«Враг народа» и «враг человечества»: политические концепции

Работу выполнили: Апажихова Айдана, Ахметова Карина, Боярская Елизавета,
Емельяненко Анастасия
«Враг народа» и «враг человечества»
Подходя к вопросу изучения понятий «враг человечества» и «враг народа» следует
обратиться к истокам понимания врага в политическом аспекте. Проблему определения врага
и друга поднимает Карл Шмитт, в своей работе «Концепция политического», автор отмечает,
что специфика политического не может быть выведена из морали, экономики или эстетики, а
определяется через особую дихотомию «друг - враг». Шмитт указывает, что категория «враг»
является не случайной риторической фигурой, а фундаментальным элементом самой
структуры политического мышления и действия. Враг по Шмитту не обязательно моральное
воплощение зла, для народа враг — это в первую очередь «другой», с которым потенциально
может начаться конфликт из-за различий. Речь в данном контексте идет не о частном или
психологическом различии, а о публичном и коллективном различии, формирующем
политическое сообщество. При этом автор подчеркивает, что политический враг не должен
пониматься в моральных или иных оценочных категориях. Тем самым вводится
принципиально важное различие: враг в политическом смысле — это не тот, кто плох или
несправедлив, а тот, чье существование может поставить под угрозу собственный способ
жизни и идентичность сообщества. Данная характеристика позволяет объяснить, почему
понятие «враг» может использоваться в самых разных политических контекстах, независимо
от моральной оценки конкретных авторов. Различие друга и врага обозначает высшую
степень интенсивности объединения и разделения. Иначе говоря, крайняя форма
противопоставления, при которой формируется граница политического единства. В данном
смысле понятие враг приобретает системообразующее значение, оно определяет, кто входит в
политическое сообщество, а кто находится за его пределами. Экзистенциальный характер
различия проявляется в том, что оно всегда связано с возможностью реального конфликта.
Более того, война рассматривается как крайнее выражение этого противостояния, поскольку
война есть экзистенциальное отрицание врага. Конечно, данное утверждение не означает, что
политика сводится к войне, однако подчеркивает возможность такого исхода. Шмитт
различает личную вражду и политическое противостояние, подчеркивая, что публичный враг
— этот тот, с кем ведется война публично, в отличии от частного противника. Здесь можно
наблюдать четкую границу между индивидуальными конфликтами и политическим
противостоянием, которое носит коллективный характер. Возвращаясь к понятиям «враг
народа» и «враг человечества», важным является отметить, что эти понятия функционируют
именно в политическом и идеологическом пространстве, они апеллируют к судьбам народов.
Развивая логику Карла Шмитта, важно отметить, что в современной политической
теории категория «враг» получила дополнительную интерпретацию в рамках исследований
секьюритизации. В частности, представители Копенгагенской школы международных
отношений, такие как Оле Вевер и Барри Бузан, показывают, что превращение субъекта в
врага происходит через дискурсивный акт, то есть объявление угрозы. В этом смысле враг не
просто существует объективно, а конструируется в политическом дискурсе как
экзистенциальная угроза, требующая чрезвычайных мер. Это позволяет связать дихотомию
«друг - враг» Карла Шмитта с современными практиками политической мобилизации и
легитимации исключительных действий.
В российской научной школе международных отношений категория врага занимает
фундаментальную роль в формировании политического пространства. А.Д. Богатуров
отмечает, что мировая политика строится вокруг конкуренции и противостояния крупных
акторов, в рамках которых формируются устойчивые образы угроз и противников.
Восприятие врага определяется не только объективными факторами, но и политическикультурными установками, что сближает российскую традицию анализа с Карлом Шмиттом
в понимании политического как сферы предельных различий. Богатуров подчеркивает, что
конфликт и борьба за влияние являются не отклонением, а нормальным состоянием, в этом
контексте, образ врага выступает как структурный элемент международной системы,
который позволяет актору определить свои интересы и границы безопасности.
В работе The Enemy of the People: Populism and the Politicsof Insecurity Войчевский
показывает, что «враг народа» активно используется политическими лидерами как
инструмент делегитимации оппонентов, прежде всего средств массовой информации и
политической оппозиции. В частности, подчёркивается, что популисты систематически
обозначают независимые медиа как «врагов народа», тем самым подрывая доверие к ним и
одновременно усиливая собственную поддержку. Это свидетельствует о том, что понятие
сохраняет свою функциональность, но меняет форму в зависимости от политического
контекста.
«Враг человечества» - это прежде всего универсалистская, наднациональная, и
междунородно-правовая категория. Её классическая формула-hostis humani generis.
Исторически она связана с пиратством, а позднее стала применяться к наиболее тяжким
преступлениям, затрагивающим всё человечество, включая пытки и преступления против
человечности.
Обращаясь к периоду античности, следует привести в пример Цицерона, который в
своем трактате «Об обязанностях» вводит понятие «общего врага всех» в контексте
обсуждения добросовестных обязательств и исполнения обещаний. Цицерон утверждает, что
общения, данные врагу, должны соблюдаться, особенно если они подкреплены клятвой. По
сути данное утверждение означает, что если римский полководец пообещал врагу соблюдать
условия мирного договора, он связан своими обещаниями. В противном случае, если он не
соблюдает свое обещание и тем самым нарушает договор, полководец должен быть осужден
и наказан как клятвопреступник. Однако, согласно Цицерону, существует одно исключение
из этого правила: обещание, данные пиратам не является обязательными. Так как пираты
являются общим врагом для всех (то есть врагом человечества). По мнению Цицирона,
человек не выполняющий свои обещания перед пиратом, не становится на один уровень с
обманщиком. Кроме того, Цицирон приводит аргумент, что пираты не являются законными
врагами, соответственно по отношению к пиратам не должно существовать ни обязательного
слова, ни обязательной клятвы. Более того, имея дела с пиратами, можно поступать подобно
Цезарю, который в 81 году до нашей эры был захвачен пиратами у побережья Лесбоса и
после освобождения, вместо того, чтобы выплатить обещанный выкуп, разыскал их и
приказал распять пиратов без соблюдения юридических обязанностей. При этом, Цезарь не
был осужден, а даже наоборот народ широко восхвалял его. В парадигме Цицирона различие
между законными и незаконными врагами имеет решающее значение. Если римские
должностные лица обязаны соблюдать законы войны по отношению к справедливому и
легитимному врагу, то у них нет подобных юридических обязательств по отношению к
незаконным врагам, таким как пираты, которые нападают на корабли и грабят прибрежные
территории. Такие враги не защищаются ни правами граждан, ни правами народов,
соответственно они не находятся в системе правовых обязательств Рима. Здесь следует
отметить, что такой подход показывает крайне радикальный способ исключения неугодных
и/или незаконных врагов из общей юридической системы.
Проводя связь между пиратами и современностью, следует провести некую аналогию
между пиратами и террористами, например, при администрации Буша, террористы
определялись как «незаконные вражеские комбаты», то есть лица, принимающие
непосредственное участие в боевых действиях, но не обладающих законным правом на
совершения военной деятельности по международному гуманитарному праву.
Кроме вышеперечисленного, важным фактором для лучшего понимания понятия
«врага человечества» является Нюрнбергский процесс. В уставе Международного военного
трибунала 1945 года в статье 6 закреплены следующие определения:
1. Преступление против мира означает планирование, подготовку, развязывание или
ведение агрессивной войны, либо войны нарушающей международные договоры,
соглашения и гарантии, а также участие в общем плане или заговоре, направленном на
совершение любого из вышеперечисленных деяний;
2. Военные преступления — это нарушения законов и обычаев войны. Такие
нарушения включают: убийства, жесткое обращение или депортацию гражданского
населения с оккупированных территорий на принудительные работы или с ной целью;
убийства или жестокое обращение с военнопленными или лицами на море; убийство
заложников; разграбление государственной или частной собственности; бессмысленное
разрушение городов, поселков или деревень; либо опустошение, не оправданное военной
необходимостью;
3. Преступление против человечества (человечности) выражаются в виде убийств,
истребления, порабощения, депортации и других бесчеловечных актов, совершенных
против любого гражданского населения до или во время войны; а также в виде
преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам в рамках или в
связи с любым преступлением, подпадающим под юрисдикцию трибунала, независимо
от того, нарушали ли такие действия внутреннее законодательство страны, в которой они
были совершены.
Соответственно руководители, организаторы, подстрекнули и соучастники, которые
участвовали в разработке или осуществления общего плана или заговора с целью совершения
любых из указанных преступлений, несут ответственность за свои действия, совершенные
любыми лицами в ходе реализации такого плана.
Следует отметить, что именно в рамках Нюрнбергского процесса впервые на
институциональном уровне была закреплена идея персональной ответственности за
преступления, направленные не против конкретного государства, а против всего
человечества. Фактически вышеуказанные определения из 6 статьи закрепили правовую
трансформацию фигуры «врага человечества» из абстрактного философского образа в
конкретную юридическую категорию.
Особое значение для закрепления категории «враг человечества» имеет Конвенция
ООН о предупреждении геноцида и наказания за него, в которой на нормативном уровне
фиксируется универсальный характер данного преступления. В статье 1 прямо указывается,
что геноцид является преступлением в рамках международного права, независимо от того,
совершается ли он в мирное или военное время. Данная формулировка принципиальна
важна, поскольку выводит геноцид за рамки межгосударственного конфликта и закрепляется
как угроза всему человечеству. Следовательно геноцид является проявлениям преступления и
против человечества на мировом уровне. Содержательное наполнение понятия раскрывается
в статье 2, где геноцид определяется как действие, совершаемое с намерением уничтожить,
полностью или частично, национальную, этническую, расовую или религиозную группу как
таковую. К данным действиям относятся не только физическое уничтожение членов группы,
общности, но и причинение серьезного вреда, создание условий жизни, ведущих к
разрушению группы, а также насильственная передача детей. Тем самым закрепляется
представление о том, что «враг человечества» — это субъект, чьи действия направлены на
разрушение самих основ существования человечества. Кроме того, особое значение для
анализа понятия имеет статья 3, согласно которой наказуемым является не только сам
геноцид, но и прямое или публичное подстрекательство к совершению геноцида, а также
соучастие и заговор. Наконец, статья 4 закрепляет принцип индивидуальной
ответственности, которая устанавливает, что наказанию и осуждению подлежат все лица будь
то правители, должностные или частные лица. Статья 4 коренным образом разрушает
представление о безнаказанности государственной власти и окончательно закрепляет идею о
том, что враг человечества является конкретным субъектом международно-правовой
ответственности.
«Враг народа» - это прежде всего политико-идеологическая категория. Она служит для
конструирования «подлинного народа» и исключения из него тех, кого власть,
революционное движение или популистский лидер объявляют чужими, вредными,
предательскими и опасными. В таком смысле понятие особенно характерно для
революционных и популистских режимов, но не ограничивается только Россией и СССР. Его
корни прослеживаются от античного hostis publicus и Французской революции до
современных популистских практик в США и Европе.
Общее между понятиями состоит в следующем.
Во-первых, оба понятия переводят противостояния из уровня обычного конфликта
интересов в уровень морально-экзистенциального противоборства. Противник уже не просто
оппонент, а нечто опасное для основы коллективного существования - либо для человечества,
либо для народа.
Во-вторых, оба понятия выполняют функцию исключения.
Объявленный «врагом» выводится за пределы допустимого: его не нужно убеждать, с
ним не обязательно спорить на равных, против него можно применять чрезвычайные меры. В
этом и заключается их стратегическая сила: они не просто описывают врага, а легитимируют
особый режим обращения с ним.
В-третьих, оба понятия тесно связаны с производством коллективной идентичности.
Также не мало важно упомянуть различия между понятиями. Во-первых это масштаб
политического сообщества. «Враг человечества» действует на уровне всего человечества. Это
категория универсального масштаба, и потому она тяготеет к международному праву ,
универсальной юрисдикции, идеями erga omnes и международной ответственности. Статья
Миши Гурегян-Холла прямо связывает hostishumani generis с универсальной юрисдикцией и
тяжкими нарушениями международного гуманитарного права.
«Враг народа» действует на уровне конкретного политического сообщества: нации,
класса, революционного народа, «настоящего большинства», «простых людей». Это
категория внутренней мобилизации, а не универсального права. У Войчевского показано, что
популистский дискурс строит антагонизм между «народом» и «элитой», превращая
последнюю во «врага народа». Во-вторых, правовая и идеологическая природа.
Hostis humani generis исторически имеет юридическую генеалогию. Арендт обсуждает
этот термин применительно к Эйхману и сопоставляет его с пиратом, как существом,
поставившим себя вне обычного порядка права. При этом она как раз показывает, что
перенос этой логики на государственные преступления не являются полностью бесспорным.
Напротив, «враг народа»- гораздо более гибкая и политически манипулятивная категория.
Она может приобретать квазиюридическую форму, как это происходило в революционные
эпохи, но её основной ресурс- идеологический ярлык, позволяющий стирать границу между
инакомыслием, нелояльностью и преступлением. Исторически такое употребление было
характерно и для Французской революции, и для советской практики.
В-третьих, тип исключаемого объекта. «Враг человечества» обычно обозначает того,
кто совершает деяния, воспринимаемые как универсально чудовищные: пиратство,
работорговля, пытки, преступления против человечности, тяжкие военные преступления. В
делах о попытках американские суды прямо использовали формулу, что мучитель стал «как
пират и работорговец – врагом всего человечества». «Враг народа» обозначает того, кто
признан угрозой не универсальному человечеству, а политическому единству «своих». Это
может быть элита, оппозиции, журналисты, судьи, «агенты внешнего влияния», «вредители»,
классовые противники. Кенни показывает, что для популистских лидеров контроль над медиа
особенно важен, а потому пресса часто маркируются как противостоящая «народу». Таким
образом, «враг человечества» означает субъекта, чьи действия рассматриваются как
подрывающие не просто чьи-то частные интересы, а основы международного порядка и
общечеловеческой безопасности. Это язык предельного универсального осуждения. В свою
очередь, «враг народа» означает субъекта, который обновляется чуждым коллективной воли,
нравственному ядру или исторической миссии народа. Это язык политического исключения,
с помощью которого власть или движение очищает символическое пространство от
внутренних «чужих».
Понятия «враг человечества» и «враг народа» имеют место в современной
общественно-политической повестке, но сегодня они нередко работают в видоизменённой
форме.
Понятие «враг человечества» сохраняет значение в международно-правовом и
морально-политическом дискурсе, когда речь идёт о террористических актах, массовых
зверствах, преступлениях против человечности, тяжких нарушениях законов войны,
транснациональных преступлениях, затрагивающих всех. Современная литература по
универсальной юрисдикции показывает, что логика hostis humani generis продолжает жить
там, где государственные границы оказываются недостаточными для ответа на крайние
формы насилия. Понятие «враг народа» особенно заметно в эпоху популизма,
медиаполяризации, информационных войн, внутренней делегитимации оппозиции, кризиса,
доверия к институтом. Войчевский показывает, что популистская политика безопасности
строится через превращение элит и институтов в угрозу «народу». Кенни эмпирически
связывает популистское правление с ухудшением показателей свободы прессы. Это делает
формулу «враг народа» не архаизмом, а вполне современным инструментом политической
мобилизации.
В современной научной литературе по политической коммуникации все более
отчетливо фиксируется отход от традиционного представления о средствах массовой
информации как нейтральном посреднике в передаче информации. Напротив, СМИ
рассматриваются в роли самостоятельного актора политического процесса, который вовлечен
в формирование и воспроизводство политических конфликтов. В частности, в исследовании
Ф. Китцбергера показано, что в условиях популистской поляризации медиасистемы
претерпевают структурную трансформацию, выстраиваясь вдоль линии противостояния
между популистским и анти-популистскими силами. В рамках данной трансформации
средства массовой информации начинают выполнять не только информирующую, но и
мобилизационную функцию, активно участвуя в формировании политических
идентичностей. Как подчеркивает автор, значительная часть традиционных медиа принимает
на себя роль активного субъекта анти-популистской мобилизации, тем самым выходя за
пределы классической модели наблюдающей журналистики. Данные изменения
свидетельствуют о принципиальном изменении места СМИ в политической системе, то есть
они превращаются из института контроля общественного мнения в участника политической
борьбы. Анти-популистские СМИ нередко воспроизводят те же логические и риторические
структуры, которые характерны для популистского дискурса. В частности, речь идет о
разделении политического пространства на «своих» и «чужих», сопровождаемом
делегитимацией противоположной стороны. Тем самым формируется симметричная логика
политического противостояния, в рамках которой обе стороны прибегают к схожим
механизмам конструирования политической реальности. В данном контексте средства
массовой информации выступают не только каналом репрезентации уже существующих
конфликтов, но и активным инструментом их формирования. Через селекцию информации,
интерпретацию событий и использованию определенных дискурсивных стратегий медиа
участвуют в создании устойчивых образов политического противника, что позволяет
рассматривать их как важный элемент процесса конструирования категории «враг народа» в
современной политике.
Вопрос о роли СМИ в формировании образа политического противника получил
особое развитие в контексте Вьетнамской войны, ставшей первым конфликтом,
систематически освещавшимся средствами телевизионной журналистики. Как показывает
исследование Д. Халлина, медиапространство данного периода характеризовалось сложным
сочетанием институциональной автономии и структурной включенности в систему
политической власти. На ранних этапах конфликта американские СМИ функционировали в
рамках консенсуса холодной войны, разделяемого как политической элитой, так и
значительной частью журналистского общества. В этих условиях медиадискурс
воспроизводил доминирующую интерпретационную рамку, в которой противник
представлялся как элемент глобальной коммунистической угрозы. Тем самым СМИ
участвовали в легитимации внешнеполитического курса, способствуя формированию
устойчивого образа врага народа, необходимого для мобилизации общественной поддержки.
Следует отметить, что подобная роль СМИ не была статичной. По мере развития конфликта
и нарастания внутренних противоречий в американском обществе наблюдается постепенный
сдвиг в характере медиа представления войны. Расширение доступа к информации, а также
изменение политического контекста привели к трансформации журналистских практик, от
преимущественного кооперативной модели взаимодействия с государственными
институтами к более дистанцированной и критической позиции. В свою очередь это
обусловило пересмотр ранее закрепленных интерпретаций и способствовало эрозии
первоначально сформированного образа противника. Особое значение приобретает кризис
двойственной природы СМИ. С одной стороны, медиа склонны воспроизводить
господствующие политические нарративы, включая представления о «враге». С другой
стороны, они способны выступать фактором деконструкции данных нарративов. Поражение
во Вьетнаме глубоко раскололо Соединенные Штаты, и ни один вопрос не вызывал столь
ожесточенных споров, как роль СМИ. Однако на одном уровне с момента окончания войны
наблюдался удивительный консенсус именно по этому вопросу. Как сказал Ричард Никсон:
«Вьетнамская война осложнялась факторами, которые никогда прежде не встречались в ходе
военных действий Америки. Американские средства массовой информации стали
доминировать во внутреннем общественном мнении относительно ее целей и хода. В
вечерних новостях и утренних газетах война освещалась по каждому сражению отдельно, но
суть боевых действий практически не передавалась. В конечном итоге это способствовало
созданию впечатления, что мы сражаемся в военной и моральной трясине, а не ради важной
и достойной цели. Телевидение как никогда прежде показывало ужасные человеческие
страдания и жертвы войны. Какими бы ни были намерения, стоящие за таким неустанным и
буквальным освещением войны, результатом стала серьёзная деморализация тыла,
поднявшая вопрос, сможет ли Америка когда-либо снова сражаться с врагом за границей с
единством и твердой волей на родине». В политическом спектре широко признано, что
отношения между СМИ и правительством во время войны во Вьетнаме на самом деле были
конфликтными: СМИ противоречили более позитивному взгляду на войну, который пытались
представить официальные лица, и, к лучшему или к худшему, возобладала точка зрения
журналистов. Телевидение решительно изменило политическую динамику войны, так что ни
одна «телевизионная война» не может долго сохранять политическую поддержку. Эти
взгляды разделяют не только в Соединенных Штатах, но и за рубежом; например, именно
пример Вьетнама побудил британское правительство ввести жесткий контроль над
освещением новостей о Фолклендском кризисе.
В работах А.И. Никитина современный этап развития международных отношений
характеризуется как период глубокой трансформации природы конфликтов и угроз. В
отличие от классической модели межгосударственного противостояния, в которой стороны
конфликта были четко определены, современная система демонстрирует тенденцию к
усложнению форм борьбы и размыванию границ между участниками. Одной из ключевых
особенностей современного этапа становится распространение непрямых форм конфликта, в
которых государства избегают прямого военного столкновения и действуют через
посредников.
Проявления современного кризиса миропорядка многочисленны и разнообразны. В
аналитических целях они могут быть сгруппированы по сферам: обострение
общеполитической международной напряженности, включая ухудшение отношений между
мировыми державами; подрыв геополитической стабильности; кризис системы контроля над
вооружениями и разоружения; угроза подрыва стратегической стабильности в отношениях
крупнейших ядерных держав, неурегулированность старых и возникновение новых
международных или интернационализированных внутренних конфликтов; кризис
взаимодействия держав в рамках системы международных институтов; кризисные
проявления в глобальной экономической сфере; кризис взаимодействия в гуманитарной,
культурной и информационной сферах с элемнтами информационной войны.
При рассмотрении ситуаций в разных сферах очевидно, что кризисные проявления в
них исторически несинхронны, разбросаны по всему периоду после окончания холодной
войны, неравномерно распределены географически по регионам и субрегионам. Прежде всего
стоит отметить, что в систематизированном виде явления и факторы, прямо или косвенно
ведущие к дестабилизации и подрыву относительной геополитической стабильности,
характерной для прежнего этапа миропорядка, а также к угрозе подрыва стратегической
стабильности в военно-политических отношениях ядерных держав:
1.
значительное повышение роли негосударственных акторов международных
отношений, в том числе появление «неконструктивных» и открыто деструктивных
негосударственных акторов;
2. расширение применения террористических методов в мировой политике;
3. нарушение режима нераспространения и появление новых ядерных государств,
создание региональных ядерно-силовых балансов;
4. большее распространение ракетных технологий, обретение новыми странами
носителей средней и большой дальности для доставки ядерных и неядерных
боеприпасов, потенциального нанесения стратегического неприемлемого ущерба
широкому кругу мировых и региональных держав;
5. новая ставка США на создание системы стратегической ПРО, ведущей к
дестабилизации системы ядерного паритета и мотивирующей другие ядерные державы.
включая Россию и КНР, к качественному совершенствованию ядерных арсеналов;
6. возникновение связи между терроризмом и кибербезопасностью, перенос
конфронтации в киберсферу;
7. неудачи при попытках достичь международных всеобъемлющих соглашений по
запрещению милитаризации космоса, создающая возможность развертывания гонки
космических вооружений и потенциального подрыва международной стабильности в
результате военного превосходства отдельных держав в космосе;
8. разработка сверхточных и мощных систем неядерных вооружений, способных
обеспечить нанесение стратегического поражения противнику без использования ОМУ;
9. развитие робототехники и дистанционно управляемой техники в военном деле.
Стоит отметить, что образ врага формируется в зависимости от политического
контекста и может меняться в ходе конфликта, что делает его во многом результатом
интерпретации. Соответственно, враг в условиях прокси-войн утрачивает свою прежнюю
определенность.
В условиях прокси-войн особенно важна гибридизация образа врага. Противник
описывается не только как враждебное государство но и как марионетка, террорист,
преступная сеть, предатель, «ненастоящий представитель народа», угроза всему
международному сообществу. Именно поэтому обе категории продолжают функционировать.
Одна помогает интернационализировать конфликт и представить его как борьбу за
человечество, другая – внутренне консолидировать сообщество и делегитимировать «не
своих». В терминах стратегической культуры это значит, что они остаются важными
инструментами символического оформления войны и безопасности.
В рамках концепции стратегической культуры особое значение приобретает различие
в интерпретации угроз. По мнению А. А. Джонстона, элиты, сформированные в различных
стратегических культурах, принимают различные решения даже в схожих ситуациях,
поскольку одинаковые стратегические реалии интерпретируются разнообразно. Данное
положение позволяет объяснить, почему категории «враг народа» и «враг человечества»
возникают и используются в зависимости от политической системы конкретного государства.
Понятия не являются универсальными в своей сущности, они отражают особенности
конкретной стратегической культуры, в рамках которых формируется образ врага.
В заключении стоит отметить, что «враг человечества» — это безусловно
интернациональная категория, в то время как «враг народа» — это не исключительно
отечественный феномен, однако и не универсальная правовая категория. Враг народа это
транснациональная политическая формула, которая особенно мощно и институционально
сформировалась в советской стратегической и политической культуре, а в XXI веке получила
новое распространение в популистской риторике разных стран. Иначе говоря, оба понятия
выходят за пределы отечественного опыта, но проявляются по-разному: через
международное право и сравнительную политическую историю, а также современные
практики политической мобилизации.