра­
ционального» (Ibid., р. 166— 167).
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ, ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ
И СОЦИАЛЬНЫЕ ИДЕАЛЫ
СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ
Дифференциальные показатели экономического эффекта науки.
Научные открытия и структура производства. Необратимость
экономического развития. Постатомная цивилизация. Экологи­
ческий эффект. Социальный эффект. Гносеологический эффект
Перейдем от понятия идеала познания к понятию его цен­
ности. При этом актуальная бесконечность выходит за
рамки познания, входит в сферу преобразования мира,
т. е. объекта познания, и преобразования его субъекта —
самого человека. Она охватывает не только поиски исти­
ны, но и поиски двух других элементов гегелевского трие­
диного воплощения бесконечности — добра и красоты. На­
учная интуиция как реальный эквивалент актуальной бес­
конечности— локальный феномен, связанный с сильной
необратимостью познания. Это своеобразное «бесконечно
большое в бесконечно малом»: мгновенное озарение как
переход к бесконечно большой в общем случае, длитель­
ной цепи логических и математических выводов. Таково
гносеологическое определение актуальной бесконечности,
понятия, получившего в XX в. и особенно во второй его
половине реальный эквивалент в научной интуиции.
Является ли подобным реальным эквивалентом акту­
альной бесконечности осознание в данный момент беско­
нечно растущей ценности познания? Входит ли в научную
интуицию ощущение бесконечного (потенциально беско­
нечного) преобразования мира, его усложнения в резуль­
тате целесообразной деятельности человека, роста ноос­
феры, подчинения сил природы разуму?
В рамках интуитивного озарения находятся не только
некоторые представления о мире, но и некоторые волевые
импульсы и эмоции, связанные с преобразованием мира.
Познание и импульсы его преобразования, в частности эти­
ческие импульсы, относятся, согласно Пуанкаре, к изъяви­
тельному наклонению и к повелительному наклонению —
читатель помнит это замечание. Но они сливаются в свете
эйнштейновского представления об истине как сочетании
внешнего оправдания и внутреннего совершенства научной
теории. Каждый акт познания наряду с логической после­
довательностью, с выведением новой констатации из мак223
симально общих посылок! требует эксперимента, т. е. ново­
го преобразования объекта познания. В свою очередь,
каждый акт преобразования мира (каждое предложение в
повелительном наклонении) требует дополнительного по­
знания мира (предложения в изъявительном наклонении,
новой констатации). Ни грамматика, ни логика не препят­
ствуют такой связи наклонений: она находится на пути
между экспериментом и логическими выводами, где цель
совпадает с констатацией. Диалог человека с природой,
серия вопросов «а так ли это?», поиски истины — это не
только логический ряд (с неизбежными металогическими
мутациями), но и ряд экспериментов и применений резуль­
татов познация, меняющих эти результаты, обладающих
гносеологической ценностью.
Таким образом, исходная интуиция уже включает не­
которую эвентуальную линию применения и эффекта нау­
ки. Она остается при этом реальным эквивалентом акту­
альной бесконечности, поскольку целесообразная деятель­
ность человека, преобразование мира — это один из экви­
валентов потенциальной бесконечности: представление о
будущем человеческой цивилизации (в той мере, в какой
это будущее предвидимо) не включает абсолютных границ
развития; какие бы ни были силы, угрожающие человеку,'
они не отменяют общей оптимистической оценки бесконеч­
ного по своей природе прогресса. Элементом исходной на­
учной интуиции остается уверенность не только в беско­
нечном развитии( представлений о мире, но и в экономиче­
ском, экологическом, социальном и культурном эффекте,
в бесконечном повышении ценности науки.
Но наука XX" в. сделала явными и другие критерии
движения и идеалы, которые могут быть достигнуты в ко­
нечное время. Новый смысл понятия идеала основан на
констатации слабой необратимости познания, т. е. разли­
чия между раньше и позже. Соответственно на будущее
проецируется конечное достижение идеала, который, таким
образом, становится целью научного исследования. Само
осуществление может быть совсем не однозначным, но во
всех случаях речь идет о конечной цели, о конечном про­
гнозе.
^
Когда мы говорим о таком конечном идеале, наука вй’1;
ступает уже не как содержание представлений о мире, ЭД
как целесообразная деятельность человека. Сам конечный
идеал характеризуется результатом этой деятельности длС?
самого человека, иначе говоря, экономическим, экология*/*
ским, социальным и культурным эффектом науки. Одна^к
э;‫־־‬
224
гносеологический эффект науки (т. е. эффект «для самой
себя», для ускорения процесса познания) и ее конечный
указанный только что эффект имеют некоторое общее оп­
ределение. Оно состоит в следующем.
Синтез гносеологических критериев познания — внут­
реннего совершенства и внешнего оправдания — означает
максимальную степень информации о мире. «Информа­
ция» здесь фигурирует в своем гносеологическом смысле
как степень достоверных, гарантированных логическим
выведением из наиболее общих принципов и эмпирической
проверкой сведений о структурности, упорядоченности,
негэнтропии мира. Как размерность его картины. Теперь
перейдем к «информации» в ее объективном смысле; Нау­
ка своим воздействием на мир, т. е. экспериментом и про­
изводственным применением, повышает такую информа­
цию, повышает структурность мира, его негэнтропию.
Это — общее определение всякого эффекта науки. Прежде
всего — экономического эффекта. Итогом применения нау­
ки служит отношение контролируемых человеком сил при­
воды ко всем силам природы, учитываемым человеком.
Тревращение беспорядочного распределения частиц воды,
юднимаемых солнечным излучением, в перепад воды у
тлотины гидростанции, превращение химической энергии
оплива в разность давлений у входа в паровую турбину
\ при выходе из нее, превращение беспорядочного клубка
шерсти в упорядоченное переплетение нитей в ткани, все
это пути повышения упорядоченности в мире. Упорядочен­
ная, негэнтропийная, целесообразная деятельность чело­
века измеряется в целом ростом производительности тру­
да. Именно ростом. Для того, чтобы получить интеграль­
ную характеристику идеала науки, нужны дифференциаль­
ные показатели, характеризующие здесь — теперь, сильную
необратимость эффекта науки. Рост производительности
труда — это дифференциальный показатель, но он может
обладать некоторыми конечными рубежами. Такими рубе­
жами и соответственно конечными идеалами применения
науки, ее экономического эффекта служат переходы от
'амой производительности труда к ее первой, второй и
оетьей производной, т. е. к скорости, ускорению и увелишию ускорения роста производительности труда.
В чем состоит основная связь современной экономичехой науки с естествознанием второй половины XX в., с
шнтово-релятивистскими идеями, с теорией элементарных
4стиц, с астрофизикой, с биофизикой и со всем тем, что
лает все эти направления чем-то единым. Именно с по­
Б. Г. Кузнецов
225
следнего и следует начать и им даже можно ограничить­
ся. По-видимому, во всей науке, как в изучении природы,
так и в изучении общества, в наше время пробивает себе
дорогу «вновь обретенное время», присоединение станов­
ления к бытию, то, о чем здесь говорилось уже немало.
Указанная тенденция выражается прежде всего в исто­
ризме, точнее говоря, в новом по сравнению с прошлым
историзме, в представлении о времени, усложняющем бы­
тие и познание, в сильной необратимости как определении
каждого момента бытия и его познания. Мне кажется выс­
шим выражением этой тенденции в экономической науке
была и остается брошюра В. И. Ленина «О продналоге»,
где уклады, принадлежащие прошлому и будущему, вхо­
дят в определение настоящего (такая тенденция ассоции­
руется и с «Развитием капитализма в России» и с «Мате­
риализмом и эмпириокритицизмом» с его исключительной
по динамизму и историзму характеристикой предрелятивистской и предквантовой науки). «Вновь обретенное время»
и дифференциальные критерии в современной экономиче­
ской науке реализуют подобную сильную необратимость в
экономическом анализе.
С историзмом экономической мысли связана концеп­
ция связи включающих и включенных систем — упомяну­
тый выше «антиизоляционизм» и то, что получило в биофи­
зике специфическую форму учета ценности информации:
информация упорядочивает включенную систему, воздей­
ствует на нее, приводит ее «от вероятья в правоту» в за­
висимости от включенной системы, от рецептора информа­
ции. Информация в ее современном смысле не противо­
стоит статистико-вероятностным методам экономической
мысли, а дополняет их, но при этом учитывает рецептор­
ные особенности.
В целом экономическая мысль, подобно физике второй
половины XX в., уходит от представления об изолирован­
ных системах и происходящих в них энтропийных процес­
сах к более широкому представлению о необратимости
времени, как о процессе усложнения бытия. Вместе с тем
вырастает значение человеческой индивидуальной психо­
логии для познавательных и реконструктивных задач об­
щества. С этим связан некоторый перенос содержания эко­
номической мысли с проблем эксплуатации оборудования
(в основном это — энтропийные процессы) на проблемы
создания начальных условий эксплуатации (в основном
это — негэнтропийные процессы), с проблем равновесия к
анализу неравновесной термодинамики, астрофизики и
биофизики.
226
Главное отличие науки XX в. от классической науки
XVIII—XIX вв., да и от всей предшествующей истории по­
знания, это подвижность, изменчивость, динамичность са­
мых общих аксиом, служивших раньше инвариантами нау­
ки. Теорема Гёделя, необходимость для каждой системы
выйти за присущие ей пределы для доказательства своей
полноты и непротиворечивости, поистине стала теоремой
века, потому что она оказалась логической или математи­
ческой схемой действительных исторических переходов в
науке. Все, что казалось окончательной истиной, истиной в
последней инстанции, стало приближением, законным для
той или иной области человеческого опыта. Инварианты
каждой ступени познания, каждого отрезка его кривой
уступают место новым, а современная философия науки
становится учением об инвариантах смены исторически
следующих друг за другом исторически ограниченных па­
радигм познания. Такие инварианты смены аналогичны
дифференциальным инвариантам. Они пронизывают всю
науку. Не только меганауку, т. е. исследования, прямо на­
правленные на изменения межотраслевых инвариантов
науки, но все исследования в целом и их эффект. Эффект
науки становится результатом не только прикладных ис­
следований, но и все более высоких этажей науки. Для со­
временной науки существенны дифференциальные показа­
тели ее эффекта. Если производительность общественного
труда (обозначим ее через Р) непрерывно растет (обозна­
чим скорость ее вырастания через Р — через Р — ускоре­
ние, а через Р — скорость ускорения), то этим трем произ­
водным по времени — первой Р, второй Р и третьей Р со­
ответствуют «этажи» науки. Производительность труда
обеспечивается работой заводских и цеховых лабораторий,
контролирующих установленные параметры — температу­
ры, механические и электрические напряжения и т. д. Не­
нулевая первая производная Р обеспечивается конструи­
рованием новых машин и аппаратов и созданием новых
технологических процессов — прикладными исследования­
ми. Вторая производная — ускорение производительности
труда Р есть результат собственно научных исследований,
отыскивающих новые физические, химические и т. п. цик­
лы, которые служат идеальными целевыми канонами при­
кладных исследований, канонами, к которым стремятся
приблизиться новые машины и новые процессы. Произ­
водная Р становится ненулевой и непрерывной при непре­
рывном воздействии науки на прикладные науки. Основой
определения экономической эффективности науки служит
227
8*
фундаментальный экономический коэффициент:
о = / ( Л А Р) 1.
Обратим внимание на вторую производную Р в этом
выражении. Она связана с технической революцией. Пер­
вая производная Р в целом, для всего общественного про­
изводства, для длительных периодов положительна, тех­
нический прогресс в целом идет необратимо и соответ­
ственно уровень производительности труда растет. Это —
слабая необратимость; сравнивая производительность
труда в прошлом и в настоящем (а в прогнозах и в буду­
щем), мы отмечаем приращение. На этом основан прогресс
цивилизации: ведь производительность труда — это пока­
затель мощи сил природы, находящихся под контролем
человека, показатель объема и роста ноосферы. В рево­
люционные эпохи изменяется не только производитель­
ность труда, но сама скорость этого процесса под влиянием
движущихся целевых канонов технического прогресса, т. е.
открытия новых объективных циклов в природе. Но во
времена технических переворотов XVIII—XIX вв. такое
преобразование научной картины мира происходило на
глазах поколения, в продолжении некоторых, более или
менее длительных, конечных циклов. Технический прогресс
свидетельствовал о своей слабой необратимости. В наши
дни он происходит непрерывно, и мы имеем право изобра­
зить его результат в виде дифференциальной величины, в
виде производной по времени. Соответственно сейчас тех­
нический прогресс — это процесс, обладающий сильной
необратимостью, определимый уже не в сравнении позже
и раньше, а в данный момент, сейчас.
Это в наши дни. А в прогнозируемом будущем? И, да­
лее, —в тех условиях научного творчества, которые сейчас
в какой-то мере представимы?
Тут придется вернуться к третьей производной по вре­
мени от производительности труда, которая не входит в
1 См.: К у з н е ц о в Б . Г Ценность познания. М., 1975, с. 121— 127. Из
конкретных эконометрических исследований, в основе которых ле­
жит этот фундаментальный экономический индекс, мне известна
лишь статья: Д у в а н и н А . И ., Г а р а н и н Л . С. Эффективность в систе­
ме «производство — наука».— Вести. МГУ. Сер. 5. География, 1980,
№ 3, с. 11—20. Что касается' высказанной дальше мысли о приме­
нении в экономике идей, вытекающих из концепции неравновесной
термодинамики, то она выражена уже не раз в довольно значитель­
ной «экономико-термодинамической» литературе, в частности см.:
К у з н е ц о в Б . Г Возможности энергетического анализа основ органи­
зации общественного производства.— В кн.: Эффективность народно­
хозяйственного планирования. М., 1967, с. 133— 162.
228
)ундаментальный экономический индекс. В отличие от из­
биений физических, химических и т. п. циклов фундаменальные изменения в картине мира не оказывают непре­
рывного воздействия на уровень производительности тру1а. Третья производная от производительности труда по
:ремени не входит в выражение фундаментального эконошческого индекса. Здесь еще нет сильной необратимости
!роизводства. Прошли десятилетия с тех пор, как появи[ись теоретические концепции, ставшие после этого осноюй атомной энергетики и квантовой электроники. Но имен10 стабильность указанных наиболее общих представлений
) мире как основы поисков новых механизмов, новых техюлогических процессов и новых сырьевых и энергетиче:ких баз приводит к высокой эффективности таких поисков.
1а этом парадоксальном соотношении циклического пре)ывного появления ненулевой третьей производной произ­
водительности труда по времени, т. е. эффекта фундамен­
тальных открытий, и непрерывного возрастания второй
лроизводной, т. е. эффекта непосредственно применимых
*елевых канонов технического прогресса, следует остано­
виться.
Удваиваемое число зерен на каждой новой клетке шах­
матной доски довольно быстро доходит до числа зерен в
фожае, собранном на всей поверхности Земли. Соответ­
ственно неограниченное ускорение производительности
фуда, иначе говоря, геометрическая прогрессия в выпуске
фодукции, привело бы к потоку этой продукции, распро­
страняющейся со скоростью света во все стороны от Земш. Что же ограничивает научно-технический прогресс в
его эконометрическом эффекте с количественным нарасташем? Речь отнюдь не идет о приближении к нулю скороти роста производительности труда. Речь идет о переходе
асимптотическому приближению этой скорости к некоорому предельному значению. Здесь мы возвращаемся к
[роблеме конечного идеала науки, который представляетя некоторым предельным ее эффектом. Метрическим идеа[ом науки является насыщение количественно определи1 ых потребностей человека. Конечно, слово «насыщение»
[е означает некоторой предельной меры потребностей, они
>астут без видимого предела. Но в их структуре растут (и
ут уже без всяких оговорок можно сказать: беспредельно)
еметрические потребности, прежде всего потребность в
ознании бесконечно сложного мира и бесконечно сложноо его отображения в самом человеке. Это трансфинитный
неметрический идеал всего человеческого познания в це­
229
лом. Здесь само понятие идеала меняется, уже не м ож ет
быть речи о каком-то пределе потому, что и познание и его
объект — мир бесконечны.
Но и в самой экономической структуре общества суще­
ствует принципиально бесконечная линия развития, слу­
жащая эффектом науки, эффектом познания мира. По­
следнее можно представить как постижение бесконечной
сложности мира, его бесконечномерной структуры. Такая
структура в ее развитии может быть выражена схемой пмерного пространства, где размерность п стремится к бес­
конечности, и это бесконечное и необратимое возрастание
размерности выражается (п+ 1)‫־‬ой координатой — време­
нем. Соответственно можно изобразить познание схемой
п-мерного пространства познания, точками которого явля­
ются научные констатации. Научные, следовательно, кау­
зальные, входящие в цепи причин-следствий: каждая кон­
статация определяется, как система перекрещивающихся
каузальных многообразий, каждая соответствующая ей
точка определяется перекрещивающимися п коордийътами. Но и применение науки, ее прикладная функция соот­
ветствует такой же п-мерной схеме. И именно здесь, в при­
менении науки, заключена тайна усложнения познания,
приближения его к бесконечной сложности объективного
мира. Производство, ‫״‬любое производство, т. е. подчинение
сил природы человеческому плану, это создание в природе
новых начальных условий, новых перепадов энергии, это
рост негэнтропии (вместе с тем, конечно, и рост энтропии
при эксплуатации этих перепадов), это то, что позволяет
раскрыть структурализацию природы, многообразие, слож­
ность в их необратимом развитии. Поэтому для истории
науки так важна структура производства, разделение его
на отрасли, предприятия, цеха, вплоть до отдельных агре­
гатов. Сложность производства растет, и к нему примени­
ма схема n-мерного пространства с (п + 1) координатой
времени, т. е. {п+ 1)-мерного пространства. Наиболее про­
стой экономический эквивалент (п + 1)-мерного простран­
ства в экономике — это распределение средств и сил меж­
ду п отраслями, где каждой точке соответствует определен­
ная динамическая структура экономического потенциала,
те или иные кривые вложений в отрасли, структура, отве­
чающая данному распределению, а ее координаты х и
х2, . хп — это вложения в каждую из п отраслей в тече­
ние некоторого срока, т. е. точка (п+ 1)-мерного простран­
ства. Точке такого пространства, иначе говоря, динамиче­
ской структуре вложений соответствует тот или иной ин230
!кс й = / ( Р , Р, Р). Максимальный индекс соответствует
ггимальной структуре. Результаты прикладных исследо!ний приводят к иной оптимальной структуре, т. е. к пеж>ду от точки <7 к иной точке на расстояние Д<7, которое
ожно считать интенсивностью изменения структуры. Раслатривая бесконечно малые сдвиги, т. е. заменяя Д? через
ц и выражая йд через сумму квадратов, мы получаем:
Аф —
п +1
/г-н1
Ц‫ ׳‬,Г<=1
|Х,\^=1
2 gv.vAqv.dqv,
2
(Г)*
це gliv=\, если отрасли ^ и ^ технологически близки или
ождественны, и й > = 0 , если такой близости или совпадеия нет2. Таким образом, выражение длины вектора йд в
я 1 ‫ )־}־‬-мерном пространстве аналогично формуле для чеырехмерного пространства в специальной теории относиельности.
Результаты фундаментальных исследований обладают
юлыним межотраслевым резонансом, они воздействуют на
юльшое число отраслей и не только вызывают движение
>т одной точки пространства структур к другой точке, но
юкривляют это пространство. Длина вектора в (п + 1 )лерном пространстве не связана с приращением коорди!ат простой квадратичной формой, она зависит от исходюй структуры, от общности открытия, от возможности пе­
реноса открытия в другие отрасли. В формулу для
вхоцят различные пары отраслей с коэффициентами
изме­
ряющими переменную, вообще говоря, переносимость ново­
го принципа или цикла из одной отрасли в другую. Такой
коэффициент может меняться для каждой пары отраслей,
и интенсивность изменения динамической структуры вы­
ражается формулой
Л+1
^
=
2
gv.vdqv.dq■*,
(И),
м‫׳‬л >=1
где составляющие метрического тензора ^ могут иметь
различные значения в различных точках (п + 1 ) -мерного
пространства. Такая формула аналогична формуле для
длины вектора в искривленном, неэвклидовом четырехмер­
ном пространстве общей теории относительности.
Какова связь указанных преобразований структуры
производства с экономическими идеалами науки? В этом
отношении существует радикальное различие между струк­
2 См.: Кузнецов Б. Г. Ценность познания, с, 129— 130,
231
турными сдвигами, вызванными обычными открытиями, и
преобразованием, рассматриваемым как искривление про­
странства структур, преобразованием, вызванным фунда­
ментальными изменениями картины мира. Первые, как
правило, не меняют необратимым образом размерности
указанного пространства структур. Вторые не только
искривляют это пространство, преобразуют его метрику,
но и вместе с тем необратимым образом меняют его раз­
мерность, в общем случае увеличивают число измерений,
вызывают необратимую топологическую или, вернее, транс­
топологическую эволюцию производства, делают производ­
ство более дифференцированным.
Основа поступательного развития цивилизации — рост
производительности труда. Цивилизация — это прежде
всего подчинение стихийных сил природы человеку, и она
неотделима от новой компоновки этих сил, т. е. от создания
новых начальных условий, от роста размерности простран­
ства экономических структур. Необратимого роста. Но не­
обратимость его проходит через обратимые процессы воз­
никновения новых отраслей. Появление новых физических
и химических циклов и их применение в новых конструкци­
ях приводит не только к изменению ассортимента продук­
ции, но и к новым производствам. Такие новые производ­
ства могут расширять число структурных единиц — от­
раслей, предприятий, цехов и т. д. Но это обратимая эво­
люция, она может быть циклической. Через циклы струк­
турных изменений, через локальные в пространстве и во
времени циклические изменения производительности и
структуры труда происходит необратимый рост производи­
тельности и необратимая дифференциация производства.
Они связаны с необратимой дифференциацией, усложнени­
ем, ростом многомерности научной картины мира. Такая
эволюция производства служит основой и выражением ро­
ста негэнтропии, создания новых начальных условий в еди­
ном процессе познания и преобразования мира, т. е. частью
физического обоснования необратимости времени, стрелы
времени.
Необратимое
экономическое
развитие — это
не
конъюнктура, не циклы (что вытекает из самого опреде­
ления конъюнктуры и циклов), а процесс, проходящий че­
рез цикличность экономики. Периодизация экономическо­
го развития — это последовательные шаги такого необра­
тимого процесса.
В написанной выше формуле воздействия фундамен­
тальной науки на структуру производства, выраженную
понятием (п+ 1)‫־‬мерного пространства структур, каждое
изменение метрики сопровождается изменением размер­
ности. Основа такого сопровождения — бесконечная струк­
турность бытия. И картина мира и производство, чем
дальше, тем больше, идут в одном и том же направлении,
ко все большей структурности.
Прежде чем взглянуть на исторические формы такого
перехода к возрастающей структурности — несколько слов
об отношении между человеком и его деятельностью, с од­
ной стороны, и природой — с другой. Но тут нужно иметь
в виду не только изменения производительных сил, но и
изменение производственных отношений. Структура произ­
водства— это разделение труда. Оно может быть техни­
ческим и общественным. Переход производства в руки об­
щества, «прыжок из царства необходимости в царство
свободы» делает это разделение относительным, общест­
венные формы разделения труда уже не находятся в анта­
гонистическом противоречии с развитием производитель­
ных сил. «Прыжок в царство свободы» позволяет увидеть
кардинальную особенность необратимого развития произ­
водства. Спиноза не противопоставлял свободу детерми­
низму. Свобода это выявление сущности, исключение того,
что деформирует сущность, зависимость явлений от их
сущности. Свобода индивидуального процесса — это воз­
можность его воздействия на целое. Рост негэнтропии в
производстве, усложнение производства — это выражение
самой сущности человека и сближение человеческой дея­
тельности с объективной картиной мира, с природой. <гПро­
мышленность., — писал Маркс в 1844 г., — является дей­
ствительным историческим отношением природы, а следо­
вательно и естествознания, к человеку. Поэтому если ее
рассматривать как экзотерическое раскрытие человеческих
сущностных сил, то понятна станет и человеческая сущ­
ность природы, или природная сущность человека»3.
Человек в своей производственной деятельности преоб­
разует природу, создает в ней новые начальные условия,
негэнтропийные перепады, повышает ее дифференцирован­
ность, компоненты ее силы. В этом выражается сущность
человека, сущность «феномена человека», сущность цивили­
зации, перекомпоновка сил природы. Вместе с тем процес­
сы, приводящие к необратимому увеличению сложности,
дифференцированности природы, становятся основой «сущ­
ностной», выражающей сущность человека, деятельности,
3 Маркс К Э н г е л ь с Ф. Из ранних произведений. М., 1956, с. 595.
233
выявляют, по выражению Маркса, «природную сущности
человека». Рост производительности труда — это растущей
сближение природы и человека, рост «ноосферы», рост
сил природы, поставленных под контроль человека.
Под контроль человека становятся и стихийные силы
общества. Ликвидация производственной анархии, переход
от чисто статистического регулирования производства к
плановому его регулированию, переход управления произ­
водств т в руки ассоциированных производителей раскры­
вает новые возможности роста производительных сил.
Посмотрим несколько ближе на связь научной картины
мира со структурой производства, на эволюцию этой свя­
зи при переходе от классической науки и ее универсально­
го применения к неклассической науке, и в перспективе, к
более отдаленному развитию и обобщению неклассической
науки. В XVIII в. исходной презумпцией науки было све­
дение всех форм движения к механике. В применении и в
исходном источнике научных данных — в производстве —
оперировали преобразованием механического перемеще­
ния. Механика мануфактуры и возникавшей машинной ин­
дустрии была областью научного анализа, напротив, техно­
логия оставалась эмпирической, традиционной, пронизан­
ной ремесленными мистериями. Горное дело было нетради­
ционным, когда речь шла о механике. То же относится к
текстильному производству. Поэтому дифференциация
производства, его разделение на отдельные отрасли были
зачаточными. В XIX в. отрасли промышленности, в отде­
ляющих их одна от другой специфических чертах, отража­
ли иерархию несводимых к механике форм движения. Теп­
лотехника, электротехника, химическая технология стали
несводимыми к механике полями применения несводимых
к классическим механическим законам научных знаний.
Электрификация, воплотившая в практику универсальное
превращение форм движения, была дальнейшим шагом ге­
терогенного производства, разделенного на отрасли, свя­
занные единой системой передач, его дальнейшей структурализацией. Электрификация вызвала к жизни новую
форму структурализации производства — энергопромыш­
ленные комплексы и промышленное районирование. Атом­
ный век показал особенно ярко, что структурализация
производства — это не только разделение производства на
отрасли, предприятия, цеха и т. д., но и единство структуры,
связь отраслей, воздействие одной отрасли на другие,
усложнение этих связей. В конце XIX в. с началом элект­
рификации силового аппарата и осветительных систем
234
:вязь, ранее состоявшая в переброске сырья, топлива и из­
делий, приобрела форму электропередач, а позже, в XX в.,
юявились и еще более сложные пути объединения и диффе>енциации производства: наряду с единой энергетической
истемой вырастает единая автоматическая система управтения.
Подобное изменение связи между отраслями, предприя­
тиями и цехами приводит к тому радикальному изменению
:труктуры производства, которое выше было представлено,
<ак искривление пространства структур. Оно вытекает из
указанного усложнения связи между научными открытия­
ми и динамикой отраслей и предприятий. Чисто научный
эффект открытий и обобщений охватывает все основные
збласти и проблемы науки, всю структуру науки. Если
:ейчас еще сохраняются области физики, математики, хи­
мии, биологии и т. д., незатронутые эволюцией теории от­
носительности и квантовой механики, то прогноз лишает
их такой автономии. Происходит переход от неклассиче­
ской физики к неклассической науке, и в этом состоит одна
из главных основ формулирования идеалов науки XX в.
Раньше основной формой синтеза науки, превращения ее
в Науку, в нечто целое, был переход понятий, методов и
выводов из данной отрасли в другие. Сейчас основой тако­
го синтеза служат изменения в стиле научного мышления,
в самой логике исследования, в исходных для всех отрас­
лей общих аксиомах познания. Соответственно в экономике
такие обобщения, как, например, квантовая электроника,
вызывают не простые сдвиги в соотношении отраслей, а
сложные и зависящие от каждой данной структуры (от
координат точки в пространстве структур) изменения всех
связей и соотношений в структуре, связанные не только с
отраслями, но и с комплексными проблемами, районными
комплексами, технической и экономической стратегией в
целом. Отсюда необходимость ввести в формулу связи
структуры производства с наукой понятие искривленного
пространства, т. е. пользоваться аналогом формулы для
с1д в общей теории относительности. Отсюда и неизбежное
и необратимое усложнение структуры, рост размерности в
пространстве структур.
В сущности, концепция необратимого роста размерности
пространства экономических структур требует перехода от
эконометрии, т. е. от метрического пространства, к эконо­
мической топологии и даже транстопологии. Не касаясь
этой, в целом экономической, проблемы, можно высказать
некоторые соображения о связи экономической теории с
235
неравновесной термодинамикой и ее продолжением и рас­
ширением в общей теории необратимости времени. Этой
проблеме был посвящен доклад Франсуа Перру «Понятие
равновесия, современная математика ' и термодинамика
Ильи Пригожина», сделанный в июне 1974 г. на заседании,
«Круглого стола», посвященного проблеме: «Сади Карно
и подъем термодинамики»4. После анализа понятия рав­
новесия в свете классической механики, теории множеств,
топологии, учения об информации и общей теории систем
Перру говорит об экономическом эквиваленте неравновес­
ной термодинамики И. Пригожина и его школы. Эта экви­
валентность связана с воздействием индивида на его окру­
жение и воздействием окружения на индивида, т. е. об
активности индивида и окружения56
Продолжим аналогию между экономикой и физической
картиной мира в концепции равновесия. Ньютоновская схе­
ма мироздания исключала воздействие тела на его окру<
жение, как и воздействие окружения на тело, сводя их к
тяготению, заставлявшему повторять одни и те же движе­
ния, что означало статическое по существу равновесие си­
стемы. В нее не входило время. Наука XIX в. ввела время
в картину мира, но равновесие мира еще не стало динамич­
ным, энтропия как основа необратимого времени была
следствием нарушения равновесия, последнее достигалось
в результате тепловой смерти, т. е. при восстановлении ста­
тической ньютоновской схемы. Вместе со временем исчезал
и детерминизм, который существует только при физическом
различии причины и следствия. В этом смысле демон Лап­
ласа, статический, не меняющий форм детерминизм, determinismus triumphans, убивает самого себя.
Теперь мы можем несколько модифицировать понятие
равновесия. Оно означает отказ от становления, неподвиж­
ность весов как образ мироздания, сохранение неизменно­
го состояния во времени. Но неизменность уничтожает
время, а с ним и бытие. Поэтому понятие равновесия име­
ет универсальную, отнесенную ко всему мирозданию, он­
тологическую ценность только в качестве динамического
равновесия. Такое представление о равновесии как раз и
реализуется в неравновесной термодинамике, обобщенной
и дополненной в неклассической картине мира.
Теперь перейдем к понятию экономического равновесия.
Феодальное поместье — аналог ньютоновой системы ста4 P e r r o u x F. N otion d’équilibre, m athém atiques actuelles et therm odinam ique d’Ilya P rig o g in e.— Table ronde du C entre N ational de la recherche
scientifique. P., 1974, 11— 13 juin, p. 357—375.
6 Ibid., p. 359.
236
яческого равновесия, т. е. негативного взгляда на время,
десь повторяются производственные операции, и масса
зготовленных продуктов труда соответствует по своей
груктуре неизменным пропорциям потребления. Цикличость производства, как и цикличность времен года и чагей суток, соответствует понятию обратимого времени,
е. времени, лишенного своего основного атрибута. В тоарно-капиталистическом хозяйстве проблема равновесия
тала статистической проблемой, равновесие оказывается
езультатом стихийных, действующих через закон больших
исел и не зависящих от индивидуума сил, подобно статитической термодинамике, где равновесие достигается пееходом к более вероятным состояниям — ростом энтропии.
Экономические теории от физиократов до Рикардо расматривали такое равновесие со стороны цен, соотношения
,енег и товаров и в конце концов пришли к понятию цености как регулятора равновесия между распределением
рудовых затрат и структурой потребления. Но сама систета равновесия не включала движения, времени, всего, что
;ело к нарушению установившейся и обеспечивающей равювесие системы, какой было для классической политичекой экономии товарно-капиталистическое производство,
)иология отчасти включила в картину мира идею динами­
ческого равновесия, достигаемого через соответствие между
редой и индивидуальными судьбами организмов, взятыми
; вероятностном, статистическом разрезе. Классическая
ермодинамика Больцмана была учением о динамическом
[роцессе, ведущем к статическому равновесию. В сущноти, «недодинамическими» были и классическая политичекая экономия и классическая физика и биология XIX в.
$се эти направления научной мысли были изолированныш направлениями, они не входили в единую концепцию
:осмического процесса, включающую для каждого частноо процесса изменение начальных условий. Ни начальные
!ерепады тепла в учении об энтропии (за вычетом Гиб­
бса), ни условия среды для концепции естественного отюра, ни структура потребления для классической политиеской экономии не были объектами исторического аналиа, учения об универсальном динамическом равновесии,
ключающего эволюцию всех начальных условий. Для всех
тих направлений время не было необратимым. Оно было
щклическим. Циклическим для отдельных организмов, а
акже для видов в рамках гносеологических географичеких и геофизических эпох. Циклическим — для заданных
истем тепловых перепадов. Циклическим — для межкри­
237
зисных периодов в экономике. В этих пределах движение,
хоть и отличалось по точности от астрономических циклов
(мутации в биологии, конъюнктурные колебания в эконо
мике, флуктуации в термодинамике), было необратимым
Но в целом смена начальных условий не была условием
необратимости времени.
Представление о необратимости появилось в обществен­
но-философской мысли — исторический прогресс у Воль­
тера, регресс как определение цивилизации — у Руссо.
Но первым мыслителем, который пришел к всеобъемлю­
щей необратимости бытия, и в особенности экономического
развития, был Маркс. Бесклассовое общество является
бескризисным и тем самым перестает быть цикличным.
Экономическое развитие направлено во времени только
вперед. Это развитие диктуется необратимым ходом преоб­
разования и соответственно познания мира, прогрессом
производительных сил, прогрессом, который движет вперед
и только вперед цивилизацию в ее целом. Отсюда — мысли
Маркса о единой истории природы и человека и о «челове­
ческой сущности природы и природной сущности челове­
ка».
Название «постатомная цивилизация» может быть при­
своено времени, когда уже реализованы основные тенден­
ции атомного века. Основной собственно научной тенден­
цией второй половины XX в. (по-видимому, сохраняющей­
ся на конец столетия) явился синтез релятивистских и
квантовых идей, синтез концепции Вселенной и концепции
микромира, создание единой непротиворечивой общей тео­
рии элементарных частиц. Соответственно идеалом сов­
ременной науки, и в частности основой ее экономического
идеала, будет использование ультрарелятивистских энер­
гий, т. е. энергий, уже не только сопоставимых с Е = т с гу
но и приближающихся к этой величине. Но, насколько
можно сейчас судить, аннигиляция вещества и антивеще­
ства, например превращение позитронов и электронов в
фотоны, требует больше энергии, чем энергия освобожде­
ния при аннигиляции. Не исключено, что уже в 80-е годы
новые открытия, быть может, изменят такую констатацию.
Но сейчас еще рано говорить о связанных с этим новых
перспективах в отношении источников энергии — трансму­
тации уже не ядер, а элементарных частиц. Несколько ина­
че стоит вопрос о техноэкономических перспективах, кото­
рые откроет широкое применение трансмутаций элементар­
ных частиц для аккумуляции энергии. Если бы удалось
отделить вещество от антивещества, а затем освободить
238
ккумулированную энергию, то перед нами был бы
верхъемкий аккумулятор, накапливающий в кубическом
(иллиметре столько энергии, сколько ее содержится в жеезнодорожном вагоне с углем. Что это может дать тех[ике, производству, космонавтике, медицине (например,
живлению в организм искусственных механизмов), научно!у экспериментированию,— об этом здесь не будет идти
)ечь6. Для экономики, для проблемы структуры производ­
ства радикальное значение принадлежит следующей функ­
ции трансмутационной миниатюризации энергетики7.
В природе существуют высокоэнтропийные процессы,
\це при небольших передачах и преобразованиях энергии
(например, в мозгу человека или в электронно-вычисли­
тельных машинах) происходят значительные изменения
энтропии и соответственно негэнтропии. Наряду с ними —
высокоэнергетические процессы, в которых сравнительно
незначительные энтропийные результаты сопровождаются
значительными трансформациями энергии. Первые лежат
в основе информации, вторые — производства. Уже в наше
время происходит сближение информационных и исполни­
тельских функций (роботы). Но при наличии сверхъемких
аккумуляторов транспорт энергии приближается по его
затратам к передаче информации. Таким образом, значи­
тельно ускоряется рост сложности производства, оно при*
ближается к сложности информации.
Эконометрия науки, измерение ее экономического эф­
фекта — существенная часть, ее истории. История науки —
это тот элемент всеобщей истории, для которого особенно
важен критерий ценности, критерий эффекта, критерий воз­
действия науки на общий необратимый прогресс цивилиза­
ции. Вопрос «сколько» в отношении науки имеет прежде
всего смысл при определении ее эффекта, этот вопрос оз­
начает, на сколько продвинулась вперед цивилизация, по­
лучив тот или иной импульс со стороны науки. Единствен­
ный интегральный метрический показатель эффекта нау­
ки — это уровень общественной производительности труда,
он выражает степень подчинения сил природы разуму че­
ловека. Другие метрические показатели науки могут иметь
лишь вспомогательно-техническое значение и не поднима­
ются до уровня метрики как фундаментального понятия.
Но когда речь идет о метрической оценке эффекта науки
XX в., понятие экономической метрики, понятие произво­
дительности труда, как измеримого эффекта науки, и поня6 См.: Кузнецов Б. Г. Философия оптимизма. М., 1972, с. 260—280.
7 Там же, с. ?66—267.
239
тие оптимальной структуры науки, то, что можно назвать
эконометрией науки, уступает место более общему поня­
тию экономической топологии.
Возьмем уже известные нам формулы, определяющие
изменение оптимальной структуры производства под влия­
нием научных открытий. Это — метрические формулы. Пер­
вая из них исходит из неизменной метрики пространства
структур, вторая — из переменной метрики, из искривле­
ния этого пространства. Но наряду с метрикой меняется
топология, происходит транстопологический процесс, труд
не только растет по своей производительности, но и меняет
при этом размерность своей структуры. Подобный немет­
рический эффект науки выражается в более глубокой
трансформации и субъекта, и содержания, и объекта тру­
да. Субъект труда — человек — становится сам, если мож­
но так выразиться, более многомерным (это противостоит
«одномерному человеку» Маркузе). Кибернетика повыша­
ет уровень человеческого мышления, позволяя человеку
размышлять о более абстрактных (и тем самым более кон­
кретных, включающих растущее множество конкретных
понятий) проблемах, делает работника не только инжене­
ром, но и мыслителем. Она преобразует содержание труда,
сосредоточивая деятельность человека уже не на эксплуа­
тационных, а реконструктивных проблемах, причем труд,
чем далее, тем более радикально реконструирует науку и
технику. Что же касается объекта труда, то им становится
вся природа, причем использование ее ресурсов все боль­
ше исходит не из метрических экономических соображе­
ний, а из качественных экономических. Экономическим
идеалом науки становится не только рациональная метри­
ческая экономика, но и рациональная качественная эколо­
гия.
Понятие экологического эффекта науки связано с по­
нятием производительности труда. Производительность
труда зависит от отношения контролируемых человеком и
скомпонованных им сил природы к тем ее силам, которые
участвуют в производстве в качестве ускользающих от
контроля. К тому, что можно назвать «энтропийными» яв­
лениями в производстве. Наиболее простой и ясный при­
мер — прикладная механика и трение частей механизма,
т. е. энтропийный уже без кавычек процесс. Это пример не­
целесообразных процессов. Такое понятие может быть рас­
пространено и на тепловые машины, где энтропийные (без
кавычек!) процессы целесообразно используются, и на
электрические машины. Коэффициент полезного действия
240
!ашин является исходным понятием для определения экоомического эффекта научных представлений, лежащих в
снове их применения в конструкциях. Общая производиельность труда является функцией «негэнтропийных» про­
цессов во всей системе машин, квалификации рабочих, т. е.
[е только содержания труда, но и его субъекта. Об этом
‫׳‬ечь пойдет несколько позже. Сейчас коснемся объекта
руда, т. е. тех сил и ресурсов природы, которые входят в
роцесс производства. Глагол «входят» значительно изме!ил свой смысл в XX в., особенно во второй его половине,
!риобрели существенное значение потенциальные произодительные силы природы, которым только предстоит войи в процесс производства. Заметим уже сейчас, что униерсальное включение этих потенциальных производительых сил в кругозор науки происходит (а полностью
олько и может произойти) в условиях планируемого про:зводства, когда существенным становится прогноз качестенных и количественных сдвигов в производстве. При этом
озникает очень важная, первостепенно важная проблема
овлечения в пределе, в конечном идеале, всей атмосферы,
идросферы и литосферы в круг регулируемых человеком
ил и ресурсов природы.
Здесь можно было бы обойтись без иллюстраций, они
,остаточно известны. Остановимся только на одной, на исользовании всей периодической системы Менделеева для
нергетики и химической технологии. Перенос центра тя­
жести атомной энергетики из последних клеток в первые,
е. применение термоядерных реакций на электрических
танциях и на транспорте, лишит человечество сравнительо ограниченных ресурсов урана и тория. Использование
сей таблицы Менделеева необходимо и для радикального
ешения проблемы отбросов, иначе говоря, для сохранения
обственно экологических и эстетических элементов гидроферы, атмосферы и биосферы. Речь идет об изучении
вантовых закономерностей, лежащих в основе периодичекой системы, и проблем того, что можно назвать космиеской химией, о которой писали когда-то В. И. Вернадкий и А. Е. Ферсман. Иначе говоря — о фундаментальных
аправлениях современной физики. В проблему безотбросого производства включаются и фундаментальные наравления биологии.
Что является конечным экологическим идеалом науки?
1о-видимому, таким идеалом и служит рационализация
спользования всех ресурсов в рамках универсального
ревращения потенциально всех изотопов периодической
241
системы. Что же касается бесконечного экологического
идеала, то он оказывается более общим. С точки зрения
теории информации «энтропийные процессы», противостоя­
щие «негэнтропийным процессам», включенным в единую
логическую схему целесообразных применений науки, со­
ставляют «шум». Производство, охватывающее всю до­
ступную для человека природу при полной, практически
недостижимой в конечное время, реализации, означает
ликвидацию «шума», ликвидацию стихийных элементов,
вторгающихся в человеческую жизнь. Нетрудно увидеть
связь между этим бесконечным экологическим идеалом и
столь же бесконечным эйнштейновским идеалом познания,
где все константы выведены логически. В обоих случаях
речь идет о негэнтропийном Логосе, вытесняющем энтро­
пийную компоненту познания. Но такая победа Логоса
растягивается на бесконечный ряд лет, и эта потенциаль­
ная бесконечность отображается уже как актуальная бес­
конечность в интуиции.
Наука приводит не только к изменению содержания и
объекта труда, но и к изменению его субъекта. Таким
субъектом представляется совокупность людей, занятых в
общественном производстве. Маркс считал определение
производительности труда зависящим от общественной
формы производства, которая, в свою очередь, определя­
ется уровнем развития производительных сил, в число ко­
торых входит и наука. Воздействие науки на характер
производственных отношений, на общественную форму
производства — это социальный эффект науки. Для его
анализа придется вернуться к тому, что было названо
размерностью пространства структур и обозначено буквой
п. Как уже говорилось, размерность п производства струк­
тур необратимо растет. Такой необратимый рост означает
все большее подчинение плану, т. е. исключение анархии
производства, подчинения его стихийным статистическим
закономерностям. Освобождение от этой стихийной энтро­
пии, статистических, игнорирующих частные процессы, чи­
сто макроскопических закономерностей является его осво­
бождением от многовекового отчуждения труда. Ассоци­
ированный труд — это объективное требование историче­
ского процесса, оно связано с необратимым развитием про­
изводительных сил и производственных отношений. Маркс
писал в третьем томе «Капитала» об ассоциированном
труде: «Свобода в этой области может заключаться лишь
в том, что коллективный человек, ассоциированные произво­
дители рационально регулируют этот свой обмен веществ
242
с природой, ставят его под свой общий контроль, вместо
того чтобы он господствовал над ними как слепая сила»8.
В такой перспективе раскрывается социальный дости­
жимый идеал науки. Он включает не только устранение
слепой власти статистических законов в рамках социали­
стического строя, но и значительную эволюцию интеллек­
туальной деятельности и роли научной интуиции в мыш­
лении производителя. Вспомним о третьей производной по
времени от производительности труда. Выше говорилось,
что она не входит в индекс экономического эффекта науки,
так как изменение фундаментальных принципов еще не
стало непрерывным процессом. Но в XX в., во всяком слу­
чае во второй его половине, определилась.перспектива не­
прерывного изменения. Чем дальше, тем больше будет
уменьшаться различие не только между инженером-реконструктором и рабочим (это уже в большой мере происхо­
дит сейчас) и не только между ученым, ищущим новые
физические и химические циклы и частные закономерно­
сти бытия, и инженером-реконструктором, но и между
мыслителем, задумывающимся над проблемами сущности
пространства, времени, вещества, поля, жизни, и исследо­
вателем частных проблем.
Верхние этажи науки (или, что то же самое, ее нижние
горизонты, наиболее глубокие изыскания ее фундамента)
отнюдь не закрыты, здесь нет дюбуа-реймоновских агно­
стических границ познания или метафизических границ
окончательной истины, поэтому утонынение и преодоление
межэтажных перекрытий будет нарастать. С другой сторо­
ны, нарастает и сфера применений науки. Имеет ли этот
двойной процесс какой-то предел? Нет, по-видимому, пол­
ное его завершение, создание единой системы знания и
преобразования мира в рамках структуры без горизон­
тальных перегородок, уходит в бесконечность. Как и в
других случаях, в потенциальную бесконечность, которая в
качестве актуальной бесконечности, в качестве идеала вхо­
дит в научную интуицию.
Это социальный (именно социальный: речь идет о
структуре общества) процесс связи с демографическим
идеалом науки. Современная наука обещает не ограничен­
ное каким-либо запретом удлинение средней продолжи­
тельности жизни. Уже очень давно математики, занимаю­
щиеся'демографией (например, Эйлер), считали, что че­
ловек живет неопределенно долго, но вероятность сохране­
8 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. II, с. 387.
243
ния его жизни последовательно уменьшается. Это матема­
тическое условное допущение приобретает в перспективе
некоторый новый смысл. Произойдет (главным образом
благодаря медицине, экологическим результатам и услови­
ям науки и тому, что И. И. Мечников назвал ортобиозом)
некоторое замедление падения указанной вероятности доживания. Замедление старения дополняется «акселерацией»,
более быстрым приближением к активной деятельности.
Социологический аспект научного прогноза включает пер­
спективу более широкого и тесного сотрудничества поко­
лений. И сотрудничества профессий: фундаментализация
науки, непосредственная связь общих идей с конкретными
частными проблемами, интердисциплинарные исследова­
ния делают эти связи качественно иными и беспрецедентно
интенсивными.
Существует одно необходимое условие для продвиже­
ния человечества к его гносеологическим, экономическим,
экологическим, социальным, этическим и эстетическим
идеалам, к идеалам истины, добра и красоты. Это — имен­
но условие, оно не требует бесконечного времени для своей
реализации, наоборот, оно должно быть гарантировано
сейчас, без промедления. Речь идет о самом существовании
человечества, о существовании обитаемой планеты как ре­
зультата всего космического процесса усложнения бытия.
Наука подвела Землю к такой ситуации, но в своей основе
наука принадлежит к силам мира и предотвращения вой­
ны, угрожающей уничтожением жизни на, может быть,
единственной планете, где космический процесс зашел так
далеко.
Здесь я позволю себе (еще раз после упоминания о бе­
седе с В. И. Вернадским о сложности мироздания) неболь­
шое отступление в область личных воспоминаний. В самом
конце 1944 г. я возвратился из армии в Академию наук
СССР, в организованный тогда Институт истории естество­
знания. Командовавший тогда инженерными войсками
М. П. Воробьев сказал мне на прощанье, когда я покидал
его штаб: «Вы займетесь сейчас историей науки, историей
познания. Как бы мне хотелось — вряд ли доживу до это­
го, — чтобы и наша военная наука стала чем-то подобным,
слилась с историей военного искусства, потеряла бы при­
кладные и экспериментальные элементы, углубилась бы в
прошлое и сохранилась бы при этом, как предостережение
прошлого, адресованное настоящему и будущему». До­
вольно скоро я вспомнил эту реплику. Весной 1945 г., когда
Фредерик Жолио-Кюри приехал на юбилейную сессию на­
244
шей Академии наук, он долго рассказывал мне о занимав­
шей его мысли о коллизии научных поисков и этических
опасений. Беседа велась задолго до Хиросимы, но Жолио
уже многое знал и многое предвидел. Разговор перешел
к более общей проблеме соотношения между поисками
истины и поисками добра. По мнению Жолио, этическая
деградация ведет к интеллектуальной бесплодности. Хоро­
шо было бы, заметил он, чтобы ваш новый институт изучал
открытия и идеи науки, как историю ее возрастающего гу­
манизма.
С тех пор прошло сорок лет, гуманизм науки стал крите­
рием ее прогресса, и состоит он уже не только в стремлении
к счастью человечества, но к самому его сохранению, за эти
годы, несомненно, выросли самосознание науки, понимание
эмоциональных корней логики, иначе говоря, то, что в нау­
ку вносит психология, интуиция, неотделимая от эмоций,
моральных критериев, эстетики познания. Несмотря на ши­
рокое применение логико-математических аппаратов, чело­
век стал дальше от робота, чем во времена первых прообра­
зов последнего. Он стал человечней и в интуитивно-логиче­
ских переходах и вместе с тем в социальном смысле: науку
создают, развивают, накопляют внешнее оправдание теорий,
проверяют, применяют очень широкие круги, причем от них
требуется питающее интеллект эмоционально-интуитивное
самосознание. Потенциал гуманизма в науке соответствует
«новому альянсу», он растет, исследования Космоса, Мик­
рокосма, жизни и сознания, становясь ближе к истории этих
исследований и тем самым к истории познающего и рекон­
струирующего мир человека, противостоят угрозе трагиче­
ского финала цивилизации.
До сих пор речь шла о воздействии познания на произ­
водство, труд, целесообразную деятельность человека. Те­
перь — несколько слов об обратном воздействии, о воздей­
ствии труда, и следовательно целесообразного преобразова­
ния мира, на познание. Взятый со своей гносеологической
стороны труд служит как бы экспериментальным источни­
ком научных представлений, их эмпирической основой и
вместе с тем служит основой понятия причины. Такая кон­
статация достаточно известна. Менее тривиальной и более
сложной является констатация роли труда в познании как
процессе перехода от интуиции к логике. Коснемся этой
проблемы сначала со стороны связи философии и космоло­
гии, понимаемой здесь как сумма модальных определений и
наблюдений всего бытия. Представление о производстве,
технике и всей целесообразной деятельности человека, как
245
о внешнем оправдании научных идей, трансформирует и
концепцию внутреннего совершенства, сближает философию
с космологией. Такое сближение может быть истолковано
либо как замена философии космологией, либо как отраже­
ние космологии в философии. Первая версия реализована в
концепции Уайтхеда, вторая — в меняющей свою форму с
каждым новым космологическим открытием (в широком
смысле: с каждым новым преобразованием учения о Космо­
се, Макрокосме и Микрокосме), но вместе с тем тождествен­
ной себе философии. Именно так характеризовал Ф. Энгельс
диалектический материализм в своем известном замечании
об изменении его формы в результате фундаментальных
открытий.
Для Уайтхеда переход от философии к космологии вы­
текает из коллизии неподвижного бытия как объекта фило­
софии и становления как объекта космологии. Философии,
по мнению Уайтхеда, всегда угрожает западня: приходится
«отрицать то, что требует объяснения»9. Для Уайтхеда фи­
лософия оперирует бытием, исключающим становление, а
объяснение — это уничтожение философской категории бы­
тия. В этом смысле концепция Уайтхеда подводит вплотную
(однако не достигая его) к понятию бытия, включающего
становление как свой атрибут, к понятию, которое заставляет
глагол «быть» в смысле «Буцефал есть»!... вести понятий­
ный диалог с глаголом «быть» в смысле «Буцефал есть ло­
шадь», иначе говоря, диалог между natura naturans и na­
tura naturata, или еще иначе: между философией и космоло­
гией.
Каждый диалог, если даже он сопровождается изменени­
ем логики, может продолжаться при наличии некоторых ин­
вариантных понятий. В только что упомянутом диалоге та­
ким инвариантом является понятие нетривиальной себетождественности. Всегда, при всяком повороте диалога он
не теряет онтологического характера, речь идет о сущем, о
бытии в смысле «есть!», и именно поэтому содержанием диа­
лога всегда остается гетерогенное «есть...». В основе диа­
лога— необходимость того, что движется для понятия дви­
жения, и необходимость движения для этого «что», для по­
нятия тождественного себе субъекта движения, необходи­
мость различных реплик для сохранения тождественного се­
бе объекта диалога, для нетавтологичности самого диалога.
Тривиально себетождественный объект — это данная точка
в данное время, такой объект не существует. Пространство—
9 W h i t e c h e a d А . N . Process and reality. An E ssay in Cosm ology. N. Y.,
1969, p. 20.
246
это нетождественность точек, а время — себетождественность во времени; но нетривиальная себетождественность
как предикат бытия — это пространственно-временная себе­
тождественность, нетривиальная себетождественность миро­
вой точки, причем это событие, отличающееся от последую­
щего в пространстве и.во времени.
Отсюда видно, что неразделимость сторон в диалоге:
тождественность и различие, natura naturans и natura naturata, тождественный себе объект движения и самое дви­
жение — только кажется тривиальной. Этот диалог беско­
нечен и является диалогом, а не монологом и не тавтологи­
ческим рядом, потому что неразделимость сторон все время
требует новых и новых подтверждений, и таким подтверж­
дением была теория относительности, отказавшая в титуле
реальности мгновенному дальнодействию, т. е. существова­
нию тривиально тождественного себе мгновения как основы
абсолютного времени. Таким подтверждением была кван­
товая механика, сделавшая мировые точки событиями. Та­
ким подтверждением была и остается новая трактовка не­
обратимости времени, охватывающая Космос, Макрокосм и
Микрокосм и обобщившая неравновесную термодинамику.
Навстречу «реабилитации времени» в космологии (в широ­
ком смысле) шло учение о познании, исключавшее внепространственный, нематериальный временной процесс мыш­
ления.
А теперь следует вернуться к проблеме детерминизма,
потому что детерминизм, меняющий свои формы, determinismus militans и является содержанием и «внутреннего диа­
лога», — в котором человек ищет причины явлений мира,
переходя от интуитивных догаДок к логическим умозаклю­
чениям, и ставит перед собой цели и средства их достиже­
ния, — и всей системы отношений между человеческим ра­
зумом и природой — их альянса и диалога между познанием
бытия как целого («есть!») и гетерогенного бытия
(«есть...»), т. е. познанием мира как целого (философия как
завершение внутреннего совершенства космологии) и позна­
нием модусов (космология в ее отличии от философии, т. е.
завершение внешнего оправдания). Все эти диалоги ведут к
слиянию сторон: то, что было названо завершением, —чисто
формальные понятия, на самом деле эти полюсы сближают­
ся и б идеале совпадают. Речь идет о последовательном и
необратимом доказательстве тождества natura naturans и
natura naturata, внутреннего совершенства и внешнего оп­
равдания, философии и космологии. Именно в этом — разви­
тие детерминизма и эволюция его форм как стремление к
идеалу познания.
247
Не только познания. Детерминизм выражает, как уже
сказано, и эволюцию преобразования мира, причем эта эво­
люция и последовательное победоносное шествие детерми­
низма означают сближение познания с преобразованием
мира. Такое сближение выражает единство онтологии и
гносеологии. Детерминизм соединяет и познаваемость мира
и его объективное бытие. Здесь, как и во всех научных проб­
лемах, происходит не только психологический, но и истори­
ческий переход от интуиции к логике. Интуитивное пред­
ставление об объективном существовании мира становится
логическим умозаключением с помощью столь же интуитив­
ной презумпции о закономерности мира.
Сама подобная интуиция — результат целесообразной
деятельности человека. Именно в ней — основной импульс
тех первоначальных «дологических» представлений, которые
являются исходным пунктом превращения наблюдений в
логические дедукции, инфинизируют наблюдения в смысле
потенциальной бесконечности, отнесения конечного числа
наблюдений к новым явлениям. Конечно, нельзя говорить о
дологическом и логическом мышлении, только как об исто­
рических стадиях, научная интуиция всегда сопровождала
и будет сопровождать оперирование понятиями, актуальная
бесконечность интуиции всегда была и будет условием по­
тенциальной бесконечности дискурсивного мышления. Но с
течением времени импульсом научной интуиции становится
эволюция дискурсивного мышления и его результата — пре­
образования мира, ощущение как результат мышления и
деятельности человека в его прошлом и, насколько можно
предполагать и судить о нем, в его будущем.
Сейчас во второй половине XX в. логические нормы
дискурсивного мышления и их резкое преобразование, как
никогда раньше, требуют интуитивного импульса и, как ни­
когда раньше, получают его. Причем не только в виде ин­
туитивного убеждения в единстве мира, связанного цепью
причин-следствий, но и в виде убеждения в разнообразии
звеньев этой цепи. И соответственно не только убеждения в
логичности бытия, но и в разнообразии норм логики.
Отсюда — некоторые выводы о свободе научного и науч­
но-технического творчества. Свобода ассоциируется с ин­
туицией: человек здесь освобождается от логических норм,
заставляющих переходить от одного умозаключения к дру­
гому. Но такая свобода, как и всякая свобода, есть познан­
ная необходимость, в данном случае необходимость перехо­
да к иным логическим нормам, металогического перехода.
Соответственно свобода от детерминизма означает необхо­
248
димость перехода к новой форме детерминизма. Такая поз­
нанная необходимость (познанная интуитивно, как актуаль­
ная бесконечность) вытекает не логически из ранее получен­
ных концепций науки, во всяком случае, не только логически.
Научная интуиция приводит к новой логике и к новой фор­
ме детерминизма в результате эволюции всего познания и
всей системы преобразования мира. В книге И. Пригожина
и И. Стенгерса «Новый альянс» генезис новой статистиче­
ской формы детерминизма, понятия энергии, энтропии и не­
обратимости времени выводятся из наступления новой ин­
дустриальной эры, связанной с применением пара 10. Впро­
чем, все содержание этой книги утверждает свободу науч­
ной мысли, как осознанную необходимость интуитивных ме­
талогических переходов, продиктованных всей системой от­
ношений между человеком и природой и радикально изме­
няющих эти отношения.
Напомню некоторые основные идеи «Нового альянса».
Классическая наука рассматривала природу, как автомат.
Индустриальная эра превратила этот автомат в некий мо­
тор, ресурсы которого рано или поздно должны иссякнуть.
Современная наука видит в природе процессы самооргани­
зации, она возвращает картине мира время, объединяет по­
нятие бытия с понятием становления, гуманизирует науку,
уходит от пропасти между природой и одиноким, затерян­
ным в ней человеком.
«Новый альянс» человека и природы выявляет то, что
уже существовало раньше, но не было явным, то, о чем
писал Маркс в 1844 г.: о «природной сущности человека и
человеческой сущности природы». Глагол «выявляет» озна­
чает здесь переход к серии экспериментальных данных и
логически выведенных из них умозаключений. Но в этой се­
рии сохраняется интуитивная подоснова философской и
естественнонаучной концепции — интуитивное ощущение
единства человека и природы, всегда противостоящее вы­
сказывавшимся мыслям об одиночестве человека (от Паска­
ля в XVII в. до Моно в XX в.). «Интуитивизация» науки во
второй половине XX в., т. е. повышение роли и выявление
интуитивных металогических переходов, тесно связана с ро­
стом свободы в научном творчестве, свободы в уже указан­
ном смысле осознанной необходимости таких переходов.
В пределах атомно-космической эры становится явной цепь
указанных переходов: название «атомно-космическая» пред10 См.: Prigogine /., Stengers /. La Nouvelle Alliance. Métamorphose de
la science. P.: Gallimard, 1979, p. 117—144. (Далее: La Nouvelle
Alliance).
249
полагает, что наука в своем воздействии на мир идет и в
глубь атома и во внеметагалактические области, а также
включает содержание науки между атомом и космосом —
термодинамику и биофизику. Иначе говоря, — мироздание
в целом. Логика — эта физика любых объектов — оправдьь
вает теперь такое, данное ей когда-то, название. Квантовая
механика сделала логику онтологической и зависящей от
опыта наукой (так же, как теория относительности сделала
онтологической математику), а космология второй половины
XX в., т. е. учение обо Всем, включая молекулярный и мегамолекулярный мир, сделала логику или, верней, металоги­
ку общей теорией детерминизма, общей, поскольку она
включает его специфические формы и открывает дорогу
свободе выбора этих форм.
Что же является исторической основой такого синтеза
свободы и необходимости, интуиции и логики с установив­
шимися нормами? Это — труд. Труд как целесообразное
преобразование мира осветил сейчас все известные челове­
ку поля, все причинные связи, все объекты природы от не­
бесных тел до атомных ядер, жизнь и самого человека, и по
своим идеалам он направлен к Метагалактике, к элементар­
ным частицам, к созданию новых видов организмов.
Он всегда был основой и результатом превращения интуи­
ции в бесконечные по своему действию научные законы.
В этом превращении — специфика человеческого познания.
Когда-то, около ста лет назад, Энгельс написал свой очерк
о роли труда в процессе очеловечения обезьяны. Очеловече­
ние самого человека на основе труда, необратимое совер­
шенствование его разума, подчинение природы разуму как
выявление детерминизма бытия продолжается и будет про­
должаться, уходя в бесконечность.
Очеловечение человека неотделимо от преобразования
мира, от труда, от техники. Следует в этой связи вернуться
к проблеме «возвращенного очарования» мира — к отноше­
нию современной науки к культуре в ее человеческой сущ­
ности. Этой проблеме был посвящен специальный симпози­
ум в Париже (1974 г.), где речь зашла о некоторой деграда­
ции общей культуры, в результате успехов науки11. Эта
проблема связана с концепцией Моно («...человек вне при­
роды: вселенная глуха к его музыке, безразлична к его на­
деждам, страданиям и преступлениям») 12, связана не толь­
ко логически, но и эмоционально. Особенно сильные опасе­
11 Cm .: La Science et la diversité des cultures. P.: UNESCO, 1974.
12 Monod /. Le Hasard et la nécessité. P., 1970.
250
ния и протесты относятся к применению науки, к технике.
В наиболее резкой и отчетливой форме и в наибольшей свя­
зи с общефилософскими идеями антитехницизм и антисци­
ентизм выражены у Хайдеггера. В своей статье «Вопрос о
технике» он говорит, что электростанция на Рейне, заменив­
шая старый деревянный мост, соединявший его берега, есть
следствие расчета, и это опаснее гибели живых организмов
от загрязнения реки 13. Хайдеггер говорит, что наука в це­
лом, и в частности новая физика, — это вовсе не экспери­
ментальная наука: она располагает средствами, чтобы за­
ставить природу стать комплексом исчисленных и предска­
занных сил, которые эксперимент заставляет природу рас­
крыть в ответ на заданный вопрос. Это означает связь тех­
ники с экспериментом, последний и состоит в нарушении
естественного порядка в природе. В отличие от старого де­
ревянного моста гидростанция меняет само течение Рейна.
Ученый следует за техником, он систематически насилует
природу14. Титул экспериментальной науки мог бы быть
присвоен новой физике, если бы она пользовалась экспери­
ментом, не преобразуя мир, не превращая природу в нечто
математически исчислимое и предсказуемое.
Эта попытка отделить понятие эксперимента от понятия
преобразования природы могла бы быть успешной в старой
физике, в которой эксперимент был отделен от производ­
ственной техники годами и десятилетиями и относился за­
частую к различным пространственным и временным мас­
штабам бытия. Но сейчас это невозможно. Мир науки и мир
человека, человека, преобразующего мир, уже не могут
быть практически разделены. Александр Койре писал, что
Ньютон разделил наш мир. Современная картина мира раз­
била барьер между небом и землей. Но сохраняется, гово­
рит Койре, «наш мир качеств и чувственных впечатлений, в
котором мы живем, любим и умираем, и другой мир, мир
величин и обожествленной геометрии, мир, в котором есть
все, нет места человеку. Таким образом, мир науки, реаль­
ный мир удаляется и отделяется от мира жизни, который
наука не может объяснить даже с помощью неправомерного
извращения, придающего науке субъективный вид»15.
После этого Койре высказывает нечто очень важное для
анализа гносеологической функции техники и производства.
«В действительности, — продолжает он, — эти два мира все
13 См.: Ьа ЫоиуеПе АШапсе, р. 38—39.
14 См.: 1Ыс1.
15 Коугё А. ЕЩёев new Щшеппеэ. Р., 1968, р. 42—43.
251
время, и чем дальше, тем больше, соединяются благодаря
практике» 16. «Однако теоретическая мысль, — пишет Койре
сразу после приведенного замечания о практике, — и жизнь
человека разделены бездной. И в этом, — по словам Кой­
р е,— состоит трагедия современного духа, который решил
тайну Вселенной, только заменив ее другой тайной — само­
го себя» 17.
Но эта замена одной тайны другой и бездна между «ми­
ром науки» и «миром жизни» относятся лишь к классиче­
ской науке. Именно так смотрят на «трагедию современно­
го духа» И. Пригожин и И. Стенгерс в своих комментариях
по поводу замечаний А. Койре. Классическая наука не
могла теоретически осмыслить единую особенность — мира,
объясненного Ньютоном, и мира, где происходит необрати­
мое движение, мира, близкого жизни и человеку18. К их до­
водам можно прибавить концепцию дифференциальных кри­
териев экономического эффекта познания. Уже переход от
йР/си>0 к с12Р/си2> 0, т. е. от эффекта прикладных приме­
нений науки к эффекту собственно научных, эксперимен­
тальных и теоретических результатов единой научно-техни­
ческой революции, соединяет практику, связывающую, по
мнению Койре, два мира, с теорией, где они разделены безд­
ной. В современной науке поиски новых физических, химиче­
ских и биофизических циклов неотделимы от обобщений, ко­
торые меняют синтаксис познания, логику самого познания
и превращают необратимость познания в необратимость про­
изводства. В своих отдаленных перспективах экономическая
теория уже может говорить не только об ускорении произ­
водительности труда, но и о росте такого ускорения, о
с13Р/сИ3> 0, т. е. о еще большем соединении практики и тео­
рии, о соединении двух миров и еще более глубоком гносео­
логическом эффекте производства.
Вернемся к тому, что говорилось в предыдущих главах
этой книги о гуманизации науки XX в. и детерминизме как
идеале познания. Вспомним при этом, что Эйнштейн пере­
шел от негативной концепции Юма: наблюдение не может
привести к понятию причины — к позитивной концепции:
причинная связь как гарантия актуально бесконечного пов­
торения тождественных результатов при тождественных ус­
ловиях вырастает как интуитивный переход от эмпирии к
16 1Ыс1., р. 43.
17 1Ы<1.
18 Ье ЫоиуеИе АШапсе, р. 41—42.
252
логике, от внешнего оправдания к внутреннему совершенст­
ву каждой каузальной концепции. Эмпирический опыт при­
водит к каузальной концепции через интуицию, связанную
с целесообразной, целеполагающей, исходящей из интуитив­
ной (актуальная бесконечность) уверенности в результате,
которая, как говорил Маркс, отличает самого плохого ар­
хитектора от самой хорошей пчелы. В этом смысле строки
Эйнштейна в письме Соловину созвучны строкам «Капи­
тала», определяющим понятие труда, и статье Энгельса
«Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека».
Гносеологическая ценность труда (упорядочивающего мир,
создающего ноосферу, ведущего от хаоса к порядку) — в
развитии детерминизма, в исключении антропоморфности и,
для нашего времени, в том, что было названо «Новым альян­
сом человека и природы».
Указанная только что созвучность очень важна для ана­
лиза путей познания, его перспектив и его истории, для
«продолжения дела Гегеля и Маркса», о котором говорится
в ленинских «Философских тетрадях», для единой истории
природы и человечества — этой фундаментальной идеи
Маркса и для проблемы познания и целесообразной дея­
тельности в целом. В свое время критики Маркса избрали
своей мишенью идею, высказанную им в тезисах о Фейерба­
хе (задачей философии становится не только объяснение,
но и изменение мира), и соответственно синтез детерминиз­
ма и действия (они говорили о «партии, стремящейся к
лунному затмению» и противопоставляли роль личности в
истории историческому детерминизму).
Теория и история познания тесно связаны с теорией и
историей преобразования природы. В эпистемологии, как и
повсюду, «в начале было дело». Современная фундаментализация науки связана со все более радикальными преоб­
разованиями труда, с ростом его производительности, ско­
ростью такого роста, ускорением и возрастанием самого
ускорения.
Ранее речь шла о гносеологическом эффекте науки. В ос­
новном о влиянии новых открытий и обобщений на Науку
с большой буквы, на познание в целом, на возникновение и
решение новых, адресованных природе вопросов. Такое
влияние преимущественно реализуется в логике, в логиче­
ских связях, конечно, не без интуитивной подосновы этих
связей. Но существует еще один эффект науки, непосред­
ственно и в основном относящийся к интуиции. Тут уже речь
идет не только и даже не столько о гносеологической цен­
ности науки, сколько о ее психологической ценности.
253
Однажды Леон Розенфельд рассказал мне об одном за­
мечании Вернера Гейзенберга, которое я потом не нашел в
воспоминаниях Гейзенберга, в «Целом и части», хотя все со­
держание книги близко к нему. Речь шла о радости позна­
ния и соответственно о радости бытия, которую ощущает
ученый, когда у него блеснет новая мысль и вместе с ней
откроется еще непознанное — предмет новых размышле­
ний. Это момент, когда мыслитель не думает о себе, но
вместе с тем ощущает смысл своей жизни.
Нам понятно, что непреходящее ощущение радости по­
знания и бытия у людей всей Земли будет результатом не
только науки в ее современном и обычном смысле, а резуль­
татом развивающегося бытия — всего экономического и со­
циального прогресса, достижения социальной гармонии, но­
вых неантагонистических социальных форм. Но наука игра­
ет в таком прогрессе всевозрастающую роль.
Последняя включает то, что можно назвать «новым ге­
донизмом», если бы прилагательное «новый» не требовало
каких-либо предшествовавших аналогов, а термин «гедо­
низм» не ассоциировался бы обычно с элементарными удо­
вольствиями. Ощущение немеркнущего счастья, незатухаю­
щее ощущение радости бытия наталкивается на теорему Ве­
бера— Фехнера: ощущение пропорционально логарифму
раздражения, оно будет неизменным при положительном
значении производной по времени от величины, изменяющей
причину ощущения 19. Для науки реальный прогноз, выте­
кающий из самого ее определения (для нашего времени та­
кое определение связано с безостановочным диалогом че­
ловека с природой), состоит в положительном значении
производной по времени от производительности труда, т. е.
в растущем по интенсивности создании ноосферы. Но этого
мало, так же как и ненулевой второй производной по време­
ни— ускорения роста производительности труда. К психо­
логическому эффекту науки, к истокам «нового гедонизма»
присоединяется осознание роли разума, преобразующего
мир и самого человека, — историко-философский анализ
фундаментальных сдвигов в науке.
19 См.: Кузнецов Б. Г Философия оптимизма, с. 279—280.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ
3
МОЖЕТ ЛИ СОВРЕМЕННАЯ НАУКА
БЫТЬ ОБЪЕКТОМ ИСТОРИЧЕСКОГО АНАЛИЗА
«Сильная» обратимость познания. Гносеологическая парадигма и
антипарадигма. Тематический анализ и самопознание современ­
ной науки. «Новый альянс» и «внутренний диалог». О некласси­
ческом соотношении между наукой и ее историей
б
ЛОГИКА И ИНТУИЦИЯ В НАУКЕ XX В.
Эпистемологическое значение интуиции. Интуиция и дополнитель­
ность. Интуиция и бесконечность. Понятие интуиции у Бергсона и
у Эйнштейна. «Семантика» науки, ее «синта&ссис» и энтропия на­
учного мышления. Космическая религия. Эстетика. Музыкальность
науки. Этика. Интуитивный идеал науки. Наука XX в. и рациона­
лизм
31
ДЕТЕРМИНИЗМ КАК ИДЕАЛ НАУКИ
Интуитивный детерминизм. Эйнштейн, де Бройль и Мейерсон. Ге­
ронтология. неклассической науки. Играют ли в кости боги Эпику­
ра? Детерминизм, формы движения и необратимость времени
85
МИКРОКОСМ И космос
Новая атомистика. Затруднения релятивистского детерминизма в
Микрокосме. Астрофизическая революция. Черные дыры. Фридмоны. Big bang. Causa libera. Онтологизация математики
. .
MO
ЖИЗНЬ И СОЗНАНИЕ
КАК КОСМИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА
Проблема сложности бытия и современная биология. Понятия
жизни и сознания в эволюции детерминизма. Искусственный ин­
теллект. Биология и информация
. ,
180
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ, ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ
И СОЦИАЛЬНЫЕ ИДЕАЛЫ СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ
Дифференциальные показатели экономического эффекта науки,
Научные открытия и структура производства. Необратимость эк о ­
номического развития. Постатомиая цивилизация. Экологический
эффект. Социальный эффект. Гносеологический эффект . . .
223
Борис Григорьевич Кузнецов
ИДЕАЛЫ СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ
Утверждено к печати
Институтом истории
естествознания и техники
АН СССР
Редактор издательства В . С. Е г о р о в а
Художник И . И . Ш е в ц о в
Художественный редактор С. А . Л и т в а к
Технический редактор В. Д . П р и л е п с к а я
Корректоры Ф. А . Д е б а б о в , Я. А . Н е с м е е в а
ИБ № 26882
Сдано в набор 6.07.83
Подписано к печати 21.10.83
Т-15890. Формат 84X108732
Бумага книжно-журнальная
Гарнитура литературная
Печать высокая
Уел. печ. л. 13,44.' Уч.-изд. л. 15,2. Уел. кр. отт. 13,44
Тираж 6150 экз. Тип. зак. 4625
Цена 1 р. 20 к.
Издательство «Наука»
117864 ГСП-7, Москва В-485. Профсоюзная ул., 90.
2‫־‬я типография издательства «Наука»
121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 10