Стожко Общая теория имитации предварительные акциденции

Министерство науки и высшего образования Российской Федерации
Министерство сельского хозяйства Российской Федерации
Уральский государственный аграрный университет
Уральский государственный экономический университет
К. П. СТОЖКО
ОБЩАЯ ТЕОРИЯ ИМИТАЦИИ:
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ АКЦИДЕНЦИИ
Екатеринбург,
2024
1
УДК 1; 304.2
ББК 87.6
С81
Рецензенты:
А. П. Ветошкин
профессор, доктор философских наук
(Москва)
С. Н. Некрасов
профессор, доктор философских наук
(Екатеринбург)
Стожко К. П.
С81 Общая теория имитации: предварительные акциденции. Монография.
Екатеринбург: Издательский Дом «Ажур», 2024. – 172 с.
ISBN 978-5-91256-681-3
В монографии исследуется феномен имитации, его генезис,
современное состояние и перспективы дальнейшего развития в условиях
новой реальности. Раскрыта диалектика феномена имитации как сложного
социального явления, дан философский анализ его соотношения с
феноменами профанации, повторения, копирования, реплики, симуляции и
т. д. На примерах из социальной реальности (личность, общество,
неравенство, власть, труд, ответственность, безопасность и др.) раскрыты
экономические,
политические
психологические,
философские
и
культурологические аспекты феномена имитации. Дана оценка процессов
имитации в современном обществе и тех последствий, к которым такая
имитация ведет.
Книга предназначена для философов, историков, экономистов,
психологов и культурологов, аспирантов и преподавателей высших учебных
заведений, а также всем, кто интересуется вопросами антропологии,
социальной философии, философии истории, эпистемологии.
УДК 1; 304.2
ББК 87.6
ISBN 978-5-91256-681-3
© К. П. Стожко, 2024.
© Уральский ГАУ, 2024.
© УрГЭУ-СИНХ, 2024.
2
Оглавление
Введение ............................................................................................................ 4
Глава I. О сущности и морфологии феномена имитации ........................... 6
Глава II. Имитации личности и общества.................................................... 35
Глава III. Имитации равенства и власти ...................................................... 48
Глава IV. Имитация трудовой деятельности ............................................... 61
Глава V. Имитация социальной ответственности....................................... 74
Глава VI. Имитация отношений собственности ......................................... 88
Глава VII. Имитация денег ............................................................................ 99
Глава VIII. Имитация семьи и брака .......................................................... 110
Глава IX. Гипотеза симуляции .................................................................... 125
Глава Х. Имитация социальной справедливости ...................................... 135
Глава ХI. Страх как имитация жизни ......................................................... 145
Глава ХII. Последняя угроза ....................................................................... 154
Заключение ................................................................................................... 165
3
Введение
Современное общество находится в условиях глубокой и
многосторонней трансформации, которая происходит в алгоритме
бифуркации и характеризуется многочисленными проявлениями энтропии.
Такая ситуация вызвана столкновением цивилизаций, растущим
геополитическим кризисом, колоссальным проявлением противоречий
между англосаксонским миром, с одной стороны, и русским миром, а также
глобальным Востоком и глобальным Югом, с другой стороны.
Формирование многополярного мира и ослабление прежней модели
однополярного мира вызвало к жизни и необходимость переосмысления и
пересмотра господствовавших в прошлые десятилетия гуманитарных и
идеологических приоритетов и установок. Это в полной мере относится к
философским проблемам современности и ставит перед исследователями
задачу их критического анализа и переоценки. Причем не только в области
научного, философского дискурса, но и в области характерологического
анализа современной личности и современного общества.
Современное общество – это уже не просто «общество риска» или
«постиндустриальное общество», а «общество спектакля», общество, в
котором осуществляется имитация многих жизненных процессов и форм
деятельности, самого онтологического пространства, в котором существует
человек. Это объясняется долгим периодом господства в качестве
официальной идеологии либерализма с его враждебностью по отношению к
национальным традиционным ценностям, стремлением довести до абсурда
основные общечеловеческие идеалы (свободы, равенства, культурной
идентичности, национального самоопределения и т. д.), извратить их
первоначальный гуманистический смысл.
Имитация как способ такого извращения ценностей, представляет
собой манипулирование социальными институтами (нормами, правилами,
традициями и т. д.), их извращение и деформацию с целью разработки новых
нарративов и реплик, способных заменить прежние подлинные ценности и
внести элементы запланированного хаоса и энтропии в существующие
социальные системы и социальные структуры.
Тенденции к централизации и децентрализации таких систем и
структур, будучи двумя сторонами единого диалектического противоречия,
определяют их качество и подлинность, которую некоторые социальные
субъекты пытаются заменить клонами – имитациями для последующего
более эффективного манипулирования личностным и общественным
сознанием. Последней новацией в этой области является разработка
4
искусственного интеллекта, что стало последним достижением тенденции к
имитации социальной реальности и изменению роли человека в глобальном
информационном, политическом, экономическом и культурном контенте.
На текущий момент существует довольно незначительное число
исследований по вопросам имитации, что не позволяет современной науки
дать конкретный ответ по вопросам ее сущности, морфологии, характеру и
тенденциям развития, возможным последствиям. Имеющиеся на
сегодняшний день ее оценки носят, в целом, противоречивый и
фрагментарный характер, что определяется, во-первых, противоречивым
характером самой имитации как процесса фальсификации человеческой
деятельности, окружающей его объективной реальности и создаваемых им
благ, необходимых для его жизнедеятельности; а, с другой стороны,
отсутствием каких – либо общепринятых и проверенных способов и
методов ее осмысления в контексте существующих научных школ и
направлений.
Настоящее исследование представляет собой попытку философской
рефлексии проблемы имитации в наиболее очевидных аспектах ее несоответствия подлинному бытию (акциденциях) с целью создания более или
менее целостного видения всей проблемы. Исследование может быть
полезным и способно дать новый импульс в исследовании теории имитации
в плане ее социально-философского, антропологического, культурологического, психологического, политического и эпистемологического аспектов.
5
Глава I.
О сущности и морфологии феномена имитации
Феномен имитации издавна присущ человеческому поведению.
По большому счету, имитация связана с повторением действия, формы,
с подражанием, копированием, что как раз и представляет собой повторение.
В своей жизни человек неоднократно сталкивается с искушением или даже
необходимостью повторения тех или иных действий. Например, когда решает
математическую задачу и первый результат – отрицательный. Или, когда
предлагает что-то сделать другим, но получает отказ, и предлагает снова.
И всегда это повторение уже не то, не первоначальное, не «чистое» подобие
того, что было прежде, а его имитация. Улучшенное или ухудшенное – вопрос
другой, но это – повторение. «Имитация реализует универсальный принцип
повторения в разных исторических формах» [15, с. 8].
Феномен имитации можно рассматривать в разных аспектах: как тип
такого поведения и как его результат. Но это, что называется, аспекты
имитации, те ее пространства, в которых она «существует». Но начинать
надо, как всегда, с сущности феномена с того, что он на самом деле собой
представляет, чем является и что он означает. И здесь мы снова сталкиваемся
с двойственностью имитации: с одной стороны ее сущность, с другой
стороны – ее представление. Если исходить из того, что сам феномен – это
доступное человеческому пониманию явление, то, казалось бы, здесь нет
никаких особых трудностей или, во всяком случае, они вполне преодолимы.
Но все дело связано с тем, что речь идет о явлениях, а не об их
сущности. Тогда как «всякое явление культуры существует как в
аутентичном (подлинном) виде, так и в виде муляжа [13, с. 82].
Феноменология как раз и пытается осмыслить явления. Но сами по себе
явления относятся к трансцендентной чувственности, поэтому еще И. Кант
полагал, что они есть «неопределенные предметы», а точнее неопределяемые предметы, т. е. непознаваемые сущности. Феномен же связан с
познанием той реальности, которая дается нам не в чувствах, а в опыте.
Э. Гуссерль, один из создателей феноменологии, полагал, что феноменом
можно назвать любой смысл, который появляется в нашем сознании и
который мы вкладываем в тот или иной предмет.
Но тогда встает вопрос о том, можно ли называть такие разные смыслы
сущностями предмета или они характеризуют сущности его явления? Чтобы
разобраться с этим вопросом, обратимся к любви. Мало кто из нас понимает,
почему любит. Он просто отдается этому чувству и не задумывается или не
может до конца объяснить его. Почему человек любит? Потому что красиво?
Нет, «любовь слепа». На вопрос «за что любишь» чаще всего ответа не дают:
6
«Люблю потому, что просто люблю». Любовь непознаваема, хотя попытки
ее осмысления характерны для философской мысли с древности. Еще греки
классифицировали разные формы любви: сторге. агапэ, филия, эрос…
Когда же человек начинает искать рационально начало любви и
рассуждает, что любит за то-то и за это-то, то эта «бухгалтерия любви»
свидетельствует о том, что он имитирует любовь, что его любовь – это
имитация ее сущности потому, что само поведение направлено на ее
сведение к конкретным условиям, факторам, причинам и следствиям.
Возвращаясь к феноменологии, необходимо отметить, что она является
философской основой для имитации. Сегодня имитации подвергается
буквально все: чувства, ценности, деятельность и т. д. Имитируют под
старину и под молодость, под капитализм и под социализм, под демократию
и под авторитаризм, под мертвое и под живое. Сферами имитации являются
сама жизнь, наука, искусство, политика, экономика, культура, психология,
экология и т. д. Об имитации имеется немало научных и художественных
публикаций.
Тем не менее сущность имитации не имеет универсального определения. Возможно потому, что имитация сама не является сущностью и
предметом, а выступает лишь как отражение другой сущности, другого
предмета, предмета подлинности, уникальности, оригинала. Образ
человека, который он видит в зеркале, в которое смотрится, вовсе не
реальный его образ, а всего лишь его отражение. И это отражение
отличается от оригинала хотя бы потому, что человек не симметричен. В
оригинале его правая сторона будет правой, а левая – левой, а в зеркальном
отражении все будет иначе: правая сторона станет левой, а левая сторона –
правой. Мы часто нравимся или. Наоборот, не нравимся себе, сравнивая себя
с отражением (в зеркале, на фотографии, на телеэкране). И здесь особую
роль играют фон, освещение, ракурс и т. д. При этом стоит помнить, что и
зеркала бывают «кривыми» как в сказке В. Губарева «Королевство кривых
зеркал» (1951). Те искажения, с которыми оно, это «кривое зеркало»
отражает человека как раз и свидетельствуют об имитации, т. е. об
искривленном, неадекватном, не соответствующему оригиналу образа.
Вопрос о том, может ли отражение иметь собственную сущность или
оно – имитация оригинала – это вопрос феноменологии, которая пытается
через чувственное восприятие ответить на этот вопрос. Но, безусловно,
имитация – это такая же характерная черта нашей повседневной жизни, как
и движение, дыхание, ощущения. Просто в своей повседневности мы мало
задумываемся над тем, что живем в пространстве имитации и порой
бессознательно, а порой и сознательно придаем ей те значения, которые в
реальности не существует. Например, имитируя смерть, мы остаемся
живыми, но имитируя жизнь, мы также живем потому. что только живой
7
может имитировать собственную смерть. Так устроена природа: в случае
опасности такое поведение может спасти того, кто притворяется мертвым от
реальной смерти (гибели).
Но означает ли это, что имитация – это защитная функция нашего
человеческого поведения? Нет, поскольку имитация встречается и в живой
природе, например в случае мимикрии. Кога живы организмы меняют свой
цвет и пытаются слиться с окружающей средой, стать незаметными, они
имитируют конкретный фрагмент этой среды: рельеф, цвет, текстуру и др.
Но при этом маскирующийся организм остается «самим собой», временно
меняя свое отражение.
С другой стороны, возникает и такой вопрос, как место имитации в
общественной сфере, в общественном поведении. Например, когда при
капитализме с его рыночной экономикой рассуждают о социальной защите
людей, о «народном капитализме», о «благосостоянии для всех» (Л. Эрхард),
не является ли имитацией сама эта социальная защита и сам «народный»
капитализм? Ведь главный закон капитализма и рыночной экономики – это
максимизация прибыли и минимизация затрат. И этот закон явно
противоречит тому, чтобы капиталист (предприниматель) отдавал часть
своей прибыли на общественную благотворительность.
Таким образом, феномен имитации имеет разные проявления и
выступает в разных ракурсах: экономическом, политическом, психологическом и т. д. Но сущностью имитации является ее отражаемость, т.е.
тот факт, что сама по себе она представляет отражение оригинала, но никак
не сам оригинал. Принимать видимость за действительность, предмет за его
явление – это искажать объективную реальность и отождествлять ее с
реальностью субъективной.
Известна теория о т. н. «многоступенчатой сущности» (Б. М. Кедров).
Относительно имитации можно также рассмотреть ее «сущность» или саму
имитацию как отражение в ее многослойности, «многоступенчатости». Для
понимания этого обратимся к образу матрешки. Понятно, что внешне она
представляет собой одну деревянную куклу. Но в действительности на
включает в себя еще несколько деревянных куколок разного размера и даже
разного убора (окраски, орнамента, рисунка). Поэтому наше представление
о матрешке – это всего лишь отражение в нашем сознании ее структура и
оформления. Довольствоваться же видимым отражением означало б
искажать реальность – образ самой матрешки, который уже есть.
Имитация, безусловно, явление «многослойное», но пытаться понять ее
«сущность» не означает «отсылать от Понтия к Пилат», объяснять эту
сущность путем переноса самого объяснения из одной области знания в
другую. Предметность любой науки предполагает, что такое объяснение
должно оставаться на почве именно этой предметности. В противном случае
8
мы должны признать либо отсутствие предметности в самом объекте, его
мнимость, либо отсутствие предметности в наши представлениях о нем.
Как социальное явление имитация, оставаясь сама феноменом,
проявляет себя во многих других социальных феноменах. Например, в
феномене брака, который логично было бы рассматривать в контексте
любви, о которой было сказано выше. Казалось бы, брак создается как
правило по любви, хотя, с одной стороны, широко известны «браки по
расчету», а с другой стороны «неформальные браки». Но возникает
очередной вопрос об имитации брака. Почему в одних случаях люди живут
в браке, остаются в нем даже тогда, когда прошла любовь? И здесь могут
быть предложены самые разные ответы. С другой сторону, почему браки
распадаются, а затем вновь заключаются. И здесь версий может быть много.
Но в любом случае брак без любви и без детей – это всего лишь имитация
брака, а отношения его участников – это в лучшем случае имитация любви,
а в худшем – лицемерие.
Как точно когда-то выразился Л. Н. Толстой в романе «Анна Каренина»,
«все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья
несчастлива по-своему». Похожесть и непохожесть являются проявлением
имитации, ее «многослойности» и структурной сложности. Отсюда и формы
имитации, а также наши представления о ней могут быть разнообразными.
Мы можем воспринимать имитацию как плагиат, как копирование, как
повторение, как обман, как импровизацию, как квест, как фэйк, как хайп, как
метафору или гиперболу, как стендинг или имидж, как бренд или пародию,
– таких форм ее проявления может быть настолько много, насколько много
химических элементов представлено в периодической таблице Д. И. Менделеева. И здесь необходимо определиться с тем, почему, когда и как в
поведении человека появляется и получает свое распространение имитация?
На первый взгляд имитация связана с безопасностью самого человека,
который, ощущая ее ослабление или отсутствие, начинает стремиться в
большей мере казаться, чем быть. Он начинает выдавать желаемое за
действительное, в связи с чем имитация приобретает черты фантастики,
фантазийности. Дети – самые отъявленные фантазеру и, возможно потому,
что они наиболее «слабое» звено в человеческой популяции. Защита детства
является необходимой характеристикой общественного поведения именно
потому. что сам ребенок не в состоянии быть самостоятельным и
самостоятельно себя защищать. Ощущает ли это ребенок и в зависимости от
этого имитирует свое поведение, или не ощущает и все равно имитирует –
вопрос не простой. Но выпрашивая у родителей дополнительную конфету
или новый велосипед он подсознательно или сознательно имитирует свое
послушание. Свою любовь, свою симпатию или наоборот, свою антипатию,
свое непослушание. Обычный сценарий поведения ребенка может
9
существенно отличаться от нормальности именно тогда, когда он начинает
что-то или кого-то имитировать.
Со временем, по мере взросления, имитация становится своего рода
alter ego для человека. Сама жизнь подводит его к выводу о том, что нельзя
всегда быть искренним или непосредственным, «распахивать» душу или
выставлять свои чувства напоказ. Так появляются сдержанность,
скромность, которые могут быть доведены до своих крайностей: двуличия и
скрытности. И чем сильнее происходит такая деформация, тем более
изощренные, а порой и опасные формы приобретает имитация, тем сложнее
становится наше поведение. «Переключаться» в постоянном и динамичном
режиме с одного сценария на другой, изображать себя в разных образах
перед разными людьми и социальными институтами – это поведение Фигаро
героя известной пьесы П. О. Бомарше: Фигаро – там, Фигаро – здесь, Фигаро
– вверх, Фигаро – вниз… Или Труффальдино из Бергамо из пьесы
К. Гольдони «Слуга двух господ».
О такой способности к имитации как перестраиванию нашего
поведение и его встраивания в те или иные условия может служить то, как
человек ведет себя в публичном и частном пространстве. Дома он может
быть деспотом, а на публике – слугой и наоборот. Называть такое
перестраивание лицемерием можно лишь в тех случаях, когда поведение не
соответствует оригиналу. Например, когда вынужденная строгость педагога
или жестокость врача не соответствуют их человеколюбию и эмпатии. Или,
наоборот, когда их показное добродушие не соответствует их внутренней
социопатии. Имитация – это всегда маска, которую человек надевает и носит
по тем или иным причинам. Второе название этой маски – личина, от
которого происходит и термин «личность», Изучая личность, философия
изучает, по большому счету, не самого человека как такового (этим в
большей степени занимается психиатрия), а лишь его образ, который
проявляется, наподобие проявляющегося негатива, в системе общественных
отношений. Но изучение человеческой деятельности, человеческого
поведения не может быть полным без философского осмысления тех
онтологических оснований, на почве которых эта деятельность и это
поведение формируются.
Речь идет о внутриличностном и межличностном (общественном)
пространстве и о динамике (времени), когда осуществляется имитация. А
также о том, что перестраивание сценариев поведения ведет к изменению
предметности нашего бытия, трансформации того мира вещей и их
сущностей, который нас окружает. Здесь неизбежен конфликт интересов,
который часто возникает на практике и с большим трудном подается
разрешению. И происходит это потому. что имитация превращается в
самостоятельную
технологию
социального
бытия,
оказывается
10
технологически настолько изощренной, что этические или правовые
попытки ее регламентации оказываются тщетными. Так, факсимиле (от
латинского выражения fac simile – делай подобное) может рассматриваться
как имитация поскольку представляет только копию оригинала, но не сам
оригинал. Аналогично обстоит дело и с препринтом, который хотя и
представляет копию оригинала, но, в отличие от факсимиле, содержит и
некоторые исправления и дополнения. Несмотря на то, что факсимиле и
препринт различаются между собой, они – имитация оригинала.
Имитация может касаться всего, чего угодно: образования,
хозяйственной деятельности, управления, занятий наукой и т. д. Например,
«имитация науки выступает в качестве психологического убежища» для
многих из тех, кто ею занимается [13, с. 85].
И в любом случае она будет представлять собой видимость, а не
оригинал, компиляцию, не творчество, чем она и опасна. Так, в современной
науке многие имитируют научную деятельность, занимаясь либо
откровенным плагиатом, либо создавая бесполезные изобретения (на
японском языке они называются «чиндогу»). В сфере здравоохранения и
фармакологии хорошо известен эффект плацебо, связанный с производством и использованием препаратов, лишенных какого-либо реального
терапевтического эффекта. Такая практика называется «лечением пустотой». В искусстве имитация представляет собой подделку произведений
искусства с целью выдать их за подлинники. И также, как в практике
печатания, в которой встречаются полные копии (факсимиле) и измененные
копии (препринт), в искусстве мы сталкиваемся с двумя формами имитации:
чистые копии и реплики. Реплика – это тоже копия, но содержащая
незаметные отличия от оригинала. В нумизматике имитация называется
новоделом, в области финансов – фальшивомонетничеством, в филологии –
«новословом» (Дж. Оруэлл) и т. д. Иногда имитацию называют
импровизацией, подчеркивая ее случайный характер. Но любая
случайность, связанная с имитацией. – это непознанная закономерность.
Исторически имитация связана с эволюцией и выступала как способ
развития и сохранения живых организмов. Но она же порождала и
своеобразные оптические иллюзии, которые нашли свое проявления в
изысках дискурса: «человек – царь природы», «человек – высшее разумное
существо в мире», «человек – то звучит гордо»,» человек – вершина
эволюции» и т. д. Как тут не вспомнить остроумные слова Ф. Ларошфуко о
том, что «люди не могли б жить в обществе, если бы не водили друг друга
за нос». И имитация позволяет это делать.
Это делается, среди всего прочего, и за счет использования
лингвистики, когда символы выдаются за оригинал (Ж. Деррида), который
ими обозначается, кодируется или, наоборот, расшифровывается. Или, когда
11
придумывается новый термин, или даже десятки и сотни таких «терминов»,
которые заменяют оригинальную, т. е. нормальную речь и нормальный
дискурс разного рода оксюморонами и симулякрами. Об этом очень ярко
написано в известном романе – антиутопии Дж. Оруэлла «1984».
Современная герменевтика – сфера интерпретации оригинала,
например, текстов, как раз и позволяет конструировать такую многомерную
сущность имитации путем перехода от однословных ее определений к
многословным, либо за счет придумывания неких инновационных
лексических аналогов оригинального термина, либо путем протаскивания в
свой язык иностранной терминологии и подмены с ее помощью коренных и
родным терминов и понятий. При этом нарушаются эмоция слова, образ,
заключенный в слове, логика самого слова. В связи с этим вспоминаются
слова В. Брюсова: «Горе тебе словесность русская и стихотворство за то,
что восприняла имена иноязычные – литература и поэзия!».
Все это можно было бы расценивать как «не ведаем, что творим», как
непредумышленное разрушение нормальности, этого органичного
соответствия сущности и явления в нас самих и вокруг нас. И как тут не
вспомнить о т. н. квадробике (от лат. quattuor – «четыре» и англ. aerobics –
«аэробика») которая почему-то считается неофициально отельным видом
спорта, в котором люди перемещаются на четвереньках, имитируя движения
животных, используют маски и накладные хвосты, изображая зверей.
Конечно, это по меньшей мере, странное увлечение, которое порой
перерастает в неадекватное поведение.
Но есть и другой аспект имитации, не связанный с обманом. Он связан
с необходимостью адаптироваться к окружающей природной и социальной
среде. И потому правомерно выделять такие способы и формы имитации,
которые корректны, законны и конструктивны. Без этого не было бы
поточного массового производства. Без этого не было бы общественного
благосостояния. Ведь чем больше объем выпуска того или иного товара, тем
шире открывается доступ к нему для людей. Тем выше становится и сам
уровень благосостояния. И когда красивую открытку или даже роскошный
художественный альбом можно приобрести по ценам, в сотни и тысячи раз
ниже цены оригинала, то это – «культурная революция». Хотя любому
человеку понятно, что фотография или иллюстрация – это имитация
оригинала.
Иное дело – фальсификация оригинала. Но и здесь не все так однозначно. Сатира, например, связана с искажением образа оригинала,
с шаржем, гротеском, ее цель – высмеивать и обличать уродство. Поскольку
такое уродство имеет место быть по отношению к оригиналу, постольку
сатира выполняет полезную социальную функцию. Правда, сам оригинал
порой от нее не в восторге.
12
Отдельно необходимо сказать об имитации в сфере образования.
Распространение т. н. иммерсивного обучения, когда учащиеся погружаются
в искусственно созданную среду, когда используются ролевые и деловые
игры, когда обучение нацелено на достижение «эффекта присутствия»,
сегодня довольно модно. Но все это – не само образование, а всего лишь его
имитация точно также, как деловая или ролевая игра – это не жизнь, а всего
лишь ее игровая версия, ее имитация. Сторонник модерна никогда не
признают этого факта, а сторонники либерализма – его вреда, наносимого
учащемуся. Но существенное падение качества образования, постоянные
реформы в сфере образования и многолетний (перманентный) кризис
системы образования не оставляют им шанса оправдаться перед историей.
Имитация как повторение.
Обычно считается, что повторение – мать учения. Но в системе
образования, равно как и в сфере искусства повторение отнюдь не всегда
можно рассматривать как «мать учения». Закрепление ранее полученного
знания, информации – это вовсе не обучение, а способ манипулирования
сознанием. Элементарная «долбежка» и «зазубривание», выдаваемые за
конструктивный формат обучения – это не текст песни, в которой имеются
повторяющиеся куплеты и не сама мелодия, в которой есть свое повторение.
Повторение в образовании – это воспроизводство старых форм знания,
выдаваемых за новые. Так, при написании реферата студент использует
(конечно же в идеале, на практике ему легче скачать текст из Интернета)
разные тексты и источники. Само слово «реферат» предполагает наличие
разных точек зрения, разных концептов знания и их обсуждение, сравнение,
комплексную оценку. Но в девяти случаях из десяти современный студент
вообще этого не воспринимает, он разучился самостоятельно добывать и
систематизировать информацию. А воспроизводство уже готовых текстов –
это и есть повторение. И такие рефераты не проходят элементарную
проверку на антиплагиат. Они – воплощенная имитация.
Конечно, оппоненты могут возразить, что «нет плохих учеников, есть
плохие учителя», только им стоит вспомнить, что система современного
образования давно усилиями отечественной бюрократии превратилась в
сферу услуг, в которой, как известно, «любой каприз за ваши деньги». А
потому клонирование новых специалистов с «высшим образованием» – это
повторение в его самом что ни на есть неприглядном виде.
Другой вариант повторения – подмена понятий или ситуация, когда
одно понятие, дискредитировавшее себя в силу тех или иных причин,
подменяется другим понятием, более новым, а потому дающим
возможность более эффективно манипулировать сознанием учащихся.
Постоянная подмена понятий – это и есть повторение. Так, понятие
13
«социальное равенство» долгие годы служило в гуманитарных науках
символом «светлого будущего». К нему призывали, за него боролись, в него
верили, только вот оказалось, что в реальности никакого полного
социального равенства никогда не было, нет и не будет. Само понятие
оказалось дискредитированным настолько, что слова «коммунизм» и
«социализм» в современном обществе по большей части воспринимаются
как социальная утопия или элементарное манипулирование нашим
сознанием, элементарный обман. Но это и понятно, ведь «эволюция
капитализма с неизбежностью порождает необходимость создания
функций… Мы живем в обществе, где существует как бы рынок, как бы
парламентаризм, как бы выборы, как бы многопартийность, как бы
разделение властей, как бы свобода прессы …» [13, с. 85].
И вот на смену прежнему понятию приходит новое понятие
«социальное партнерство», под которым подразумевается эффективное
взаимодействие всех социальных сил в обществе с целью преодоления
признаваемого ныне уже открыто социального неравенства. Для этого
рассуждают о создании социального государства, о социальной политике и
много еще о чем. Но факты говорят сами за себя: уровень и качество жизни
людей неуклонно снижаются, реальные доход населения – тоже. Концепт
«социального государства», который еще полтора столетия назад в науку
ввел Л. фон Штейн, как не работал, так и не работает. А попытки его
подмены таким новоделом, как «суверенная демократия», так и вообще
оказались простым повторным фэйком, что только доказывает
правомерность вывода о том, что «в теории имитации ключевую роль играет
принцип повторения» [15, с. 8].
Но сама по себе имитация многолика настолько, что крайне трудным
делом бывает отличить имитацию от оригинала имитацию как форму
деятельности от других форм этой деятельности. Например, в соотношении
имитации и мифологии, когда, когда место реального объекта или субъекта
замещается мифом. Миф – это «предание старины глубокой», которое
появилось настолько давно, что практически невозможно точно установить
время его появления, и которое развивалось в формате фольклора (сказки,
легенды, эпоса и др.), а отнюдь не в формате науки. Современной науке
практически не известно, где и когда точно появились многие мифы, тем не
менее она различает разные типы мифов: этиологические, космогонические,
антропологические и др. Именно мифы стали той первичной
информационной средой, на почве которой в древности появилась
натурфилософия, а позднее и сама наука в том ее качестве, в котором мы ее
теперь знаем. Отсюда можно сделать предположение о том. что качество
первичной информационной среды могло оказать на науку определенное
воздействие и условия для проявления имитации в самой науке. Ведь миф
14
сам по себе это имитация, т.е. отражение реальности в сознании человека,
точно также как и наука является таким же отражение. Разница между
мифом и наукой состоит исключительно лишь в том, что последняя
претендует на объективность и отвергает мифологию, считает себя не
имитацией реальности, а ее истинным выражением. Но здесь вспоминается
известная поговорка: «хоть горшком назови, только в печь не ставь». Как
отражение реальности наука сама есть миф в том смысле, что создает это
отражение и образ реальности другими способами, нежели мифология. Но
это тоже всего лишь отражение, а не подлинник. Нам, например,
представляется мир в одном спектре, а другим живым организмам в другом
спектре. Использование нашего спектра позволяет нам видеть мир в одном
формате, тогда как другие живые организмы воспринимают и отражают его
в другом цветовом формате. Поэтому даже такой научный вывод, как
утверждение о цвете того или иного объекта будет условным и
справедливым только для нас, но для других живых организмом он может
оказаться недостоверным. А если это так, то и научное восприятие
реальности является в известном смысле имитацией. Когда в древние
мыслители (Фалес, Анаксимандр и др.) выстраивали первую научную
картину мира и рассуждали о «первичной субстанции», из «первичного
вещества» из которых, он якобы появился и состоит, они тоже занимались в
известном смысле мифотворчеством, поскольку не обнаруживали эту
субстанцию в реальности, а просто придумывали ее., обозначая новым
словом то, чего не было в реальности. Так Анаксимандр утверждал, что мир
возник из «апейрона». Затем в науке, спустя столетия, появятся другие
первичные субстанции: эфир, монада, атом и проч. Но все это окажется
мифом до тех пор, пока исследователи не обнаружат кванты, протоны,
нейтроны, мезоны и т. д. На сегодняшний день научно установлено, что
существует некие частицы, своеобразная «первичная субстанция» в
миллиард раз меньшие, чем атомы. Доказано, что нет и не было никакого
эфира. И многие другие научные истины, которые считались
неопровержимыми ранее, также оказались мифами, заблуждениями,
имитацией. Наиболее известным случаем такого мифа является
геоцентрическая модель мирового устройства, которая сложилась еще в
Древней Греции и просуществовала вплоть до научной революции ХVII
века, когда благодаря исследованиям Г. Галилея, И. Кеплера, И. Ньютона
была заменена новой моделью мироздания. Правда, еще в древности
некоторые ученые не признавали гелиоцентрическую модель. Так, Аристарх
Самосский подверг ее критике. А в средние века возникла антропоцентристская модель мироустройства, которая тоже оказалась мифологемой.
Так что практика мифологизации науки – вещь настолько же очевидная,
насколько и тривиальная [20]
15
Существует великое множество мифов о Вселенной [21]. Возвращаясь
к мифологии, можно утверждать, что она породила столько имитаций и сама
оказалась таким процессом имитации, что на многие столетия определила
развитие целых народов и цивилизаций. Даже монотеистические религии
возникли и развивались из мифологии и сами до сих пор являются ее
составной частью.
Некоторые исследователи даже полагают, что миф имеет такое же
отношение к реальности, как и сама наука. Рассуждая об истинности мифа,
К. Хюбнер отмечал, что ученые определяют, «какое предложение является
научным и в чем состоит научное рассмотрение реальности» точно также
как и создатели мифов [22, с. 243]. Правда, наука может быть и не
мифологизированной, но лишь в том случае, когда она основана на
сциентизме и считает саму себя высшей формой знания и отвергает религию
и религиозных ученых. Здесь необходимо отметить, что многие
современные ученые религиозны и сама наука, прежде всего гуманитарная,
до сих пор отчасти остается религиозной. В основе ее лежит понятие
нуминозности. Но как бы мы не сопоставляли мифологию и науку,
подозрение в том, что даже наука, не говоря уже о мифологии, представляет
собой имитацию реальности все равно остается.
Необходимо различать имитацию как процесс деятельности и
имитацию как результат деятельности. Кроме того, имитация свойственна и
бездеятельности, потому что придумывать, выдумывать может и любой
лентяй. И называть это деятельностью будет вряд ли справедливо, поскольку
деятельностью, в строгом смысле этого слова, является сознательное
взаимодействие субъекта и объекта реальности, в рамках которого субъект
целенаправленно воздействует на объект реальности. Но лентяй, выдумывая
некие мифы и строя некие планы, предаваясь неким грезам и фантазиям, не
оказывает на объективную реальность ровным счетом никакого целенаправленного воздействия. Он не исследует ее активно и непосредственно,
а домысливает ее отстраненно и пассивно. Поэтому имитация реальности в
случае с лентяем будет отличаться от той имитации, которую создает субъект
деятельности. В последнем случае имитация может оказаться более
приближенной к оригиналу, иметь определенное с сходство с подлинником.
Имитация деятельности представляет собой некое внешнее ее
оформление, за которым скрывается определенный умысел, не
соответствующий самому характеру и предметности деятельности.
Например, человек может создавать видимость работы. Но не работать,
учащийся может создавать видимость того, что он учится, но при этом не
учиться, врач может создавать видимость того, что он лечит пациенты, на в
реальности его не лечить, администратор может создавать видимость того,
что он управляет, но, на самом деле, не управлять и т. д. Тем самым мы
16
вправе говорить об имитации деятельности как об ее искажении, ее
профанации. И результат этого искажения, такой профанации деятельности
будет совершенно другой. чем тот, на который сама деятельность
предварительно (a priori) была направлена.
Искажение может быть намеренным и непреднамеренным, спонтанным
или системным, но результат всегда будет один и тот же – имитация
процесса деятельности. Такая искаженная, профанированная «деятельность», на самом деле, оборачивается либо бездеятельностью, либо
нанесением вреда в результате незаконной (противоправной) деятельности,
выступающей в качестве антагонизма по отношению к предусмотренной
(правомочной) деятельности. В российском законодательстве такая псевдодеятельность рассматривается в различных формах. Например, как
халатность (ст. 293 УК РФ), самоуправство (ст. 330 УК РФ),
злоупотребление (ст. 285 УК РФ), ненадлежащее исполнение обязанностей
(ч. 1 ст. 5.35 КоАП РФ) и т. д.
В процессе искажения или имитации деятельности ее субъекты меняют
не только характер деятельности и превращают ее в имитацию, но и
целенаправленность деятельности. Собственно говоря, в этом и состоит
смысл имитации деятельности. Когда человек не хочет трудиться, не желает
исполнять свои должностные обязанности, он меняет свою цель, а именно
передает те или иные функции в принудительном, явном или неявном виде
другим. Яркий пример этого – положение современного педагога в
российском высшем учебном заведении. Если раньше педагоги занимались
своим основным видом деятельности – обучением и воспитанием учащихся,
то сегодня они обязаны еще активно заниматься и научной работой,
профессионально-ориентационной работой, и зарабатывать для вуза деньги,
и учебно-методической работой и т. д. Администрация вузов по существу
сняла с себя эти функции, но не нашла ничего другого, как переложить их
на педагогов., сэкономив при этом на ставках методистов, лаборантов,
научных сотрудников и т. д. Естественно, что сэкономленные на кадровом
сокращении средства пошли на оплату деятельности самой администрации.
Нет ничего удивительного в том, что ректора вузов России получают
доходы, несопоставимые с оплатой руда рядового педагога. А размер этих
доход и их происхождение – серьезный повод для правоохранительных
органов страны провести всеобщую их ревизию. Беда, однако, заключается
в том, что псевдо-деятельностью занимается не только вузовская
администрация, но и многие другие системы (просвещение,
здравоохранение, социальная защита, природоохрана и др.), в том числе и
государственные.
Как субъект имитации деятельности человек оказывается в рамках
социальной дихотомии и в социальном отчуждении. Суть социального
17
отчуждения связана с возникновением такого явления, как эксплуатация.
Поскольку основным видом деятельности подавляющего числа людей
является трудовая деятельность, то эксплуатация оказывается направленной
именно на труд, на человека труда. Лица, имитирующие общественнополезную деятельность, по существу, оказываются бюрократами,
столоначальниками, занимающимися отъемом, отжатием, и последующим
присвоением результатом чужого труда. Узаконенный характер такой
эксплуатации посредством перекладывания своих обязанностей на других и
имитацией собственной деятельности (псевдо-деятельности) ровным
счетом ничего не меняет в самом социальном отчуждении, поскольку
субъекты труда оказываются в ущемленном положении и считают себя в
праве оказывать встречное давление на имитаторов.
Так складывается новое современное общество: с одной стороны –
имитаторы деятельности, с другой стороны – субъекты трудовой
деятельности.
Имитацию можно было бы рассматривать как побочный результат
развития процесса общественного разделения труда, но поскольку
имитатор, по существу, выпадает из этого процесса и перестает быть
реальным субъектом трудовой деятельности, функционирует в качестве ее
имитатора, то природа имитации требует иного объяснения. Вопрос о
природе имитации связан еще и с тем, что эксплуатация как таковая, всегда
была, есть будет. Ее нельзя сводить исключительно к капиталистической или
к административной эксплуатации, в процессе которой капиталист получает
свою капиталистическую прибыль, а администратор – административную
ренту. Дети эксплуатируют своих родителей ничуть не реже, чем
предприниматель или руководитель «пользуют» своих подчиненных. Более
того, если дети вдруг по какой-либо причине перестают на время
эксплуатировать собственных родителей, то у последних чаще всего
появляется чувство тревоги, озабоченности, беспокойства, поскольку
психологически они сами либо привыкли, либо адаптировались
(приспособились) к такой семейной эксплуатации. Когда один из супругов
вдруг перестает выполнять свои семейные обязанности (например, готовить
еду, заниматься уборкой жилья, выносить мусор, стирать одежду и др.), то
это тоже порождает феномен эксплуатации, поскольку второй супруг
вынужденно принимает на себя выполнение тех функций, от которых
отказался один из супругов. Если для этого манкирования своими
обязанностями была форс-мажорная причина (например, болезнь или
слишком большая занятость на работе), а сам отказ от исполнения своих
семейных обязанностей носит временный характер, то семья сохраняется.
Но если причиной этому послужила имитация (болезни, занятости и т. д.),
то семья равно или поздно распадается. Точно также рано или поздно
18
распадается фирма, предприятие организация, учреждение, в котором имеет
место быть имитация. И этот распад обусловлен возникновением
социального отчуждения, в основе которого лежит нарушение одного из
базисных принципов общественного устройства – принципа эквивалентного
обмена результатами деятельности (Аристотель).
Именно поэтому имитация наносит вред не только всем окружающим
имитатора людям, но и обществу, и государству в целом. Снижение и
последующая утрата эффективности социальной структуры, будь то семья
как ячейка общества, предприятие или организация, или само государство,
является предвестником грядущего конфликта, масштабы, характер и
последствия которого оказываются в прямой пропорциональной
зависимости от масштаба, характера динами самого процесса падения
эффективности социальной структуры. А этот процесс – падение
эффективности социальной структуры – обусловлен, в свою очередь,
масштабом, характером и динамикой имитации субъектами социальной
структуры своей деятельности в ней.
Учитывая тот факт, что эксплуатация как социальное явление всегда
была, есть и будет, было бы бессмысленно мечтать об обществе, в котором
такой эксплуатации не станет (коммунизм). Социальных утопий на этот счет
в истории столько, что не приходится даже об этом говорить. Но все
практические эксперименты по строительству такого общества, в котором
нет эксплуатации, будь то Парижская коммуна или советское общество,
«накрылись медным тазом». И причиной этому послужило распространение
имитации деятельности. Подобно раковой болезни она пустила свои
метастазы во все органы социального механизма: начиная от рядового
тунеядка, которому разрешили не трудиться, и заканчивая высшими
органами власти, в которых расцвела коррупция.
Возвращаясь к эксплуатации, необходимо подчеркнуть, что в качестве
конкретного механизма имитации деятельности, она должна иметь свои
количественные и качественные характеристики. Подобно любому
механизму, эти характеристики должны контролироваться и соблюдаться.
Когда капиталист присваивает себе сверхприбыль, пользуясь конъюнктурой
на рынке и не затрачивая на это никаких дополнительных усилий, встает
вопрос о необходимости перераспределения такого дохода и частичного или
даже полного его изъятия в пользу общества и государства. Если
предприниматель получает доход в виде природной или земельной ренты,
то также встает вопрос об изъятии части этого дохода в пользу общества и
государства. И здесь право и статус частной собственности на землю и ее
недра ничего не значат, поскольку они предоставлялись государством
(законом) конкретным субъектам на определенных условиях. И государство
как представитель общества, может и даже должно изменять условия такого
19
договора (права частной собственности) в соответствии объективными
причинами и переменами. Не случайным, например, является такое явление,
когда земля, отводимая под застройку частного жилища, остается в
собственности государства и предоставляется застройщику или его клиенту
на правах долгосрочной аренды. Будучи совершенно неэластичным по
спросу ресурсом, земля постоянно только растет в цене. Аналогично в цене
растут и природные ресурсы. Именно потому необходим регулирование и
контроль.
Точно также обстоит дело и в случае с манипуляцией. Когда
руководитель государственного учреждения сам устанавливает себе размер
оплаты труда и «перетягивает на себя» весь фонд оплаты труда в своем
учреждении, получается то, что называется «социальным отчуждением». В
основе этого отчуждения лежит именно имитация деятельности, и связанная
с этим растущая эксплуатация и внутренне моральное, а точнее было бы
сказать, аморальное, перерождение руководителя.
Когда-то такое перерождение привело к тому, что коммунистическая
партия, неустанно провозглашавшая себя «умом, честью и совестью
нашей эпохи» утратила уважение и поддержку народа и потеряла власть в
стране. А затем очередное перерождение новых руководителей –
нуворишей привело к разрушению огромной страны. Так и в современных
условиях перерождение руководителей на всех уровнях ведет к тем же
негативным последствиям и потому должно быть предупреждено.
Генеральным условием этого предупреждения морального перерождения
является регулирование вознаграждения руководителей в соответствии с
качеством и результатами и труда со стороны государства и общества.
Поскольку явление, когда размеры оплаты т. н. «трудовой деятельности»,
а на самом деле имитации деятельности руководителей не соответствуют
их заслуга и их вкладу в развитие конкретной социальной структуры»,
необходимо ограничить их сверхдоходы определенными рамками и не
позволять обогащаться за счет самоуправства и использования прорех в
действующем законодательстве. Как такой механизм организовать и
запустить – вопрос отдельный и кране сложный, потому что имитация
деятельности присутствует на всех уровнях и во всех системах социального организма.
В основе перерождения субъекта имитации лежит притворство или
лицемерие, целью которого является введение других людей в заблуждение.
По существу, притворство является лживым поведением, т. е. тем, что мы и
называем имитацией деятельности. Лживое поведение – это поведение,
которое направлено на обман. Существует два главных вида такого обмана:
умолчание и ложь. Когда в социальной структуре действует принцип
конфиденциальности, он часто используется имитатором деятельности и
20
представляет собой запрет на разглашение некоей «важной» или «закрытой»
информации (например, сведений, составляющих государственную тайну).
Но сведения об уровнях доходов руководства не являются государственной
тайной, поэтому запрет со стороны администрации предприятия или
учреждения на огласку такой информации как раз и является формой
имитации собственной деятельности и способом незаконного и аморального
личного обогащения.
Психолог без труда может распознать вербальные и невербальные
признаки лжи и лживого поведения имитатора, но даже психолог может
столкнуться с затруднениями в обнаружении имитации, поскольку у людей
существуют индивидуальные различия в эмоциональном поведении (капкан
Брокау). Сложность определения лживого поведения и имитации
деятельности связана, помимо эмоциональных факторов, еще и с
манипулированием сознанием тех, в отношении которых начинается
имитация деятельности и эксплуатация. Стремясь изменить восприятие
окружающими своего действия или бездействия, имитатор становится
манипулятором. Прежде всего, имитатор – манипулятор представляет свое
действие или бездействие как необходимость. Предметом такой
«необходимости»
могут
быть
разные
форматы
социальных
взаимоотношений в конкретной социальной структуре, начиная от
партнерства, содружества, и заканчивая конкуренцией, доминированием,
диктатом. Имитатор – манипулятор изначально вынужден скрывать свои
истинные намерения. Поскольку он осознает, что имитация его
деятельности неизбежно ведет к эксплуатации и ущемлению законных
интересов других. При этом имитатор – манипулятор должен быть жестким
и последовательным в своих усилиях имитировать собственную
деятельность с целью своего дополнительного обогащения. В противном
случае он будет считаться «хромой уткой» и не удержится на свое посту, в
своей должности.
Для имитации деятельности имитатор – манипулятор чаще всего
использует техники рационализации, оптимизации, минимизации.
Разговоры об оптимизации деятельности компании, учреждения,
организации слышишь буквально на каждом шагу. По сути, это означает
очередное сокращение персонала и экономию средств на оплату труда,
которая плавно перетекает в фонд оплаты руководства, а вовсе не в
рационализацию деятельности социальной структуры. Но, наряду с этими
техниками имитатор – манипулятор применяет и другие: дифференциацию,
скрытое запугивание, симуляцию. Симулировать собственную активность
и выдавать ее за подлинную общественно-полезную деятельность означает
скрывать имитацию деятельности. Когда, например, руководитель какоголибо образовательного или медицинского учреждения пиарится на разных
21
флэш-мобах, устраивает разные «мероприятия» (фестивали, конгрессы,
выставки, слеты, форумы и т. д.) да еще за счет бюджетных или
внебюджетных (привлеченных) средств, возникает законный вопрос: а
поему эти средства не расходуются на повышение заработной платы
работников? Ответ может быть один: собственный пиар позволяет создать
видимость активной деятельности имитатора – манипулятора при полном ее
отсутствии. Достаточно посмотреть сколько раз тот или иной имитатор –
манипулятор побывал в учебных аудиториях или больничных палатах,
сколько часов он отвел на прием больных или проведение учебных занятий.
Симуляция активности – наиболее очевидная форма имитации
деятельности. Но есть еще и дифференциация, связанная с тем, что в своем
стремлении к имитации деятельности и дополнительному обогащению
имитатор – манипулятор стремится расколоть коллектив, противопоставить
интересы разных групп персонала друг другу. «Разделяй и властвуй»
(Н. Макиавелли) – вот исходный принцип техники дифференциации. И
здесь в ход идут самые разнообразные приемы, начиная от скрытого или
явного подкупа, соблазнения и вербовки своих сторонников и помощников
с целью получить их одобрение, поддержку и лояльность, и до травли
«неугодных», их дискредитации в глазах коллег, усилий пристыдить и
запугать. Последнее достигается с помощью выдумывания контента вины
(провинности),
например
некачественно
проведенного
занятия,
некачественного лечения, негативного отзыва, отрицательной рецензии или
еще чего-нибудь другого, «организованного» по заказу и являющегося лишь
инсинуацией. Но маскировка этой инсинуации под лозунгом highly likely,
маскировка под неявное допущение или передергивание фатов превращает
такую инсинуацию в апелляцию к общим интересам, в общественную
норму, в своего род моральную максимуму. Вот, мол, все – как один, а ты
противопоставляешь себя всем; тебе что, больше других надо?
Но больше других надо как раз имитатору – манипулятору, который
просто перекладывает с больной голов на здоровую». Постепенно он
переживает процесс своего перерождения, его представления собственной
значимости и значимости того, чем он занимается, приобретают черты
мифотворчества. Он активно культивирует собственное alter egoи в своих
глазах, а также глазах своих ближайших сателлитов, представляется как
«шеф», «решала», «бугор» и т. д. За общие средства предприятия.
Организации, учреждения он осуществляет «генеральный ремонт» своих
апартаментов «кабинет, переговорная комната, приемная. личный туалет и
т. д.), покупает дорогостоящую иномарку или даже несколько иномарок,
заводит специальный гараж, специальный лифт и т. д. Не забывает такой
имитатор – манипулятор и о своем личном, частном пространстве: он
приобретает не одну, а даже несколько квартир в престижном районе, в
22
элитном доме, строит или покупает коттедж в престижном коттеджном
поселке. Наконец, из «слуги народа» он становится «хозяином» и «боссом».
Такова логика перерождения имитатора – манипулятора.
Возникает вопрос о том, почему имитаторам – манипуляторам удается
сравнительно легко добиться своих целей за счет и в ущерб субъектам
трудовой деятельности. Это объясняется тем, что человек – существо
уязвимое. Одни люди не уверены в себе и своих силах, другим не хватает
самостоятельности, третьи страдают эмоциональной зависимостью и т. д.
Имитатор – манипулятор использует все эти «болевые точки» людей в той
мере, в которой он их обнаружил и обозначил для себя их приоритетность.
Имитация деятельности осуществляется во всем и всегда посредством
использования особого языка, системы особых понятий. Для имитатора –
манипулятора свойственно рассуждать о статусах, престижности, имидже,
брэндах, рейтингах, конкурентоспособности и прочих вещах. Он обожает
«новословы» – новоделы: «ноономика» вместо «экономика», «менеджмент»
вместо «управление», «консалтинг» вместо «консультирование», «реноме»
вместо «репутация» и т. д. Он склонен к употреблению эвфемизмов –
«нейтральных по смыслу слов и может говорить много и долго, но ни о чем.
Это особый талант имитатора, играющий серьезную роль в
манипулировании сознания. Забалтывая вопросы обсуждения, он таким
образом переориентирует дискуссию на совершенно иной предмет, уводит
ее в сторону и тем самым уходит от прямого ответа. И еще одно: он очень
любит искать «виновных», назначать «виновных», наказывать «виновных».
Чтобы ни у кого не зародилось даже подозрение в том, что руководитель
является имитатором и манипулятором, ему нужна жертва, которую можно
наказать. Жертва и наказанием должны быть реальными, публичными,
открытыми, создающими тот образ руководителя, который имитатору –
манипулятору необходим. С этой целью его сателлиты находят такую
«жертву», чаще всего среди страдающих эматофобией, или с низкой
уверенностью в себе, либо среди доверчивых, наивных и зависимых людей.
И затем начинается диффамация неугодного, его шельмование.
Когда-то К. Маркс сказал, что «мы – рабы слов». Известно, что слово
может ранить, а может и убить. Именно потому имитация деятельности
начинается в пространстве слова, когда формируется свой особый диалект,
свое эсперанто, своя собственная лексика, свой слэнг. «Вопрос снят»,
«бюджет расшит», «подложить свинью», и т. д. – это типично имитационные
фразеологизмы, клише, штампы, которые имитатор – манипулятор и его
сателлиты активно используют между собой.
Словесная имитация деятельности основана на внушении, на
способности внушить, которым обладает слово. «Известно, что
современный рассудочный человек ощущает потребность во внушении…
23
Внушаемость посредством слова – глубинное свойство психики, возникшее
гораздо раньше, нежели способность к аналитическому мышлению» [23, с.
84].
Язык позволяет не только общаться людям, он может служить и
изощренным орудием в области притворства – лицедейства. Имитатор –
манипулятор словно надевает какую-то маску, носит какую-то особую
личину, за которыми скрывается его подлинная сущность. И язык как раз
служит одной из этих масок и личин. Речевой этикет или омерта на
открытость, как и не которые другие техники оказывают суггестивное
воздействие на людей и, соответственно, могут быть полезными для
имитации и манипуляции. Например, когда утверждается, что кто-то что-то
опроверг, хотя на самом деле он это что-то всего лишь отверг, или когда
звучат заявления о том, что у кого-то есть «взрослые дети», что существует
«обыкновенное чудо» и т. д. – то все это служит примерами использования
оксюморонов, т.е. внутренне противоречивых смысловых конструктов, с
помощью которых можно перевести внимание на ту область, которая
выгодна имитаторы – манипулятору.
Имитация деятельности неразрывно связана с формированием у
потенциальных жертв манипуляции сознанием необходимых имитатору
образов. Образы играют важную роль в восприятии человекам окружающей
его реальности. Но если такие образы имитируются, придумываются,
выдумываются, фантазируют, но не соответствуют реальности, то их
использование в процессе деятельности как раз и позволяет эту
деятельность имитировать, подменить на суррогат, на фальшивку. Создавая
искусственный образ руководителя, специалиста, работника, или выражаясь
современным языком, формируя целенаправленно чей-то образ – имидж
ради популяризации, презентации, пиара, имитатор – манипулятор внушает
этим искусственно созданным образом реальное почтение, уважение,
симпатию к себе и к своей функции, которая является всего лишь имитацией
деятельности, а на самом деле оказывается псевдо – деятельностью, не
имеющей общественной полезности или , в лучшем случае, нейтральной, а
то и наносящей определенный вред. Внушая окружающим, что тот или иной
работник, а тем более руководитель «незаменим», что он вождь», «отец
родной» или «лидер», пиарщики, действующие как правило по заказу и за
деньги своего клиента становятся соучастниками в имитации деятельности
именно потому, что формируют искусственный, лакированный, глянцевый
образ того, кто им заплатил и скрывают те негативные и слабые стороны
своего клиента. Но такой имидж оказывается очень полезным для заказчика,
поскольку он скрывает или объясняет (а точнее, затемняет, камуфлирует)
имитированный характер его социальной функции, служит сохранению его
господства, доминирования) в конкретной социальной структуре и
24
социальной среде, а также может служить в будущем важной составляющей
его карьерного роста и трудоустройства.
Чаще всего такой образ позволяет осуществить кратковременный
массовый захват публики и быстро угасает, поскольку людям он просто
надоедает. А создать новый и еще более современный и совершенный образ
оказывается все труднее и труднее, как потому, что «нет предела
совершенству», так и потому, что «совершенство» уже изначально было
заложено в первый образ и, соответственно, двух или трех совершенств быть
не может. Даже если имиджмейкер будет органично использовать два
основных языка для формирования последующих «образов – имиджей»
своего клиента, а именно знаковый и иконный (визуальный), он все равно
будет находиться в одной и той же парадигме, создавать культ своего
клиента. И назначение такого культа – получить одобрение и поддержку
извне, повысить доверие окружающих, скрыть имитационный характер
своей социальной функции, создать видимость бурной общественнополезной деятельность. Насколько часто слова у таких имитаторов
деятельности расходятся с их практическими делами общеизвестно.
Призывая работников на предприятиях и в организациях, учреждениях
повышать производительность и качество своего труда, бить старые
рекорды и устанавливать новые, больше зарабатывать и повышать качество
своей жизни, отдельные руководители – имитаторы затем начинают
манипулировать в направлении к тому, чтобы работники из года в год
повышали свою производительность, но без роста оплаты труда. Оплату
труда начинают снижать, урезать под флагом нехватки средств. И это в то
время, когда сами такие имитаторы – манипуляторы получают
баснословную административную ренту. Как выразился однажды
В. Шекспир, «чума на оба ваших дома!».
Имитация деятельности может быть представлена и в образе кражи или
плагиата. На первый взгляд, такое заимствование вроде бы означает, что
человек остается субъектом деятельности, он же ее повторяет, т. е.
имитирует. Нет ли здесь внутреннего противоречия? Ведь музыкант не
обязательно должен быть композитором, он может быть и исполнителем,
тапером. Репродуктивный труд нисколько не менее реален и полезен, чем
креативный, творческий труд. И хотя по этому вопросу в науке существуют
разные мнения, но факт существования творческого и репродуктивного
труда никто не отвергает.
Но все дело в том, что сам по себе труд служит созданию новых
продуктов, благ. А имитация труда, трудовой деятельности, наоборот,
служит уничтожению благ, замене их псевдо-благами. Имитация обучения
ведет к снижению качества получаемых знаний. Имитация в пищевой
промышленности – к производству и распространению низкокачественных
25
продуктов питания, а то и вредных для здоровья человека. Имитация в
области лечения ведет к росту смертности из-за экономии на лекарствах и
прописки больным дешевых суррогатов. И так по всем сферам современной
экономики. А еще – политики культуры, экологии. Поэтому заимствование
не является гарантией того, что имитация исчезнет. Если вы заимствуете
бесполезную технологию, будь то технология управления или производства,
то и вашем случае имитация сохраняется. Если учащиеся или конкурентны
заимствуют чьи-то наработки, которые сами являются имитацией. То и в
этом случае имитация сама себя воспроизводит. Прежде всего потому, что
ваше заимствование – это форма имитации деятельности, но не сама
деятельность как такова. Деятельность происходить от слова делать,
создавать. А тот, кто не создает, а крадет или даже просто легально
заимствует – это манипулятор. Рассуждать о манипулятивной деятельности,
конечно, можно, но она и называется имитацией. И она связана с
лицемерием, с фальсификацией деятельности и тех образов, которыми
имитатор-манипулятор
пытается
оперировать.
Выдавая
чужое
произведение, будь то технология или продукт, созданный на ее, за свое,
имитатор – манипулятор совершает преступление, предусмотренное ст. 146
УК РФ, касающейся защиты авторских и смежных прав.
Особо стоит отметить феномен китайского плагиата, а именно плагиат
китайского автопрома. Известно, что большинство китайских автомобилей
очень похожи на западные модели, но это объясняется тем, что изначально
китайский автопром скупил лицензии от «Mitsubishi», от «Toyota» и
некоторых других зарубежных фирм и подстраивались под зарубежные
бренды. Но по мере роста государственных инвестиций в автопром
китайские товаропроизводители провели серьезный рестайлинг, создали
свои бренды и схожесть между автомобилями существенно снизилась. В
Китае принято называть плагиат копией. Но таковым, т. е. в буквальном
смысле слова плагиатом, копия не является, потому что она является
репликой, т.е. самостоятельных произведением, имеющим свои
особенности и отличающейся от предполагаемого аналога. В ХХI в.
китайский автопром значительно автопром других стран, ушел от
копирования не только в дизайне, но и в запчастях. Таким образом
изначально имевшая имитационный характер деятельность китайского
автопрома сегодня является самостоятельной креативной формой
деятельности. Как и медицины, легкая промышленность и многие другие
отрасли китайской экономики.
В трактовке имитации деятельности необходимо иметь в виду,
насколько сама легитимная, общественно полезная деятельность отличается
от имитации. Грань здесь не может быть выражена в процентах: мол, если
она на 50% самостоятельная, легитимная и общественно полезная, то это –
26
деятельность, а если она на 50% несамостоятельная нелигитимная или
общественно бесполезная, то это – псевдо-деятельность. Как говорится
«нельзя быть немножечко беременным», и весь секрет критерия, с помощью
которого мы можем оценить имитацию деятельности как таковую,
заключается в ее характере, содержании, целенаправленности, алгоритме и
соотношении креативности и рутинного репродуктивного труда. Это своего
рода «симплекс», позволяющий анализировать деятельность и ее имитацию
в многомерном пространстве.
Поскольку деятельность и ее имитация осуществляются во времени,
обладающем разной плотностью (когда-то день «тянется» долго, когда-то он
пролетает «как мгновенье), постольку имитация связана с импровизацией.
Иными словами, имитация деятельности осуществляется в процессе самой
деятельности точно также как, например, нечто совершенно чуждое музыке
(жестикуляция, свист, выкрики и т.д.) осуществляются в процессе
исполнения мелодии. Но стоит отключить музыку, прекратить ее
исполнение и становится очевидной вся неуместность такой жестикуляции,
свита, выкриков. Так и с имитацией, которая вне деятельности неуместна по
своем умыслу. Нет деятельности – нечего имитировать. Имитация
деятельности – это видимость деятельности, когда какие-то элементы
деятельности сохраняются, а другие отвергаются. Например, имитатор –
манипулятор может следовать нормам корпоративной этики и при этом
беззастенчиво грабить своего работника. Или портной – беззастенчиво бать
деньги с голого короля и всучить ему невидимый костюм, как это было
показано в сказе Г. Х. Андерсена. Помимо того, что портной оказался
мошенником, он еще показал себя и как изрядный имитатор – импровизатор.
Сегодня существуют специальные учебные программы и курсы по
импровизации [24; 25], но, на самом деле, научить импровизации
невозможно. По той простой причине, что у нее не существует никаких
четких правил или структур, а сама импровизация представляет собой
процесс спонтанного изменения основной деятельности, ее алгоритма,
характера а, порой, и смысла на бифуркацию, турбулентность, которые уже
самостоятельной деятельностью не являются. В любой деятельности
присутствует своя доминанта. Определяемая ее целенаправленностью. В
импровизации такой доминанты нет, поскольку она имитирует
деятельность, оставаясь сама по себе как та кошка. Которая «гуляла сама по
себе». При этом не следует путать (смешивать) импровизацию с
аранжировкой или ремиксами, а тем более с паттернами (шаблонами)
поведения. Последние имеют свою структуру и устойчивость.
Паттерн иногда пытаются рассматривать как частичный синоним
смысла, что предлагал в свое время американский психолог, философ,
лингвист и антрополог Г. Бейтсон [26] и что поддерживают некоторые
27
современные авторы [27]. Однако мы в этом случае возвращаемся к мысли
о том, что «нельзя быть немножечко беременной» (Л. Пияшева).
Словосочетание «частичный синоним» это все равно что «сухая влага»,
«взрослые дети», т. е. оксюморон. Безусловно, в любом шаблоне
закодирован и присутствует свой смысл. Но и шаблоны могут быть разными:
обряды, обычаи, ритуалы, традиции. – все они имеют свой шаблон. Но это
не означает, что шаблон не может меняться, что в отношении к нему не места
импровизации. Другое дело, что импровизация и паттерн – это
противостоящие друг другу полюсы человеческой деятельности. С одной
стороны, человек стремится к дисциплине, к шаблону. К порядку и как по
наезженной колее, отталкиваясь от них осуществлять свою деятельность.
Но, с другой стороны. Человек стремиться вырваться из оков обязательного,
шаблонного как из тюрьмы, осуществлять свою деятельность свободно. И
именно это внутреннее противоречие и определяет соотношение
импровизации и паттерна. Но если паттерн исчезает, а на его место заступает
импровизация, то исчезает и сама деятельность, основанная на паттернах. В
качестве инструмента коммуникации и шаблона поведения, паттерн
необходим для упорядочивания деятельности, тогда как импровизация
вносит в эту деятельность определенное возбуждение, возмущение,
бифуркацию, турбулентность, а, в предельном случае, приводит к энтропии
социальных систем и структур и обессмысливанию самой деятельности.
Это и есть имитация деятельности в ее экзистенциальном варианте.
Как в известной песне звучали слова «весь мир насилья мы разрушим»,
и делали это с применением все того же насилия, а в результате получили
разрушенную страну, так и в импровизации можно «доимпровизироваться»
до коллапса и подобно актеру, вжившемуся в образ, остаться в нем навсегда.
Что нередко случается на практике и с руководителями, и с политиками, и с
предпринимателями. В таких случаях в народе говорят «доигрался».
И в самом деле, игра и жизнь – это все-таки разные вещи, игра – это
форма имитации жизни как реальности. Побеждая в игре или будучи
бессмертным, знаменитым или богатым в театральном образе, человек в
жизни отнюдь не то же самое, что на сцене, даже если он рассматривает
жизнь как своеобразную сцену. Слова В. Шекспира о том, что «жизнь – театр
и все мы в нем – актеры» – это метафора, иносказание. Имитация на основе
определенной аналогии. На самом деле человек хочет жить, а не играть в
жизнь, тем более, не играть своей жизнью.
Но в последние десятилетия в обществе все более очевидной
становится имитация деятельности, как имитация самой жизни. Появился и
получил распространение такой формат игры как квест (от англ. слова quest
– поиск). Впервые о квестах люди узнали еще в 60-х гг. ХХ в. благодаря
появлению компьютерной игры «Crimson Room». На текущий момент
28
существуют самые разные варианты квеста: перформансы, экшн-игры,
быстрые игры и т. д. Люди, играющие в квест, погружаются в искусственно
созданную (имитацию) реальности. Не сознавая имитации реальности и
входя в образ, увлекаясь игрой, участники квеста, и об этом свидетельствует
печальная хроника событий, нередко получали травмы, а то и просто
погибали. Отправляясь в «Дом изверга» или «Смертельный лабиринт» или
в подобные заведения, человек сталкивается с феноменом имитации,
малознакомым ему в обыденной жизни и слабо осознаваемый на практике.
Ни психологически, эмоционально, ни профессионально подавляющее
большинство людей оказываются неготовыми к тому, с чем они
сталкиваются, приходя на квест. В результате вместо «безопасного
адреналина» они получают стрессы, фобии, мании, нервные расстройства.
И это еще в лучшем случае.
На вопрос о том, почему же квесты стали столь популярной формой
проведения досуга, существуют разные ответы Положительной
характеристикой квеста, привлекающей людей к участию в игре является
нестандартность и нетрадиционность данного формата игры. А также то
обстоятельство, что участники игры не делятся между собой ни по возрасту,
ни по социальному положению, ни по полу. В связи с этим и само
«пространство квеста воспринимается пространство свободы, равных
возможностей, независимости» [28, с. 21]. Но поскольку квест – это всего
лишь имитация реальности, то и свобода, независимость и равенство
возможностей оказываются часто просто иллюзией, и ничем иным. Когда
дети остаются в охваченной пожаром запертой комнате с пластиковым
полом, ни о какой свободе и равенстве возможностей уже не приходится
говорить. Наивные представления об этих самых преимуществах – это тоже
имитация, в которую кто-то поверил или хотел поверить, как в реальность,
как в удачу или счастье на какое-то время. Распространение с помощью
рекламы таких представлений является самым элементарным
распространением фэйков (от англ. fakе – подделка). Фейк представляет
собой ложную информацию, выдаваемую за действительную. Поскольку
ложь (обман) представляет собой имитацию реальности, имитацию
деятельности и ее предмета, то фейк является формой такого обмана. А
распространение фэйков – это преступление, за которое закон
предусматривает уголовную ответственность. К сожалению, в нашей стране
сформировалась настоящая «фейк-индустрия» [29]. И «как следствие, новые
кумиры аудитории – блогеры – завладевают умами и временем подписчиков
и «вовлеченных» [30, с. 138]. Если раньше формой имитации реальности
служили «газетные утки», то ныне – это фейки. Сведение смысла фейка к
непроверенной информации является искажением самого смысла термина,
поскольку непроверенная информация (слухи) может быть не только
29
правдоподобной, но и правдивой, тогда как фейки представляют собой
умышленную дезинформацию, преднамеренный обмен, имитацию «новой
реальности» вместо реальности как таковой.
Практика
распространения
фейков
преследует
совершенно
определенные цели. Сюда можно отнести и повышение популярности
заказчика фейков, и намерение дестабилизировать сложившуюся для него
неблагоприятную ситуацию, и осуществить провокацию, вызвать страх и
панику среди людей и т. д. Перечень таких целей довольно обширный, как
весьма обширен и диапазон технологий распространения фейков. [31, с.
622]. Но было бы наивным полагать, как это чаще всего бывает, что фейки –
это только новости. Фейки касаются и истории, прошлого, когда в
информационном пространстве воспроизводятся заведомо ложные
«обстоятельства», «ситуации», делаются неадекватные выводы. Если
трактовать термин «новости» как производное от слова «новое», то следует
помнит о простой истине: «новое – это хорошо забытое старое». И именно
поэтому фейки, которые используют для имитации прошлого опта, его
ревизии, пересмотра, деконструкции и реконструкции столь опасны для
человека. Диапазон смыслов термина «фейк» не ограничивается прошлым и
настоящим, он неразрывно связан и с будущим. Это хорошо понимают те.
кто оплатил обещанные, но так и не состоявшиеся гастроли любых артистов,
учебные курсы или обещанное новое жилье. Ведь помимо мошенничества,
за которое преступники получают свои сроки, в подобных ситуациях имеет
место и распространение фейковой информации, например о «надежном»
застройщике, «уникальном» преподавателе «курсов успешной карьеры» или
«необыкновенных» медиках – целителях, экстрасенсах и т. д. Создавая с
помощью фейков ложный образ реальности, конкретного предмета, объекта
или субъекта, конкретные лица подменяют объективную реальность,
виртуальной реальностью или, точнее, имитацией реальной деятельности.
Для этого широко используется колдовство, спиритуализм, разного рода
экстрасенсорные техники, сектантские учения и прочее. И, попадая в такую
имитацию реальности, в виртуальное ее пространство, человек оказывается
как бы под чужим влиянием, под гипнозом, он утрачивает собственную
самостоятельность, оказывается не в состоянии размышлять здраво,
адекватно. Имитация замещает ему все. Но, прежде чем она совершит с
человеком акт его уничтожения, она сама нуждается в собственном культе,
в своем хайпе. Осуществить имитацию реальности, реальной деятельности,
реальной предметности жизни, мира, бытия имитатор – манипулятор
пытается, и порой не безуспешно, способом использования хайпа.
В переводе с английского языка слово «хайп» означает преувеличение.
В разговорном смысле его чаще всего трактуют как «истерия». И в самом
деле, в деятельности современных масс-медиа наблюдается какая-то
30
историчность, агрессивность и связанные с этим нарушения объективности,
этики, элементарных правил приличия. Когда сначала кого-то называют
«фашистом», «нацистом», «садистом» «идиотом», а потом начинают
разглагольствовать о необходимости вести с ним переговоры, учитывать
интересы всех сторон, оставаться гуманистами и т. д. – то складывается
впечатление что попал в сумасшедший дом. Особенно в этом усердствуют
участники и ведущие телепередач в формате «политических шоу», в
которых хайпа хоть отбавляй.
Считается, что в основе хайпа как самопрезентации лежат
обыкновенные для некоторых людей амбициозность, спесь, чванство,
самомнение, снобизм. Но за этими видимыми причинами стоят другие,
более серьезные основания. Одним из них является алчность, а другим –
властолюбие. Стремление к наживе и власти – вот те изначальные триггеры,
которые превращают хайп в имитацию реальности и реальной
деятельности, в фарс. Осуществляя свою массированную атаку на
аудитории, организаторы хайпа отталкиваются от нигилизма и остракизма,
иллюстрируют свою социопатию и исключительность [32, с. 133].
Казалось бы, фейковая практика и техники хайпа не предполагают
никаких норм поведения, «правил игры» или табу на некоторые совсем уж
анти-законные действия со стороны того, кто осуществляет имитацию
реальности и реальной деятельности. Вместе с тем имитатор – манипулятор
не может совсем уж обойтись без некоторых правил, т. н. «правил
приличия», «правил хорошего тона». Конечно, «демонстративное
потребление» (Т. Веблен) или шопоголизм вряд ли можно даже с натяжкой
отнести к тому. Что называется «хорошим тоном», скорее, они представляют
собой моветон – дурной тон, являются результатом невоспитанности. Но
имитатор – манипулятор реальности нуждается в собственной деловой
этике, ведь манипуляция – это особое «дело», которое только имеет общий
корень со словом «деятельность», а на самом деле означает совсем другое.
Это другое нуждается в своей собственной репрезентации, что и происходит
путем формирования особой деловой этики.
В основу такой этики закладывается определенная модель социальных
отношений, например, «я начальник – ты дурак», или «я хозяин, ты слуга» и
т. д. Но в силу непрезентабельности данная модель оформляется подобно
тому, как на старое ил уродливое тело надевается прекрасная и даже
изысканная одежда, скрывающая его дряблость. Принято считать, что таким
покровом имитации служит феномен симпатии, а точнее ее уровень.
Существует даже технология оценки уровня симпатии в социальной
структуре или социальной среде между разными людьми по 20-процентной
шкале, и, соответственно, эффективности стендинга. Различают также
несколько типов стендинга и его своеобразную его «субкультуру» [33].
31
Стендинг как система особых взаимоотношений, основанная на неких
«правилах» приличия маскирует подлинную. Реальную природу
взаимоотношений в социальной структуре и социальной среде. Ритуальное
поведение – это всегда условность, которая выдается за безусловность.
Уважение к боссу или любовь к компании объявляются нормой, правилом,
кодексом поведения, корпоративной культурой, хорошим тоном.
Формируется даже философия сопричастности, солидарности между всеми
участниками социальной структуры и социальной среды. Но какая может
быть причастность между волком и зайцем кроме того, что «ты виноват уж
тем, что хочется мне кушать?». Чаще всего все это оказывается видимостью,
а вместо «философии сопричастности» и тем более «философии хозяина» в
корпорации, на предприятии, в организации и учреждении преобладает
«философия гостя», когда подавляющая часть персонала видит себя именно
временным «гостем на пиру жизни». Даже само право на труд,
гарантированное законом и государством, такие имитаторы манипуляторы
определяют лояльностью субъектов трудовой деятельности к их персоне.
Любые критические замечания в адрес руководства. Администрации
воспринимаются ими как крамола, тогда как крамолой является
осуществляемая ими имитация реальной деятельности и самообогащение за
счет других и в ущерб другим.
Следует, однако, иметь в виду, что правила приличия как своеобразная
форма ритуального поведения, присущая социальной имитации, отличается
от всех других ритуалов большей степенью эластичности. Они могут быть
быстро изменены или заменены в угоду начальству, они могут трактоваться
в пользу руководства, они могут действовать или бездействовать по
решению манипулятора – имитатора. Собственно, это и есть та социальная
форма этики, та социальная форма субкультуры, которая, словно паутина,
опутывающая кокон, опутывает человека, оказавшегося в ситуации
имитации деятельности и под влиянием манипулятора – имитатора.
Точно также, как столовый этикет, речевой этикет, семейный этикет,
сетевой этикет, деловой или конфессиональный этике, манипулятивный
этике является частным и своеобразным видом этикета в целом. В качестве
установленного порядка взаимоотношений и принятых в условиях
манипуляции форм коммуникации, он остается стендингом и
представляется пародией на реальную этику. Все дело в том, что стендинг –
это фальшивая этика, выдаваемая за настоящую этику, это подражание
неким иным этическим образцам и нормам, которые в силу разных причин
(снобизм, трусость, невоспитанность и т.д.) заимствуются для сокрытия
имитации. Собственно, пародия – это та же имитация, как и такие ее
проявления как повторение, подражание, подобие, сатира, шарж или
карикатура.
32
Литература
1. Вакула Г. Я., Раевская Е. Г. Имитация в декупаже. Факты, текстуры и
эффекты. М.: Хоббитека, 2020. 96 с.
2. Вальгрен К. Й. Имитация смерти. М.: Ригпол-Классик, 2019. 942 с.
3. Денисов С. А. Имитация конституционного строя. В 4-х кн. Екатеринбург:
Гуманитарный университет, 2018.
4. Имитация под «старину».11 проверенных способов. М.: АСТ-Пресс, 2014.
32 с.
5. Китова Г. А., Кузнецова Т. Е. Имитация и прогноз экономического
развития США. М.: Наука, 1984. 251 с.
6. Леонтьев М. Идеология суверенитета. От имитации к подлинности. М.:
Книжный мир, 2014. 320 с.
7. Лившиц Р. Л. Формы имитации науки // Интеллект. Инновации.
Инвестиции. 2015. № 4.С. 80 – 86.
8. Михайлова Е. Имитация страсти. Детектив. М.: Эксмо, 2020. 288 с.
9. Оскотский З. Г. Имитация. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
http://lit.lib.ru/o/oskotskij_z_g/imitation.shtml
10. Робертс Н. Имитация. М.: Эксмо-Пресс, 2019. 416 с.
11. Рыжиков Ю. И. Имитационное моделирование, авторская имитация
систем. Учебное пособие. М.: Лань, 2019. 112 с.
12. Щербинина Ю. В. Книга как иллюзия. М.: Альпина нон-фикшин, 2023.
384 с.
13. Лившиц Р. Л. Имитация науки. Полемические заметки. Вороне: изд-во
Воронеж. ун-та, 2021. 504 с.
14. Лопатин В. Н. Инновационная имитация или инновационное развитие. –
[Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://rniiis.ru/download/stat'i/
bydyushee_ sng.pdf
15. Приходько И. Теория имитации в историческом контексте // Opera
musicologica. 2020. 12/5 (С). С. 8 – 26.
16. Танеев С. И. Учение о каноне. М.: Планета музыки, 2021. 160 с.
17. Сандитов Б. Д., Мантанова А. В. Экономические науки об имитационном
поведении: имитационные стратегии в теории организаций // Вестник
Бурятского государственного университета. Серия: Экономика и
менеджмент. 2012. № 2. С.
18. Франтова Т. В. Имитация: простая, стенная, каноническая (о трудностях
абсолютного разграничения в полифонии строго письма) // Opera
musicologica. 2020. Т. 12. № 5 (С). С. 26 – 39.
19. Цибер Е. А. Имитация сказки. Екатеринбург: Сократ, 2016. 312 с.
33
20. Стожко Д. К., Стожко К. П. Теоретико-методологические аспекты
мифологизации науки в современных условиях // Вестник МГПУ. Серия:
Философские науки. 2021. № 2. С. 62 – 73.
21. Евсюков В. В. Мифы о Вселенной. Новосибирск: Наука, 1988.178 с.
22.Хюбнер К. Истина мифа. М.: Республика, 1996. 448 с.
23. Кара-Мурза С. Г. Манипуляция сознанием. М.: Эксмо, 2005. 832 с. М.:
АСТ, 2022.
24. Захарьин А. Искусство импровизации. М.: АСТ, 2024. 224 с.
25. Харсенюк О. Н. Искусство импровизации. М.: Юрайт, 2022. 55 с.
26. Бейтсон Г. Экология разума. М.: Смысл, 2000. 476 с.
27. Тестов Д. Ф. Понятие паттерна (pattern) и коммуникативные основания
антропологии Бейтсона // Эпистемология и философия науки. 2016. Т. 49. №
3 (49). С. 158 – 177.
28. Чистякова К. В. Причины популярности квестов как формы досуга
современных россиян // Человек в мире культуры. 2013. № 2. С. 20 – 22.
29. Фейки: коммуникация, смысла, ответственность / под ред. Г. Л.
Тульчинского. СПб.: Алетейя, 2021. 288 с.
30.Попов Д. Г., Фокина В. В. О коммуникативном пространстве смыслов и
фейков // Общество. Коммуникация. Образование. 2021. Т. 12. № 2. С. 137 –
146.
31. Гуськова С. В., Шестерина А. М. Технологии распространения фейковых
новостей в массмедиа и способы их верификации: лингвистический аспект
// Неофилология. 2023. № 35. С. 618 – 628.
32. Стожко Д. К. Феномен хайпа и новая социальная реальность //
Мировоззренческие основания культуры современной России / под ред. В.
А. Жилиной. Сборник материалов XIII Международной научной
конференции. Магнитогорск: МГТУ им. Г. И. Носова, 22. С. 130 – 136.
33. Стендинг и пути его повышения. – [Электронный ресурс]. Режим
доступа: http://wiki.banderlogs.ru/doku.php?id= standings_eve_online
34
Глава II.
Имитации личности и общества
Личность – это одно из самых очевидных и, вместе с тем, таинственных
понятий и отражаемых в этом понятии явлений. Да, именно во
множественном числе: понятий и явлений. Один и тот же человек может
быть двуличен, как древний бог Янус, или многолик, как Свентовит с о.
Рюген на Балтике или Шива в Индии. Даже после смерти человек имеет
другое лицо, что принято сохранять в посмертной маске. Не важно, будет ли
эта посмертная маска из золота, как на древнем Крите (Микенская культура),
или восковая маска в ХIХ – ХХ вв. в странах Европы, факт остается
зафиксированным: у человека несколько лиц. А значит и несколько личин –
личностей. И это отнюдь не раздвоение сознания или ее какой-нибудь
фокус, это повседневность нашего бытия, наше множественное бытие, наша
универсальность в живом и мифологическом мирах.
Существуют самые разные теории личности: аналитическая,
гуманистическая,
деятельностная,
диспозиционная,
когнитивная,
психологическая и т. д. Но при всех имеющихся расхождениях в данных
теориях личности предметом этих теорий является человек. Поэтому и сами
науки, занимающиеся личностью, часто объединяют в одну науку –
персонологию и определяют ее цель, как «стремление заложить фундамент
для лучшего понимания человеческой индивидуальности путем
использования разнообразных исследовательских стратегий» [1, с. 15].
Вряд ли такая постановка вопроса бесспорна, поскольку понятия
«личность» и «индивид», «личностное» и «индивидуальное» – это не просто
разные понятия, они отражают разные стороны человеческой сущности.
Личность – это существо социальное, индивид – до-социальное,
превращение индивида в личность происходит в процессе его деятельности,
взаимодействия с обществом, воспитания, образования, занятий трудом.
Поэтому «более глубокое понимание индивидуальности» – это даже не
персонология, а какая-то индивидуология, которая, вероятно, имеет право на
существование, но которая никак не охватывает проблемы личности
целиком, а затрагивает ее психологические аспекты.
Именно в пространстве «индивид – личность» зарождается имитация.
Почему-то весьма распространены представления о том, что индивид всегда
становится личностью и происходит это в определенном и довольно раннем
возрасте. Психологи часто оперируют понятиями «личность ребенка», но
тогда можно рассуждать и о «личности младенца», и о «личности психа» и
т. д. На самом деле, личность как совокупность человеческих отношений
или, иначе говоря, человек как личность, как социальное существо
формируется отнюдь не автоматически. Он может стать личностью и
35
раньше, и позже определенного возраста. А может вообще утратить свой
личностный облик в силу того, что оказывается вне этих общественных
отношений.
При этом сам индивид далеко не всегда добровольно, осмысленно
становится личностью. Это означает, что, подобно скульптору, ваяющему
свое произведение, окружение «ваяет» личность индивида, причем, ваяет
так. что «отсекает все лишнее», как когда-то выразился О. Роден по поводу
мрамора и получившегося из него шедевра. Только вот при таком «ваянии»,
насильственном, тупом, агрессивном, личности не получается, вместо нее
результатом такого ваяния является отщепенец, социопат, эгоист.
Закономерно он оказывается в оппозиции тому социальному, что
необходимо для его превращения в личность. Но поскольку он практически
не имеет выбора, поскольку он от рождения существо природное, а значит и
зависимое, как зависимо все природное, постольку он вынужден
адаптироваться к социальному и принимать его для себя. Но одно дело, когда
индивид принимает социальное (социальные нормы, ценности и т. д.)
свободно и искренне, и в этом случае формируется совесть (от слова свести,
свести свое индивидуальное и внешнее, социальное в единое целое); но
совершенно другое – когда он делает это неискренне, а его социальные
нормы оказываются только маской, но никак не его убеждениями. Именно
здесь возникает имитация, именно здесь проявляет себя ее главная интенция
«казаться, а не быть». Или. Как когда-то выразился древнеримский
император – философ Марк Аврелий, «нужно быть человеком, а не казаться
им».
Имитация может быть условно отнесена к чертам личности, под
которыми исследователи подразумевают некие устойчивые склонности
индивида вести себя определенным образом [1, с. 19]. Среди таких черт
личности можно назвать робость, смелость, решительность /
нерешительность, открытость / закрытость и т. д. Очевидно, что черты
личности – это парные конструкции. Имитация также может быть
соотнесена со своей парной противоположностью – оригинальностью. Но
оригинальностью не в смысле уникальности, неподражаемости,
неповторимости, а в смысле истинности, искренности, правдивости,
честности. Точно также, как и у имитации, у оригинальности масса своих
форм проявления.
Имитация возникает из отрицания, из несогласия, из отсутствия
мотивации или, наоборот, ее деформации, когда мотивация существует, но
никак не совпадает с другими интересами и потребностями индивида. И
здесь момент зарождения имитации оказывается связанным с более
глубоким онтологическим пространством, в котором оказывается человек –
с пространством «интересы – потребности». Именно это пространство
36
лежит в основании пространства «индивид – личность» и определяет его
масштабы. Изначально, с момента своего рождения, человек имеет свои
потребности и интересы. Интерес – это объективная необходимость
человека в каких-то благах. Потребность – это субъективная необходимость
человека в благах, это осознанный человеком интерес. Поскольку человек
имеет сознание, он пользуется им всякий раз, когда желает удовлетворить
свои потребности. Даже когда он что-то делает автоматически,
подсознательно, отталкиваясь от своих врожденных или приобретенных
рефлексов, он делает это, будучи в сознании.
Психология до сих пор не раскрыла весь диапазон связей сознательного
и бессознательного в человеке. Выражаясь зыком З. Фрейда,
бессознательное – это целый океан, в котором находится маленький
островок сознательного. Но это не значит, что, надевая по привычке костюм
или принимая по привычке пищу, «человек делает это бессознательно. Не
случайно люди говорят, что «привычка – это вторая натура». Привычка или
автоматизм тех или иных действий – это уже запрограммированное
поведение, запрограммированное нашим сознанием.
Но программы бывают разные. Так случается, когда сознание человека
неадекватно отражает его объективные интересы. В этой ситуации
формируются неадекватные этим объективным интересам потребности.
Например, объективный интерес «говорит» человеку, что купить или
принимать алкоголь, а тем более наркотики – это вредить собственному
здоровью, что этого делать не стоит, а субъективные потребности выпить,
закурить или побаловаться наркотой перевешивает значимость
«объективного интереса» и человек следует за этими извращенными
собственными потребностями, словно свора крыс за волшебной флейтой
топиться.
А со временем оказывается, что у него цирроз
печень или рак
поджелудочной железы, или отказал желчный пузырь, или все сразу. И он –
на грани смерти. Такова цена тому, что человек имитировал свое
существование, а, в действительности, вел не нормальный, а ненормальный
образ жизни, т. е. имитировал сам себя, будучи вне себя, вредя себе, не
страшась такого состояния. Как утверждал С. когда-то Кьеркегор, страх –
это великий стимул слушать и слышать себя в себе.
«Сбой» в превращении объективного интереса в объективную
потребность может быть обусловлен разными факторами: безволием,
равнодушием,
безграмотностью,
настырностью,
наглостью,
неблагоприятной средой и т. д. Но именно такой «сбой» дает «первичный
толчок» (И. Фихте) к появлению имитации. Именно здесь возникает та
мотивация, которая пестует и лелеет имитацию. Это мотивация отрицания,
сопротивления. Не касаясь редукционистской и компетентностной моделей
37
мотивации, которыми пользуется современная психология, можно сказать,
что стремление к сопротивлению заложено в биологической природе
человека. Любое живое существо имеет такое стремление и осуществляет
сопротивление, если этого требуют его инстинкты и рефлексы. Так,
инстинкт выживания или инстинкт размножения заставляют человека
бороться за жизнь и за место в пищевой цепочке. Считается, что «многие
виды основных жизненных потребностей, такие как голод, жажда,
потребность в сне, в половых отношениях, укладываются в объяснение
мотивации человека с позиции редукции напряжения» [1, с. 20]. Но сама по
себе редукция напряжения как сокращение, уменьшение силы напряжения,
как чередование состояния напряжения и состояния покоя не объясняет
«сбоя» в формировании адекватной мотивации и не объясняет природу
неадекватной мотивации. Здесь представляется более правильным говорить
о «шторме» в «океане бессознательного», который на какое-то время
«захлестывает» «островок сознательного». В народе часто говорят:
накатило, нахлынуло, унесло… Это подсознательно пережитое напряжение,
но напряжение не в самом сознании, а между сознанием и бессознательным,
между «твердой почвой» и «зыбью».
Такие состояния, когда человека «повело», на человека «нахлынуло»
можно обнаружить довольно часто. Например, тот же страх высоты,
ощущение абсолютной власти, искушение «бешенными» деньгами или, в
более глобальном плане, страх смерти, это как раз такие «зыбкие»
состояния, когда объективный интерес может обрести свои уродливые и
даже чудовищные проявления в качестве неадекватной, деформированной,
искореженной потребности.
Такие потребности уродуют человека, не дают ему обрести свою
полноценную личность, свою социальную ауру, они превращают его в
социопата, садиста, мерзавца. Индивид остается на первичном уровне
своего биологического состояния и отрицает общество либо стремиться его
получить, а в конечном счете и разрушить. Но это – крайность. Чаще же
всего неадекватные, деформированные потребности, не соответствующие
объективным интересам человека, действуют подобно той «воде, которая
точит камень». Человек медленно превращается из индивида в гомункулуса,
искусственное существо, смысл искусственности которого составляет
имитация. Конечно, речь идет не о соматосенсорном гомункулусе, у
которого размер разных частей тела несоразмерен (физиологическое
уродство), а о гомункулусе с мерцающим сознанием, которое часто либо спи
в летаргии, и тогда сон разума рождает чудовищ, либо дремлет, и тогда вся
жизнь становится той «серой зоной», где разум и безумие решают свои
вопросы. Такой гомункулус – имитирующий личность, претендует не на то,
чтобы считаться личностью, он считает себя личностью от рождения, а на
38
то, чтобы быть демиургом и, замещая Бога, вершить добро и зло по своему
усмотрению. Но такое добро и зло, исходящее от имитации, сами по себе
оказываются имитациями.
Смысл такой имитации состоит не только в искажении объективного
жизненного интереса человека, но и в его гедонистической, эвдемонистической мотивации. Такой человек – мотивация, «искусственный
человек», «гомункулус – не-личность» осуществляет собственную псевдодеятельность исключительно в стремлении удовлетворить себя. причем
удовлетворить все свои потребности, среди которых неадекватные и
деформированные потребности могут преобладать. Даже маленькая доза
цикуты или цианида может убить человека как биологическое существо, но
точно также даже маленькая доля неадекватных, искусственных, ложных
потребностей моет отдалить индивида от того, чтобы он стал личностью в
том ее понимании, которое делает ее адекватной человеку как таковому.
Казаться человеком и быть человеком – это две большие разницы. В одном
случае мы видим солнце, а в другом – Луну, но свет луны – это иллюзия,
имитация, отражение солнечного света. Так и гомункулус, имитация
человека может быть очаровательным, образованным или смелым и
решительным, но если это лицемерие, маска, то это в двойне, в тройне
опасно для другого человека, незнающего и неподозревающего этого.
Подобно сюжету. Из известного к/ф «Люди в черном», человек –
гомункулус, человек – имитация, – это те «люди», внешность которых
присваивали себе инопланетяне, прибывшие на Землю.
В прошлом, гедонистическая теория считалась неверной, а мотивация
человеческого действия не сводилась исключительно к обслуживанию
самого себя или к удовлетворению своих потребностей. Так, Н. О. Лосский
отмечал, что «многие поступки совершаются человека, по-видимому,
вполне бескорыстно, без всякого личного интереса, личной пользы или
выгоды» [2, с. 25]. Но далее, критикуя Г. Спенсера, русский философ
признает, что Учение о гедонистической мотивации заключает в себе
неоспоримую истину», а «стремление к чему бы то ни было есть, конечно,
вместе с тем и стремление к успешному осуществлению задачи, симптом
успеха есть чувство удовлетворения, но именно только симптом достижения
цели, а не сама цель» [2, с. 28].
Эта странная логика не убеждает: люди всегда и везде, во все времена
стремились к удовлетворению своих потребностей. Рассуждения о том, что
они делают что0-то бескорыстно – это вымысел. Делая что-то из любви к
другому, человек делает это и для себя. В той мере, в какой он любит другого
человека. он любит и себя. Это выглядит парадоксально, но иного не может
быть потому, что человек не может под страхом собственного исчезновения,
не обслуживать, не удовлетворять себя. Другое дело, что встает вопрос о
39
том, в какой последовательности (приоритете) и в каком объеме он
удовлетворяет свои потребности и потребности других.
Но, возвращаясь к формированию личности, а точнее, к ее имитации,
необходимо признать, что человек не моет не поступать таким образом,
чтобы находить консенсус потребностей друг друга. Это необходимо хотя
бы потому. что отсутствие такого консенсуса вызывает и может вызывать
социальное отчуждение, которое так или иначе заканчивается конфликтом
интересов и социальными потрясениями. Имитируя свою социальность,
свое намерение соблюдать интересы и потребности других, человек, если он
делает это искусственно, специально для того, чтобы маскировать свою
оппозицию, свою социопатию, имитирует и самого себя. Мы вживаемся в те
образы и роли, статусы и аспекты своей жизни, в которых испытываем
высокое напряжение. Это вызывает в нас разные эмоции, чувства, мании,
фобии, стрессы, комплексы, с которыми мы затем живем всю жизнь. Это
входит у нас в привычку подобно тому, как профессиональный военный
человек с трудом отвыкает ходить строевым шагом на «гражданке» или
педагог с большим стажем, привыкший говорить громко с трудом переходит
на нормальный тон в приватной беседе.
Если говорить о законных мотивах человека, то все они водятся к тому,
чтобы жить здраво и справедливо. Но «каким образом можно жить и
справедливо это вопрос, который каждый человек понимает по-своему» [3,
с. 108]. Исходя из этого, следует признать, что имитация личности
обусловлена тем, как каждый из нас «понимает по-своему» зависит от
наших желаний. Предпочтений и устремлений. Формула, согласно которой
«человек сам является кузнецом свое счастья» не верна в корне, поскольку
на это самое «формирование счастья» одного человека оказывают свое
влияние, и порой далеко не позитивное, другие люди. А вот то
обстоятельство, что «человек – это продукт результат общественных
отношений» гораздо ближе к истине, но и она не является таковой, потому
что с помощью имитации человек может оказаться способным не
починяться конкретным общественным отношениям и попросту их
саботировать. Конечно, диапазон таких оппозиционных действий всегда
оказывается ограниченным и в той или иной мере человек отражает в себе
общественные отношения, но абсолютизация этого отражения была бы не
уместной для понимания того, что собой представляет имитация. Ведь
совершенно ясно, что художник, создающий свой шедевр или писатель,
создающий свой опус, пользуются в той или иной степени тем, что для них
и до них придумали, изобрели, создали другие художники и писатели, и не
только они. Рассматривать пользование этими знаниями и достижениями
как имитацию было бы в корне не верно. Континуитет в развитии
человеческой индивидуальности и человеческой деятельности существует
40
совершенно объективно. Но весь вопрос заключается в том, способствовал
ли такой континуитет появлению шедевра, новации, более совершенного
лага. Если в итоге создается шедевр, значит имело место творчество. Если в
итоге создается копия, значит имела место имитация.
Так и с личностью: если индивид оказывается «запрограммированной»
личностью, подражателем, сателлитом, апологетом, то он, по определению
имитация. Могут, конечно, возразить, что любой человек – продукт
воспитания. Но вопрос состоит в том, насколько любой человек является
продуктом воспитания, а насколько – продуктом самовоспитания. Создается
иллюзия того, что воспитанный человек (например, коммунист,
государственник, консерватор или либерал) это имитация, он сохраняет свое
собственное «искусственное» и никогда не меняется. Но это – крайне далеко
от истины. Имитация человека может быть агрессивной и
контрпродуктивной настолько, что обнаруживается невооруженным глазом.
Перерождение человека, точно также как и мимикрия, – это также способ
его имитации. То обстоятельство, что многие вчерашние коммунисты и
социалисты очень быстро «переобулись» изменили своим прежним идеалам
и разрушили страну, - яркое тому потребление. Но то же самое происходило
в начале ХХ в. и с многими монархистами, которые очень быстро отказались
от царя и стали сами провозглашать себя «верховными». Также произошло
и с многими православными россиянами, которые в 20-30-е гг. ХХ в.
отвернулись от церкви и от своей веры. Так что «воспитанные»,
«выдержанные» «закаленные» ортодоксы так же могут оказаться
имитацией, как и «оппозиционеры», «анархисты», «нигилисты» и
«смутьяны» потому, что убежденность и убеждения ими меняются как
перчатки и на почве эвдемонистической мотивации. Тем более, когда задеты
такие страсти, как честолюбие или гордость, можно ожидать тяжких
преступлений даже от людей высокого духа» [2, с. 26].
В основе имитации лежит не просто социопатия, а разрушение
аксиологического поля, в котором с момента своего появления на свет
оказывается индивид. Такое разрушение может происходить в разных
случаях: в неблагополучной семье, у сирот, у больных, при утрате родины и
т. д. Тем самым имитация есть следствие социальных болезней, которые
присутствуют в нашем обществе. Отражение такого «больного общества» в
психике и сознании индивида и создает необходимые условия для имитации.
Исследователи признают, что «социальная имитация в наши дни стала
вполне обыденным феноменом. Больше того, «для современного общества
характерно расширение, углубление и повышение значимости множества
самых разных социально-имитационных процессов»» [4, с. 92].
Основным
направлением
развития
социально-имитационных
процессов, помимо процесса формирования личности, является процесс
41
организации и функционирования самого общества. Справедливо
следующее мнение: «Надо подчеркнуть, что в рамках политической сферы
современного российского общества процветает имитация процесса
воплощения в жизнь и духа, и буквы демократии» [4, с. 93]. Действительно,
граждане современного общества живут так, будто в нем существует
демократия или хотя бы строится демократия тогда, как на самом деле
общество становится все более антидемократичным. «Современная
либеральная демократия 0 профанация реального народного волеизъявления
и народовластия. Да, эта система доведена до совершенства и всем хороша
кроме одного – она больше не работает, а имитирует деятельность» [5].
Но разве только в демократии дело? Разве нет других «болевых узлов»,
вызывающие социально-имитационные процессы? Разве колоссальное
социально – экономическое неравенство, сложившееся в современном
российском обществе, не главная причина имитации? Ведь если бы люди
были сыты, не испытывали нужды, их доходы позволяли бы им за свой труд
вести полноценную жизнь, волновала бы их демократия или беспокоились
б они о том, что где-то существует тоталитаризм? Вряд ли. Но когда
социальное, в том числе и экономическое неравенство «зашкаливает»,
ситуация неизбежно находит свое отражение в нарастании социальноимитационных процессов.
Многим людям все меньше нравится то общество, в котором они живут.
Появляется чувство одиночества, заброшенности, ненужности, которые те
или иные социальные силы пытаются заместить имитацией какой-то
активности, какими-то имитациями бурной «деятельности», которые еще
больше раздражают людей. Это, конечно не означает «не нравится, уезжай»,
это означает лишь то, что, разуверившись в своем обществе, в своей стране,
в ее руководстве, в своем социально-экономическом положении, в
возможностях какого-то роста и развития, человек стремится это общество
либо изменить, либо имитировать свою лояльность, свой патриотизм, свой
профессионализм, свою деятельность, а, в конечном счете, и свою жизнь.
«Проявления имитации сегодня наблюдаются в политике, в экономике, в
государственном и муниципальном управлении, в науке, философии и
образовании, в повседневной жизни, в процессах обеспечения социальной
идентичности и социально-ролевого взаимодействия людей, а также во
многих других сфера» [4, с. 95].
Собственно говоря, имитация стала наиболее характерной чертой
новой социальной реальности именно потому. что она, в определенном
смысле эту новую реальность и породила, что она сама и есть эта новая
реальность … Но разве до ее возникновения не было социальноимитационных процессов в обществе. Разве «советизм», о котором когда-то
писал А. А. Зиновьев, не был той самой имитацией, которая теперь
42
принимает формы новые формы: либерализма, обскурантизма, пофигизма,
ура-патриотизма, «здорового консерватизма» и т. д.? Или на Западе, разве
т. н. индикативное планирование не превращается в прямой захват чужого
бизнеса, выкручивание рук, судебные преследования под надуманными
предлогами? Разве здесь не прослеживается определенная историческая
преемственность и даже закономерность в развитии социальноимитационных процессов? Ее нельзя не увидеть.
Ведь когда-то испанские конкистадоры вторглись в Америку и обманом
захватили богатства ацтеков, а португальцы точно также – богатства инков,
отправив на костер десятки тысяч «нехристиан». Разве английские
колониалисты не привязывали сипаев в Индии к жерлам своих пушек и не
разносили их тела в клочья ради захвата их богатств? Разве не заявляли они
о том. что несут цивилизацию и культуры в страны, населенные дикарями и
варварами? Разве германские фашисты, как некогда их предшественники –
рыцари Ливонского (Тевтонского) ордена на захватывали земли восточных
славян, и не уничтожали коренное население» за ненадобностью»? Все это
было, все это повторялось, все это имитация, поскольку никакой
цивилизации и культуры колониалисты, конкистадоры, немецкие рыцари и
германские фашисты никому с собой не несли.
Поэтому, мало признать существование в данный момент «общества –
имитации», «личности – имитации», необходимо выяснить их причины и
основные векторы развития в исторической ретроспективе и исторической
перспективе. Есть мнение, согласно которому, «в новых социальных и
политических условиях ресурсами субъектов имитации становятся: «вектор
силы», властные и статусные полномочия, «административный ресурс»;
манипулятивные социальные технологии; средства идеологической
индокринации» [6, с. 292]. Но разве эти ресурсы не использовались прежде?
Конечно использовались.
Следовательно, складывается определенная историческая картина:
имитация была и в далеком прошлом, и в недавнем прошлом, и в
современных условиях– это факт. Ресурсы субъектов имитации также
практически всегда были одни и те же, за редкими незначительными
исключениями. Что это означает? Это означает, что у тех или иных
индивидов исторически всегда существовала и возможность, и мотив, и
средства для … преступлений (религиозные расправы, холокост, геноцид,
расовая сегрегация, апартеид и др.). Имитация – это далеко не безобидное
явление, это часто еще и преступление, с тем лишь отличием от обычного
преступления,
что
имитация
–
преступление
узаконенное,
непредусмотренное законом. А известна истина: «что не запрещено, то
разрешено». За имитацию как таковую не судят, судят за мошенничество,
могут осудить лицемерие, могут даже изгнать из коллектива или из страны
43
за имитацию патриотизма и реальное отсутствие оного. Но за имитацию, как
таковую, не судят потому, что имитацией занимаются если не все (это –
«белые вороны»), то большая часть людей. А большинство исторически
всегда право. Но правдой является то, что, имитируя политическую
лояльность, экономическую активность, культурную идентичность или
экологическую защиту, люди мало что делают, а по большей части ничего не
делают на самом деле. И примеров этому – сотни тысяч и даже миллионы.
Они встречаются на каждом рабочем месте, почти в каждой семье, на
каждом предприятии, в каждой организации.
Изменился в настоящее время только общий характер имитации: если
раньше у нас была советская экономика и тоталитарный строй, то теперь
экономика стала рыночной, а строй – авторитарным. Если раньше у нас
тунеядство наказывалось, то теперь нет необходимости имитировать
занятость, если есть средства для безбедной жизни. Если раньше у нас
внебрачные связи порицались, то теперь они стали в порядке вещей.
В аксиологической бифуркации, охватившей современное общество,
происходит имитация образцов совершенства, что делает людей чуждыми
своей собственной природе. Разница лишь в том, что Д. Локк видел
опасность имитации в возможности притворства, а Ж. Ж. Руссо – в забвении
собственной природы [7, с. 22]. То, что современный человек, особенно
человек западного общества, свою собственную природу постепенно
утрачивает, показывает рост нетрадиционной сексуальной ориентации,
практика смены пола и т. д. то, что общество постепенно утрачивает свою
социальную природу свидетельствует рост социального отчуждения,
одиночества, разобщенности и чувства заброшенности среди людей. Но
даже не это главное. Главное – это то, что отчуждение объявляется
сомнительным из-за того, что все оказываются отчужденными друг от друга,
искусственными, фальшивыми.
Когда-то Г. Маркузе писал: «Я уже высказал ту мысль, что понятия
отчуждения делается сомнительным, когда индивиды отождествляют себя
со способом бытия, им навязываемым, и в нем находят пути своего развития
и удовлетворения». И далее отделает вывод о том, что такое отчуждение –
это тоже отчуждение: «И это отчуждение – не иллюзия, а действительность,
которая, однако, ведет к новым ступеням отчуждения» [8, с. 15].
Каждая новая ступень социального и духовного отчуждения между
людьми связана с развитием социально-имитационных процессов.
Собственно говоря, это «Perpetuus motus machina» или «Perpetuum Mobile»
и – вечный двигатель: растущее социальное и духовное отчуждение
порождает социально-имитационные процессы, а они, в свою очередь,
вновь запускают социальное отчуждение на новой ступени развития
общества.
44
Осознавая, что феномен имитации исторически сопутствовал
человеческому существованию, зададимся вопросом, является и он
исключительным свойством человека ил присущ природе в целом.
Естественно, что имитацию осуществляют многие, если не все живые
организмы. В той или иной форме она присуща природе в целом. Но есть и
одно серьезное исключение, о котором стоит помнить: имитация человека –
это не обезьянничание, не кривляние с целью подражания чему-то или комуто, а это осмысленный процесс обмана, который часто выдается за поиск
образцов совершенства., за стремление к Абсолюту, за мимесис,
оправдываемый эстетикой искусства. Но если искусство отражает жизнь и
имитирует ее естественно, открыто, публично, не претендуя на истину
своего отражения, стремление возвысить представление о жизни, о
подлинности бытия, то социальная и духовная имитация – это, наоборот,
мимикрия, стремление стать незаметным, слиться с социальной средой, не
вызывать по отношению к субъекту мимикрии никакого раздражения,
сохранить свою индивидуальность в видимом коконе личины. Так,
имитация строгости может быть представлена как альтернатива избыточной
доброты, хотя на самом деле это альтернатива мнимая [9]. Точно также и
имитация общества может быть представлена как его реформирование, но,
на самом деле, таковым не быть. Воспроизводство одних и тех же схем и
сценариев поведения под флагами обновления, реформирования, мнимой
оптимизации, «необходимых» перемен может оказаться скрытым
искусными имитаторами за социальной демагогией, «потемкинскими
деревнями» и другими «очевидными примерами» успешного развития.
Общество может быть оформлено и даже должно быть оформлено
законодательно, поскольку именно законы являются той его основой,
которая соединяет людей в организованный социум, превращает толпу в
общество. Но, как точно заметил французский драматург А. Декурсель,
«законодательство есть легкое средство уничтожить отдельную личность во
имя общества» [10]. Вероятно. Поэтому личность воспринимает закон,
который предлагает ей государство во имя сохранения общества не просто с
опасением, что она будет ущемлена в своих законных правах, но даже
враждебно. Если же говорить об индивидууме, то его отношение к закону
еще более враждебное, почти агрессивное. Приучение его к закону
напоминает дрессировку животного, которая может проходить с разным
успехом потому. что в одних случаях животное воспринимает ее как насилие
над собой, а в других случаях как игру, и никак иначе. Но если дрессировщих
освоит игровой вариант приобщения индивидуума к закону без чего
общество состояться не может, то и здесь могут быть разные варианты: игру
можно выиграть, а можно проиграть. Но, как это не парадоксально звучит, в
конечном счете, если общество формировалось в процессе игры, то это
45
общество игры, т. е. имитация реальности, искажение подлинника, которых
никто, похоже, не видел. Иллюзия того, что мы живем в обществе, основана
на действии законов и наших представлениях о том. что в результате этого
вышло. Характерно, что бывшая премьер-министр Великобритании
М. Тэтчер, которая запомнилась как «железная леди», заявляла: «Такой
вещи, как общество, не существует. Есть отдельные мужчины, отдельные
женщины, и есть семьи» [10]. Соответственно, этот посыл был услышан
сторонниками неолиберализма и вошел в качестве нормы в закон об
образовании 1988 г. С тех пор в английских школах считается, что их
«задачей является не столько обеспечение общественных нужд, сколько
реализация потенциала каждого ученика». Попытки отдельных авторов
дезавуировать данное утверждение тем, что имелось в виду нечто иное, что
это утверждение было произнесено не в качестве программной речи, а в
интервью для глянцевых журналов и т. д. – это интерпретация, т.е. одна из
форм имитации. Для коррекции приведем мнение А. Шопенгауэра:
«Общительность людей основана не на любви к обществу, а на страхе перед
одиночеством». И еще: «Чем дольше общество отдаляется от правд, тем
больше оно ненавидит тех, кто ее говорит».
Так может быть, дело именно в этом, в том, что надо «жить по совести,
а не по лжи» (Л. Н. Толстой) и тогда, возможно, появится то, что называется
обществом. А той социальной среде, в которой люди живут сейчас, не пора
ли подобрать более соответствующее название – социальная среда, она и
есть социальная среда. Современное общество после распада единой
страны, разрушения межличностных и этнических коммуникаций,
обворованное и обнищавшее в конце ХХ в., сегодня находится в процессе
собственного сосредоточения. Как точно подметил в свое время Президент
В. П. Путин, а до него еще и выдающийся российский дипломат, князь
А. Горчаков «Россия сосредотачивается». И не надо называть поданную к
сараю телегу – каретой у дворца, а нынешний социум – обществом,
преждевременно. Когда сосредоточимся, станем действительно едиными и
сплотимся в нашей совместной солидарности – тогда и станет настоящим
обществом.
Литература
1. Хьелл Л., Зиглер Д. Теории личности. СПб.: Питер, 2022. 608 с.
2. Лосский Н. О. Условия абсолютного добра. М.: ГИПЛ, 1991. 368 с.
3. Дьюи Дж. Реконструкция в философии. Проблемы человека. М.:
Республика, 2003. 494 с.
4. Закирова Т. В. Социальная имитация как системообразующий
признак современного российского общества // Интеллект. Инновации.
Инвестиции. 2016. № 3. С. 92 – 95.
46
5. Леонтьев М. В. Идеология суверенитета: от имитации к подлинности.
М.: Книжный мир, 2014. 320 с.
6. Шалютина Т. А. Феномен имитации в советской социальной
реальности // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия:
Регионоведение: философия, история, социология, юриспруденция,
политология, культурология. 2012. № 1. С. 291 – 296.
7. Пронькин В. Н. Имитация в философии образования Нового времени
// Вестник РХГА. 2016. № 1. С. 20 – 27.
8. Маркузе Г. Одномерный человек. М.: RTFL-book, 1994. 368 с.
9. Уилсон М. Имитация строгости. Альтернативная история
аналитической философии. М.: Канон+, 2024. 464 с.
10. Цитаты известных людей. – [Электронный ресурс]. – Режим
доступа: https://ru.citaty.net/tsitaty/650396-margaret-tetcher-takoi-veshchi-kakobshchestvo-ne-sushchestvuet-est-otde/
47
Глава III.
Имитации равенства и власти
Многим известна фраза из стихотворения А. С. Пушкина «Моцарт и
Сальери»: «Нет правды на земле, но нет ее и выше». Эти слова произносит
Сальери, соперник, завистник и отравитель великого композитора. Правда,
историки все еще спорят о том. убивал ли Сальери Моцарта, но для человека
того рода, каким Сальери обрисовал великий российский поэт, это заявление
было «так ясно, как простая гамма».
Правда – это истина, оригинал, подлинник. Стихотворение А. С.
Пушкина – это поэтическая имитация исторической реальности, имитация
художественная, не претендующая на полную историческую достоверность,
имитация романтическая, но от этого не менее изящная. Мы благодарны
великим художникам, писателям, композиторам, поэтам за такие
художественные имитации, которые будоражат наше сознание, помогают
нам мечтать, сопереживать, делают нашу жизнь более касочной,
эмоциональной, «позволяют нам грезить», как когда-то писал известный
французский философ Гастон Башляр.
Антиподом таких художественных имитаций, которые сами
оказываются подлинниками – шедеврами искусства, являются осознанный
обман и преднамеренная фальсификация. Попробуем разобраться с
«правдой» и «имитацией» в отношении таких ключевых атрибутов
общества и личности как равенство и власть. Тем более, что многие
полагают, что от рождения все люди равны между собой. Этот тезис
появился в эпоху Возрождения, когда формировался и развивался
гуманистический взгляд на мир, а позднее он даже вошел в Декларацию
прав человека и гражданина, принятую Генеральной Ассамблеей ООН 10
декабря 1948 г. Однако, есть и другой взгляд, а именно взгляд христианской
(католической) церкви, согласно которому все люди неравны от рождения.
Этот взгляд основан на тех положениях Св. Писания, к в которых говорится
о том. что рабы должны служить своих хозяевам. Правда, церковь учит, что
все равны перед Богом, но эта мантра все-таки допускает, что кто-то может
быть «немного равнее», например, «первосвященник» или «настоятель».
Вся церковная иерархия – подтверждает неравенство даже среди
священников перед Богом, не то, чтобы прихожан. В любом католическом
храме
можно
обнаружить
специальные
роскошные
пределы
аристократических семей, огражденные от общего пространства
изысканными оградами, где они индивидуально, а не сообща возносили
молитву Господу. Но если церковь устроена по промыслу Божьему, то и
общество устроено аналогично. Если общество и есть, то в нем непременно
48
есть начальник и подчиненные, охотники и жертвы, пастухи и стадо и т. д.
«Мир иерархичен (Н. Бердяев).
Однако идея равенства почему-то считается едва ли не аксиомой в
современной науке. То, что это идеал, к которому стоит стремиться, –
возможно, хотя если идеал – утопия, то и стремиться незачем. Все равно не
достичь. Но то, что это аксиома – увольте. Это очередная имитация того, что
либо есть, либо нет. А тем самым, эта имитация имитации, это сложная,
вторичная, третичная «имитация – миф».
Считается, что существует, по крайней мере, три серьезных причины,
по которым неравенство невозможно. Первая причина связана с тем, что в
момент самого рождения мы появляется на свет с разной генетикой, которая
опосредует наши физиологические различия. Эти различия могут быть
устранены, но есть и такие. С которыми люди живут всю свою жизнь и
которые не поддаются излечению. Вторая причина связана с разным
воспитанием людей, различиями той социальной среде, в которую они
попадают с момента рождения и в которой происходит процесс
превращения индивида в личность или «личность – имитацию». Третья
причина связана с тем, что в разных людей разная воля, у одних эта воля
«железная», у других ее может вовсе не быть. Воля как представление»
(А. Шопенгауэр), – это представление о воле, а не она сама.
Наши представления о воле настолько порой размыты, что, пытаясь ее
сформировать, воспитать в себе, одни люди уходят в крайность,
воспитывают в себе жестокость, черствость, цинизм, лицемерие, а другие
просто полагаются на судьбу, на случай, на фортуну, не невидимую руку
Божественного Провидения. В этом, втором случае говорят о смирении,
долготерпении и т. д. «Бог терпел и нам велел». Или: «Смирись, гордый
человек, и прежде всего сломи свою гордость» (А. С. Пушкин). Правда
гордыня. Которую христиане толкуют как один из смертных грехов, и
гордость, которая является радостью за достигнутые результаты, душевной
оплатой за свои дела, – это все-таки разные вещи. Усмирять необходимо
гордыню, а не гордость, тем более гордость за человека. гордость за страну.
Итак, зададимся вопросом о том. что такое современное, реальное,
видимое и ощущаемое «равенство» и существовало ли когда-нибудь или
существует сейчас «неравенство». Обратимся сначала к известному
современному исследователю данной проблемы французскому экономисту
Т. Пикетти. Вот что он пишет в своей известной книге «Краткая история
равенства»: «Долгосрочная перспектива стремления к равенству наметилась
в конце ХVIII века, хотя масштабы этого явления на тот момент были весьма
незначительны» [1, с. 9]. Далее: «В конце ХVIII века в мире родилось
движение за равенство, существующее и по сей день» [1, с. 21]. И, наконец,
оценка: «Прогресс человечества существует на самом деле … Но каким бы
49
ни был этот скачок вперед, границы неравенства ему удалось отодвинуть
лишь на самую малость» [1, с. 32 – 33].
Порой некоторым современникам представляется, что в нашей стране
в советское время все-таки было равенство. Это – незнание вопроса.
Обратимся к И. А. Бунину, который писал: «Была Россия, был великий,
ломившийся от всякого скарба дом, населенный могучим семейством,
созданный благословенными трудами многих и многих поколений,
освященный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем,
что называется культом и культурой. Что же с ним сделали? Заплатили
за свержение домоправителя полным разгромом буквально всего дома
и неслыханным братоубийством, всем тем кошмарно-кровавым балаганом,
чудовищные последствия которого неисчислимы… Планетарный же злодей,
осененный знаменем с издевательским призывом к свободе, братству,
равенству, высоко сидел на шее русского «дикаря» и призывал в грязь
топтать совесть, стыд, любовь, милосердие… Выродок, нравственный идиот
от рождения, Ленин явил миру как раз в разгар своей деятельности нечто
чудовищное, потрясающее, он разорил величайшую в мире страну и убил
миллионы людей, а среди бела дня спорят: благодетель он человечества
или нет?» [2].
Вот такие дела с равенством в нашей стране, написано от сердца и с
болью. Именно боль зарождается в сердце. Когда знакомишься с научными
проектами о равенстве или утверждениями о том, что оно существует.
Всякое такое суждение, всякая его теоретическая модель будь то социальные
утопии или стратегические программы развития – это одна сплошная
имитация равенства. Пользуясь известным афоризмом Г. Х. Андерсена,
можно сказать, что пусть даже «всем дано поровну, только считаем мы поразному».
Еще Платон и Аристотель выделяли два вида равенства: относительное
и общее. Принцип вознаграждения по труду, по его результатам
предполагает относительное равенство (или относительное неравенство),
поскольку трудоспособность (способность к труду) у разных людей разная.
Принцип уравнительного распределения благ (принцип эквивалентного
обмена) предполагает, что равенство должно быть абсолютным: все для всех
обменивается поровну, иное – обман, неравенство Конфликт между этими
двумя принципами равенства пронизывает всю историю человечества,
начиная с того времени, когда они были сформулированы. Сегодня в начале
ХХI в. мы видим, что неравенство не только существует, оно, вопреки
мнению Т. Пикетти, даже усугубляется: в мире растут нищета, бесправие,
возникла реальная угроза глобального голода. Страны так называемого
«золотого миллиарда», выкачав в ХVIII – ХIХ вв. из других стран – своих
колоний человеческие и материальные ресурсы и растранжирив их, вновь
50
хотят переделить мир, вновь ведут дело к неоколониализму. Задумка была
хорошей. Но порочной. Хорошей внешне, порочной с практической
стороны. Придумали концепт мультикультурализма. Решили запустить в
благополучные страны Западной Европы трудовых мигрантов с Африки,
Ближнего Востока, создать рынок новой очень дешевой, почти даровой
рабочей силы из числа мигрантов. Это позволяло, как казалось инициаторам
мультикультурализма, высвободить свою рабочую силу, направить ее на
более престижные и востребованные направления (здравоохранение,
образование, инженерное дело, наука и т. д.) и при этом не платить высокую
цену за тяжелый, физический, рутинный труд мигрантам. Ну чем не рывок
из тьмы неравенства в царство равенства? Правда для европейцев. Не для
мигрантов. И тем не менее … Только все оказалось намного прозаичнее.
Новых рабочих мест в названных сферах европейской экономики
волшебным образом не появилось, ведь это сферы затратные, дотационные,
социальные, и частный бизнес не спешил туда вкладываться. А
государственное финансирование в значительной части пошло на
содержание новых мигрантов, на предоставление им социальных пособий и
т. д. Мигранты не спешили трудоустраиваться, на предоставленные им
пособия и бесплатное жилье можно было жить в Европе намного
комфортнее чем на родине. А вот свои рабочие стали терять работу и
заработок. Свои фермеры стали терять свои доходы из-за санкционной
политики, роста цен и падения потребления на внутреннем рынке.
Так
оно и вышло «Боливар не выдержал двоих». Задуманное европейской
политической элитой общее равенство возможностей» и для своих, и для
мигрантов оказалось пустышкой, приведшей европейские страны на порог
реального системного кризиса.
Что касается благодарности, то от мигрантов европейским властям
достались одни хлопоты: как усмирить хулиганов, как примирить местное и
пришлое население, как приучить к тому. Что ничего не дается бесплатно,
за «просто так» … Как тут не вспомнить известные слова Платона о том, что
«рабы никогда не станут друзьями господ, так же как люди никчемные не
станут друзьями людей порядочных, хотя бы они и занимали равные по
почету должности. Ибо для неравных равное стало бы неравным, если бы
не соблюдалась надлежащая мера. По обеим этим причинам государства
наполняются усобицами» [3].
Неравенство
представляет
собой
видоизмененную
форму
естественного отбора в природу: сильнейший выигрывает, слабый –
проигрывает. Не впадая в социал-дарвинизм, следует заметить, что
социальное неравенство вовсе не обусловлено ограниченностью средств к
существованию, как когда-то утверждал Т. Мальтус. Человечество давно с
помощью науки достигло такого уровня производства и производительности
51
труда, при котором воспроизводство природных ресурсов и, конкретно,
средств, необходимых для существования человека. осуществляется гораздо
быстрее, чем прежде. Но понятно, что если посадить в один ряд девять
беременных женщин, то они не родят младенца через месяц. Собирать
ресурсы вместе, концентрировать капиталы и производство можно сколько
угодно, но, во-первых, есть пределы экономическому росту, которые
ограничиваются онтологическим пространством самого человека; а, вовторых, сам человек не готов к пересмотру своих неадекватных
потребностей и умеренности в производстве и потреблении. Алчность – его
вторая натура. «Взалкал отец Федор».
Но стоит обратить внимание вот на что. Создаваемое благодаря науке и
модернизации современного производства изобилие – это вовсе не условие
равенства. Это его имитация. Формально, накопленные в мире ресурсы и
богатства могут, казалось бы, (это подтверждается математическими и
статистическими расчетами) обеспечить безбедное существование каждого
из семи миллиардов жителей земли. Но, в реальности, это всего лишь
имитация самой возможности всеобщего социального равенства, потому что
у каждого человека существует свой конкретный уровень потребностей и,
соответственно, уровень потребление. И если даже перераспределить все
мировые ресурсы и богатства поровну между всеми жителями планеты,
всеобщего равенства не наступит, поскольку потребности и интересы
останутся неравными. Но, самое главное, для этого не хватает реальной
власти. Государственная власть ориентирована на собственное
благополучие, порой даже не заботясь реально о собственном народе, либо
заботясь настолько лениво и недостаточно, что ничего путного из этого не
получается. Если посмотреть на динамику доходов россиян, то реальные
доходы населения за последние несколько лет только падают, а их
индексирование не соответствует темпам реальной инфляции. Статистика
имитирует более позитивную ситуацию, но статистике подавляющее часть
населения страны давно уже не верит, зато верит в ее ангажированность
официальными органами власти. Общественная независимая власть
практически отсутствует или крайне слаба, а система социального
партнерства не работает или работает с большими сбоями и не дает того
результата – полного согласования интересов между государством, трудом и
капиталом, - на который она изначально была нацелена. Персональная
власть должностными лицами, по большому счету, реализуется крайне
неэффективно и чаще всего имитируются. Снизу» «наверх» идут бравые
отчеты, оптимистические реляции, а масштабы лесных пожаров,
наводнений, иных чрезвычайных ситуаций только от года к году растут.
Насыпают вал глины без всякой опалубки и арматуры, и называют это
дамбой. А потом искренне сочувствуют своим согражданам в том, что эту
52
«дамбу» прорвало. Не проводят регулярную санацию леса, не убирают
сухостой, который загорается от «эффекта линзы», а потом борются с
бедствием, расходуя народные (точнее, бюджетные) деньги. Масштабы
непрофессионализма, безответственности, разгильдяйства таковы, что
власть тоже оказывается имитацией. Не используя ее полностью или
используя не по назначению, субъекты властных отношений имитирую
деятельность.
Рассуждая об имитации государственной власти, К. Телин отмечает, что
грамотные и ответственные управленцы в системе государственного
управления все чаще замещаются «хищниками», а государственная власть
не усиливается не укрепляется, а только расширяется, бюрократизируется:
«Между тем государства – вернее будет говорить о конкретных
политических режимах, нежели обо всей государственной системе в целом,
способной на известную гибкость, – нередко стремятся создать не столько
сильное («силовое») государство, сколько его имитацию. Инструментами
для этого могут стать отдельные решения репрессивного характера,
призванные продемонстрировать возвращение порядка»; резкая кадровая
политика в отношении правительства или региональных руководителей,
ориентированная на «выстраивание вертикали» или «закрепление
авторитета», а также «электоральные, экономические и иные решения,
призванные не столько сделать государство более «состоятельным», сколько
ослабить любых его потенциальных противников» [4, с. 44]. При этом автор
ссылается на тип «государства – хищника», показанный в работах Д. Норта
и П. Эванса и повествует о том, что такие государства как правило
приватизированы костяком национальной элиты и используется в целях
изъятия общественных ресурсов. Но все перечисленные автором
инструменты формирования «государства – хищника» существовали в
истории издавна. Репрессивный характер носило древнеримское
государство эпохи Суллы, который расправлялся со своими противниками
посредством рескрипций. Репрессивной была якобинская диктатура во
Франции, отправившая на гильотину тысячи граждан. Что касается
«резкой» государственной политики, то и ее примеров в истории более чем
достаточно. Турецкий султан Сулейман Великолепный в ХVI в. приказал
задушить собственного главного визиря. Эту историю многие россияне
могли увидеть в сериале «Великолепный век». Английский король Генрих
VIII казнил собственного лорд-канцлера Т. Мора. Так что и в этом нет ничего
нового.
При этом следует подчеркнуть, что не важно, какое государство
осуществляет свою власть, «классовое», «социальное», «демократическое»,
«олигархическое», «государство – хищник» и т. д. В контексте исследования
проблемы имитации важно, как оно это делает и что из этого получается.
53
Государство – имитация, это «полое государство» или «пустое государство»,
которое не в состоянии выполнять собственные функции. Это, в конце
концов, слабое государство, которое быстро рушится при первом же
внешнем толчке. Эпоха русской Смуты наглядно показала, как достаточно
было появиться одному самозванцу, чтобы русское государство погрузилось
в трясину и стало жертвой польских интервентов. При этом, «полое
государство» (термин К. Телина) «может быть в достаточной степени
обеспечено ресурсами, чтобы создавать видимость внутреннего порядка и
имитировать целостность и стабильность» [4, с. 45]. Для такой имитации
видимой состоятельности государства и государственной власти автор
предлагает термин «пастиш» (от итал. pastiche – смесь, паштет). Автор
оптимистично заявляет о том, что «в ряде случаев для имитации отсутствует
как раз объективная необходимость – кейсы вполне развитых стран, таких
как Венгрия или Россия, демонстрируют это достаточно красноречиво» [4,
с. 46]. О каких конкретных кейсах идет речь – неясно. Если о тех, которые
была нами названы ранее. То здесь нет никакого оптимизма. Уровень
коррупции, бюрократизма, «хищничества» многих государственных
чиновников, социальное отчуждение в современном обществе, рост
неравенства, преступности, все это и многое другое заставляет задуматься
над ситуацией. А оценка К. Телина – это скорее реверанс в сторону власти и
читателей, который, вероятнее всего, имеет целью придать всем нам больше
оптимизма. Но в России «пессимист – это информированный оптимист», и
наоборот, «Оптимист – это неинформированный пессимист». Из этого
следует, что имитатором является именно оптимист. Имитировать
оптимизм, веру в будущее, способность преодолеть любые трудности, – все
это прекраснодушие разбивается вдребезги, кога видишь результаты
государственной политики. И в этом отношении моно говорить лишь о том,
что Россия в большей степени проводит осмотрительную, осторожную,
взвешенную политику чем страны коллективного Запада, обалдевшие в
своем стремлении уничтожить русский мир и обеспечить свое господство
на планете. Обеспечивая продовольственную безопасность или решая
экологические проблемы, выстраивая свою внутреннюю и внешнюю
политику, Россия постоянно сталкивается с попытками и практическими
компаниями по ее имитации со стороны того самого «костяка»
национальной элиты, которая пытается, а в некоторых случаях и успешно,
приватизировать российское государство и подменить его имитацией. Так
было в период правления Б. Н. Ельцина, когда вопросами хозяйственной и
отчасти политической жизни страны занималась Семибанкирщина. Так
было, когда региональные лидеры брали «столько суверенитета, сколько
нужно, и строили планы по созданию Поволжской республики, Уральской
республики, Сибирской республики, Дальневосточной республики…. Все
54
это было и было совсем недавно. И сегодня попытки имитировать
государственную власть и само государство, подчинить его каким-то
клановы интересам, сорвать реализацию национальных проектов и
стратегически программ со стороны представителей политической элиты
также имеют место быть.
При этом полностью следует согласится с выводом К. Телина о том, что
«можно довольно долго отстаивать «внутренний суверенитет»
государственных структур даже
от собственного населения, но в
долгосрочной перспективе такие решения перестанут быть выгодными:
отстранение потенциальных участников от обсуждения общественных
проблем, деполитизация последних и несовершенство механизмов обратной
связи приводит к тому, что под угрозой оказывается как техническая
эффективность использования общественных ресурсов, так и результативность деятельности государства» [4, с. 46].
Порой государственная власть сама себя имитирует, когда принимает
решения, подтачивающие ее состоятельность. Приведем несколько
примеров. Отказ французского государства поддерживать все конфессии, а
не только католиков, привело к Варфоломеевской ночи (1572) и бегству
гугенотов из страны, что привело к упадку ее экономику, а вскоре и к смене
правящей династии. Отказ ханского государства в поддержке греческого
населения на Крымском полуострове (а именно греческое население
активно занималось ремеслами, хозяйством. Промыслами, торговлей)
привело к его массовому переселению в Российскую империю при
Екатерине II (1778) и последующему ослаблению и прекращению самого
существования Крымского ханства (1783). Отделение, в соответствии с
декретом советского правительства (1918) русской православной церкви от
государства и их взаимное противостояние друг другу ослабило Советскую
власть, лишив ее поддержки верующих.
Во всех этих случаях причиной ослабления и имитации
государственной власти был отказ со стороны государства от тех или
иных ценностных оснований и социальных институтов. Для анализа
определимся с тем, что под институцией мы будем понимать
ценности. Поскольку ценности бывают различные, то и институции
также оказываются различными. Наряду с положительными
институциями встречаются и отрицательные институции. Но важно,
что в основе развития общества особую роль выполняют не просто
положительные, а абсолютные (высшие) ценности человеческого
бытия. Благодаря им проблема добра и зла решается в пользу добра, а
общество развивается не по регрессивной, а по прогрессивной
траектории.
55
Очевидно, что не все ценности являются общественными
нормами. Ценность как таковая может быть рассмотрена в личностном
и общественном аспекте. Поскольку далеко не все личностные
ценности оказываются общественной нормой, то становится
очевидным определенное несоответствие между ценностями и
нормами. Они соотносятся между собой как частное и общее. Под
общей (общественной) нормой мы будем понимать «институты», т.е.
некие обстоятельств общественное признание и распространение.
Наряду
с
этими
общими
категориями
современной
институциональной теории следует отметить, что под институтами
часто подразумеваются только и совершенно необоснованно права
граждан (право на собственность, на свободу, на получение
информации и т.д.) Необоснованность сведения понятия «институция»
к понятию «право» связана с тем, что многие ценности (институции)
не оформлены правом и подкрепляются только традициями, обычаями.
Тем самым они являются неформальными институциями.
С другой стороны, западный подход к институционализму
абсолютно не адекватен российским реалиям. Вот что пишет Д. Норт:
«Обман, мошенничество, оппортунизм – все эти проблемы
современной индустриальной организации – встречаются редко или
вообще отсутствуют потому, что такое поведение невыгодно» [5, с. 77].
Д. Норт никогда не жил в России. В противном случае он столкнулся с
прямо противоположным тому, о чем пишет.
Там, где у европейца уважение к праву, у россиян –
пренебрежение им. Почему, вопрос другой. Может потому, что «рыба
гниет с головы», что само государство в истории страны часто это
право попирало. Чего же тогда требовать уважения к нему со стороны
граждан? Да и на Западе право – это не общепринятая норма, а скорее
установленная «верхами» инструкция для социальных «низов».
Правонарушений в европейских странах и в США более чем
достаточно.
Поэтому крайне важно определиться с тем, что институция – это
не просто право, а общепринятая и, следовательно, соблюдаемая
(актуальная) норма (ценность). А что касается правовой интерпретации
институций, то права часто более чем размыты и неопределенны.
«Последствия неопределенности прав собственности видны из
сравнения производства в третьем мире и передовых странах» [6, с. 17].
Попытки решить эту проблему посредством насильственного экспорта
демократии (как, например, это происходит в арабских странах)
56
заканчиваются «медным тазом». Причина – несоответствие
традиционных ценностей импортируемым ценностям-институциям.
Разрушить традиционные ценности сложнее, проще свалить неудачу на
сами арабские народы. Братья-мусульмане (консерваторы) этим только
воспользуются.
Но ясно одно: «Институциональное поле влияет на
трансформационные (через технологию) и трансакционные (через
непосредственную связь с институтами) издержки» [6, с. 17 – 18]. А
это ведет к инфляции издержек, падению конкурентоспособности
национальных экономик, ухудшению условий жизни народов и прочим
негативным последствиям. В этом «институциональном поле» имеются
как благоприятствующие, так и тормозящие развитие институты [5, с.
88].
Сегодня либерально настроенные российские экономисты и
социологи утверждают, что достаточно создать институты
гражданского общества, и будет полный «хэппи энд». Например, когда
речь идет об институтах гражданского контроля. Различают ряд
функций таких институтов: правоприменительную, правотворческую,
организационную, правозащитную, контролирующую и карательную
[7, с. 33.]. Но важно подчеркнуть следующее. Никакие социальные
институты, даже относящиеся к разряду гражданского контроля, не
будут эффективными «по определению» до тех пор, пока не будут
«работать» институции (ценности). Прежде всего, общепризнанные
(нормативные) традиционные ценности. В этой связи негативное
отношение к традиции, традиционалистскому обществу как к чему-то
косному, старому, отжившему отражают лишь узость мышления
авторов таких выводов. До тех пор, пока ценности не превратятся в
нормы (общепринятые и соблюдаемые людьми правила), до тех пор
сами институты будут пятым колесом в телеге. Объясняется это
просто: субъективно ценности проявляются через зависимость
суждений одного от мнения других, в наличии вкусов и предпочтений
индивидов, в направленности их поступков, в возможности выбора и
т.д. Если все это игнорировать, то институциональная теория
оказывается пустой фразой, не имеющей ничего общего с
действительностью.
И последнее. В западной институциональной теории много не
только упрощений или отвлеченных суждений, надуманного и
дискуссионного, но и просто ошибочного. Вот пара примеров. Д. Норт
полагает, например, что «чем выше неопределенность, с которой
57
сталкивается покупатель, тем ниже ценность имущества» [6]. Однако
мы видим, что в условиях высоких рисков и неопределенности люди
охотно вкладываются в приобретение недвижимости, золота,
предметов антиквариата и другого имущества. Что это? Неточный
перевод Д. Норта? Или ошибочное суждение одного из «столпов»
современного западного институционализма? Или вот еще один его
«перл»: «Мы не можем обойтись без государства, но и не можем
сосуществовать с ним» [7]. А что же тогда мы все делаем? Разве мы
ежедневно воюем с государством? Как говорится, данное суждение ни
что иное как «сапоги всмятку».
Крайне расплывчатым остается само понятие «институт».
Согласно мнению У. Самюэльса, Д. Стенфолда и Д. Ходжонса,
«институт – это ключевой элемент любой экономической системы» [8].
Но что означает «ключевой элемент», каковы его критерии? Об этом в
современной институциональной теории практически ничего не
говорится. Поэтому словарные сентенции о том, что «смысл
институционального подхода состоит в том, чтобы не ограничиваться
анализом экономических категорий и процессов в чистом виде, а
включать в анализ институты, учитывать внеэкономические факторы»
[9], с одной стороны, выглядят вроде бы абсолютно верными, а, с
другой стороны, «отсылают нас от Понтия к Пилату».
Поэтому необходимо преодолеть схоластический характер
современной институциональной теории, как в части экономики, так и в
отношении политики и культуры. А для этого необходимо не
абстрагирование, не отвлечение от национальных особенностей, а их учет и
анализ в процессе разработки современной институциональной теории.
В связи с этой задачей представляется в общем прогрессивной
попытка развести понятия «институт» и «институция» как форму и
сущность нормативных ценностей конкретного социума-этноса. При
этом продуктивной является и выделение разных уровней таких
институций и институтов: микроуровень [9] и макроуровень [6, с. 17 –
18]. Аналогично этому и ценности анализируются большинством
исследователей сегодня на уровне общества в целом (общественные
ценности) и на уровне личности (личностные ценности). В последние
годы появился ряд публикаций касательно институционального
подхода в управлении [8; 11; 12], что свидетельствует об актуальности
вопроса разработки самих названных категорий.
Таким образом, имитация государственной власти в первую очередь
обусловлена разрушением и деформацией ценностных ее оснований.
58
Институции как ценности, ставшие нормой необходимо последовательно
соблюдать и отстаивать в своей политике. В ином случае власть оказывается
рыхлой и постепенно превращается в свою противоположность – анархию,
самоуправство, фронду, некое подобие власти, которую В. И Ленин в своей
работе «Об улучшении госаппарата и о борьбе с бюрократизмом и
волокитой» характеризовал следующим образом: «Ведомства – говно,
декреты – говно» [13, с. 369].
Литература
1. Пикетти Т. Краткая история равенства. М.: АСТ, 2023. 384 с.
2. Иван Алексеевич Бунин. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
Источник:
https://ru.citaty.net/tsitaty/637426-ivan-alekseevich-bunin-bylarossiia-byl-velikii-lomivshiisia-ot-vsiakogo-sk/
3. Платон. Законы. М.: АСТ, 2020. 704 с.
4. Телин К. Имитация государственной состоятельности: хищник
вместо управленца // Социологическое обозрение. 2018. № 2. С. 39 – 61.
5. Норт Д. Институты, институциональные нормы и функционирование
экономики. М.: Начала, 1977. 180 с.
6. Сусименко Е. В., Литвиненко Е. Ю. Дуализм государства и
диффузия социальных институтов как факторы воспроизводства
эффекта зависимости от прошлого // Теория и практика общественного
развития.2012. № 2. С.15 – 18.
7. Исакова Ю.И. Функции современных институтов гражданского
контроля в России // Теория и практика общественного развития. 2012.
№ 2. С. 31 – 33.
8. Попов Е.В., Дробышева Е.А. Институциональный взгляд на
управление взаимодействием с потребителями // Известия Уральского
государственного экономического университета. 2011. № 4 (36). С. 5 –
9.
9. Институционализм // Свободная энциклопедия «Википидия».
2007. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http: // ru. wikipedia.
org/ wiki/
10. Попов Е. В. Эволюция институтов мини-экономики. М.: Наука,
2007. 542 с.
11. Крамин Т. В. Институциональный подход как основа системы
управления стоимостью компании // Актуальные проблемы экономики
и права. 2007. №1. С. 69 – 74.
59
12. Одинцова М.И. Институциональная экономика: Учебное
пособие. 3-е изд. М.: ГУ-ВШЭ. 2009. 398 с.
13. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М.: ГИПЛ, 1970. Т.
44. 725 с.
60
Глава IV.
Имитация трудовой деятельности
Труд является основной формой сознательной человеческой
деятельности. Именно этим, сознательным своим характером, он отличается
от работы как физиологического понятия. Труд направлен на создание
новых благ, характеризуется общественно полезным характером,
целенаправленностью и организацией. Однако, не всякий руд, как
оказывается, трудом является. Представим себе. Что ребенок трудится – он
пытается подточить карандаш, но делает это так энергично, что стачивает
его полностью. Что мы имеем? Труд затрачен, а блага как его результата нет,
стоимости как таковой нет, ничего ценного ребенок не создал. Взрослые
точно также часто просто имитируют труд, трудовую деятельность, что
особенно распространено в системах управления. И здесь возникает вопрос
о критерии того, что можно называть трудом и что трудом нельзя называть.
И хотя его обычно называют непроизводительным трудом, но поскольку
изначально в смысл категории труда закладывается критерий его
производительности, потому он и общественно полезный, то
«непроизводительный труд» – это оксюморон, бессмысленное определение.
Именно «непроизводительный труд». Который никакого блага не
производит и никакой стоимости не создает, и является формой имитации
трудовой деятельности. Критерий, по которому можно отличить
производительный труд от «непроизводительного труда» – это создание
стоимости (блага).
В современной науке понятия «труд» и «стоимость» остаются едва ли
не синонимичными. Но в действительности, это разные понятия, а
выражаемые с их помощью явления также различны. И здесь мы
сталкиваемся с вопросом о качестве труда. Именно качество труда, а не
его количество, играет решающую роль в определении сущности
стоимости. Для К. Маркса, который абстрагировался от вопроса о
качестве труда, стоимость представлялась результатом некоего всеобщего
«абстрактного» труда. При этом он, вслед за Аристотелем, определял труд
как общественно полезную деятельность по созданию новых благ.
Практически, он не уделил внимания проблеме бесполезного труда,
который, если отталкиваться от используемого им определения труда,
вроде бы и не мог считаться трудом как таковым. Однако, наряду с
полезным трудом существовал и продолжает существовать бесполезный
труд. Причиной существования бесполезного труда является, по нашему
61
мнению, стихийный характер развития самого процесса общественного
разделения труда. В связи с этим встает вопрос о том, что в современном
обществе необходимо выявлять не «трудовой» и «нетрудовой» классы, а
категории работников сферы полезного и бесполезного труда. Как
указывал еще Ш. Фурье, помимо паразитов в обществе есть еще люди,
занимающиеся бесполезным делом, вредной работой. Он даже выделял в
этой связи «агентов положительного разрушения» и «агентов
отрицательного производства». По его мнению, имеются тысячи
«паразитических профессий», а труд примерно двух третей людей следует
признать непроизводительным [1, с. 29 – 30].
Социалист-утопист Ш. Фурье моделировал общество, в котором нет
зла, а существует только добро. В связи с этим он отвергал эксплуатацию, а
самого человека рассматривал как абсолютно совершенное безупречное
существо. Но, как точно подметил еще Ф. Бастиа, «если бы человек был
абсолютно совершенен и безупречен, общество являло бы нам совершенно
иную гармонию, нежели та, которую мы ищем в нем. Наше общество – это
не общество Фурье» [2, с. 400]. Еще дальше от сконструированной модели
общественного устройства находится современное общество в начале ХХI
века.
Вопрос о том, труд какого качества является полезным и создает
стоимость, вообще никогда не ставился в качестве самостоятельной
проблемы. Хотя анализу характера труда в разные исторические эпохи
посвящено немало исследований. В советское время много рассуждали на
тему о непосредственно-общественном характере труда, который связывали
с общенародной собственностью на его результаты и на средства
производства. В конце ХХ в. особое внимание стали обращать на
необходимость преодоления мифологем. В частности, анализируя
«советскую модель» труда, Л. М. Марцева обратила внимание на
внутреннюю ее противоречивость, обусловленную, с одной стороны,
всеобщностью и обязательностью труда, а с другой стороны, его вроде бы
«свободным характером» [3; 4].
Если отталкиваться от марксистского понимания стоимости, то ее
источником выступает всеобщий труд. Но какой всеобщий: свободный или
обязательный? Труд как средство добычи средств, необходимых для
существования? Или труд как потребность самой человеческой личности?
Все эти вопросы до сих пор остаются без ответа. Тем более, что в
современных условиях труд как ценность девальвирован «ниже плинтуса»,
прежде всего, представителями бесполезного труда (чиновникамибюрократами).
62
Но важно подчеркнуть другое: невнимание к характеру труда
объективно ведет к серьезным упущениям в области понимания трудовой
стоимости. Это обстоятельство отметил С. А. Ткачук, который упрекнул
К. Маркса в том, что он стоимость годового общественного продукта
представлял как простую сумму стоимостей конкретных продуктов,
созданных в обществе за год [5, с. 34]. Критикуя А. Смита и его известную
«догму», К. Маркс, как известно, писал: «Хотя общественный капитал равен
лишь сумме индивидуальных капиталов, а потому и годовой товарный
продукт (или товарный капитал) обществе равен сумме товарных продуктов
индивидуальных капиталов; хотя отсюда следует, что разложение товарной
стоимости на ее составные части, правильное для всякого индивидуального
товарного капитала, должно оказаться правильным и в конечном счете
действительно оказывается правильным также и для товарного капитала
всего общества; тем не менее, та форма, в которой эти составные части
стоимости выступают во всем общественном производстве, являются у них
различной» [6, т. 24, с. 415].
С. А. Ткачук полагает: «то, что верно для части (в данном случае –
отдельного товара), не всегда и не обязательно верно для целого (годового
продукта). Целое не сводится к простой сумме его частей; оно обладает
свойствами, не присущими его отдельным частям, – свойствами,
возникающими в результате взаимодействия частей. К. Маркс должен был
хорошо знать диалектику части и целого» [5, с. 12 – 13]. Результатом такой
методологической «оплошности» со стороны К. Маркса и стал его «грубый
просчет», а именно попытка самостоятельного выделения в годовом
продукте первого подразделения общественного воспроизводства
стоимости постоянного капитала [5, с. 17].
Конечно, прав был английский философ, родоначальник аналитической
традиции в философии Дж. Мур, когда утверждал: «Исследование
внутренней ценности какого-либо предмета является сложным вследствие
того, что ценность целого может быть иной, чем сумма ценностей
составляющих его частей» [7, с. 27]. Эта в общем-то известная мысль порой
игнорируется, когда исследователи рассматривают труд в качестве формы
человеческой деятельности. Стремясь свести понятие труда к каким-то
иным понятиям (творчество, созидание, работа и др.), они часто также
разделяют труд по частным критериям на абстрактный, конкретный,
рутинный, креативны и т.д. Но подобное манипулирование не дает
целостного видения труда и не ведет к приращению нашего знания о нем. И
тогда появляются весьма спорные и недоказуемые заявления. Например, о
том, что стоимость блага создается абстрактным трудом и сама стоимость –
63
это абстракция труда, что ее нельзя не увидеть, не пощупать, ни осязать, ни
обонять, что она измеряется только общественно необходимым рабочим
временем. Но какое время является общественно необходимым, как можно
измерить абстрактный труд, который есть абстракция, - эти вопросы слабо
прописаны. Или о том, что потребительная стоимость создается только
конкретным трудом, который также измеряется общественно-необходимым
рабочим временем. Но ив этом случае, хотя сама потребительная стоимость
моет быть увидена, услышана, пощупана и т. д., остается неясным вопрос о
соотношении стоимости и потребительной стоимости продукта (товара,
блага). И в самом деле, как могут соотноситься между собой то, что явно и
то, что неявно? Вопрос для серьезного размышления. Тем более что при
ответе на него часто появляется мистика. Вообще, анализ – это расчленение
единого целого объекта исследования на фрагменты, частности. Это и есть
редукция. Но в диалектике анализ завершается синтезом, т.е.
реконструкцией целого как предмета (объекта) исследования. И вот здесь-то
и прячется «дьявол», который, как известно, «в деталях»: реконструкция
порой осуществляется формально, механически, таким образом, что
предмет (объект) исследования – это уже не оригинал, а его имитация.
Подобно ребенку, который, желая узнать, как устроена его машинка,
разбирает ее на части, а затем не может собрать ее целиком или собирает
неправильно, так что она не едет, некоторые авторы допускают то же самое.
Альтерация в данном случае, т. е. процесс изменения структуры,
последовательности и иных характеристик процесса восстановления целого
из его частей, из фрагментов, которая веет к существенному изменению
самого целого против того, каким оно было прежде, как раз и лежит в основе
имитации целого после его редукции.
Однако, редукция целого к частности, стоимости общественного
продукта к стоимостям частных продуктов характерна для большинства
экономистов, занимавшихся исследованием стоимости. Так, П. Сраффа
полагал, что «стоимости определяются технологией производства», что их
можно определить путем механического пересчета затрат на производство
данного товара через затраты труда на производство средств производства
этого товара и затраты живого труда. Этот тезис является свидетельством
технологического детерминизма, которым «страдают многие зарубежные и
отечественные исследователи. Он настолько прочно вошел в сознание
некоторых, что даже в диссертационных работах можно обнаружить его
влияние. Например, Т. А. Алексахина утверждает, что «содержание
стоимости как сущности обусловлено технологической детерминацией
труда» [8, с. 7], что прямо противоречит положениям К. Маркса. Здесь
64
наблюдается явный регресс в методологии анализа стоимости: если для
Д. Риккардо и К. Маркса стоимость определялась общественно
необходимым трудом (при худших условиях производства для Д. Риккардо,
при общественно-нормальных условиях по К. Марксу), то для П. Сраффы –
труд, лежащий в основе стоимости, определяется уже «технологией
производства». По сути, сторонники «технологического» объяснения
феномена стоимости «смешивают понятия стоимости и меновой
стоимости» [9, с. 58].
Здесь уместно заметить, что К. Маркс четко разводил понятия
«абсолютная» стоимость» и «относительная стоимость». Он заявлял, что
«абсолютная» или «идеальная» стоимость не может быть непосредственно
выражена в ценах. «Так как цена не равна стоимости, то элемент,
определяющий стоимость, – рабочее время – не может быть элементом, в
котором выражаются цены, ибо в этом случае рабочее время должно было
бы выражать себя одновременно как определяющее и не определяющее, как
равное и неравное самому себе (…) Различие цены и стоимости требует,
чтобы стоимости как цены измерялись другим масштабом, а не своим
собственным» [6, т. 46, ч. I, с. 80 – 81].
«Относительная» стоимость – это форма проявления «абсолютной»
(«идеальной») стоимости. В качестве такой формы проявления выступает
меновая стоимость, как таковая. Она зависит от технологической стороны
производственного процесса. И здесь возникает количественный аспект
проблемы оценки стоимости через меновую стоимость. Но отождествлять
такую оценку, да еще формы стоимости с сущностью стоимости как таковой
в принципе недопустимо.
Однако, нас интересует в первую очередь не количественный аспект
дискуссии, а зависимость стоимости от качества самого труда. Когда в один
ряд ставится труд представителей разных (у К. Маркса их два)
подразделений общественного воспроизводства, то вопрос о создании
стоимости мифологизируется. Не случайно сам К. Маркс, рассматривая
«стоимость» как «кристалл» общественно-необходимого труда, выделял
номинальные и реальные различия между нею и ее формами [6, т. 46, ч. I,
с. 81].
Когда не проводится различие между бесполезным и полезным трудом,
этот процесс мифологизируется в еще большей степени. Когда, наконец, не
проводится различие между умственным и физическим трудом, само
понимание стоимости оказывается элиминированным. Взятые в своей
абстрактной форме, умственный и физический труд есть ни что иное, как
целенаправленное и целесообразное расходование физической и нервной
65
энергии, т.е. вроде бы одно и то же. Но на практике – это совершенно разные
характеристики «абстрактного» труда.
Не существует «абстрактного» труда вообще. А понятие «совокупный
труд», которое использовал К. Маркс, не отражает всего объема
общественного труда как такового. Не говоря уже о его качественной
универсальной предметности. Абстрактный умственный труд связан с
инновационной деятельностью с поиском и обработкой информации, с
производством нового знания. Абстрактный физический труд связан с
соблюдением определенных институций, требований и установок в
процессе производства товаров. И тот и другой виды абстрактного труда
составляют две стороны всеобщего (общественного) труда. Рабочий в той
же мере должен работать головой, создавая табурет или управляя станком,
как и музыкант, придумывающий и постоянно улучшающий свою музыку.
Но что в этом обоюдном и едином процессе труда создает стоимость?
Физическая сила создает лишь, пользуясь терминологией И. Канта, «вещь в
ее инобытии». Но замысел, проект, «вещь в себе» создает умственный труд.
Следовательно, еще до анализа «конкретного» труда как труда определенной
профессии или определенной организации, мы вправе задаться вопросом о
диалектике «абстрактного» труда. Тем более, что в эпоху постмодерна труд
стал безосновательно ассоциироваться с понятиями «активности»,
«активной деятельности» [4, с. 18].
Диалектика «абстрактного» труда предполагает осмысление парных
характеристик: инновации и креативности.
В постиндустриальном
обществе существенно возрастает роль именно этих двух характеристик
«абстрактного» труда. Эти характеристики являются результатом
диалектического единства умственного и физического труда как целостного
и органичного процесса создания ценностей. Одновременно, эти
характеристики являются и результатом диалектического единства
всеобщности и единичности самого труда. Всеобщность труда проявляется
в его коллективности. Единичность труда находит свое отражение в
индивидуальной трудовой деятельности людей. Однако нельзя считать
ограниченную или централистскую формы коллективности эффективными
для раскрытия творческого и инновационного потенциала субъектов
трудовой деятельности. Точно также нельзя считать эффективной основой
для раскрытия творческого и инновационного потенциала личности
индивидуализм, который лишь усугубляет мировоззренческое и социальное
разобщение и отчуждение между людьми.
Отсюда становится понятной актуальность поиска таких систем
социального взаимодействия, при которых внутренняя диалектика
66
«абстрактного» труда, определяющего стоимость общественного
богатства, нашла бы свое наиболее полное отражение. Тем более, что в
отличие от Д. Риккардо, рассматривавшего труд, создающий стоимость,
как процесс, совершаемый между человеком и природой, К. Маркс
исследовал стоимость как отношение между товаропроизводителями,
покрытое вещной оболочкой, а труд, ее создающий, - как уравненный
общественный труд.
В условиях постиндустриального развития трудовая стоимость как
результат «уравненного общественного труда» все в большей степени
вызывает сомнения и критику со стороны многочисленных исследователей.
Однако, сформулированный К. Марксом закон стоимости становится более
понятным, а механизм его действия более ясным, если мы отказываемся от
весьма упрощенных и поверхностных представлений о сущности
«абстрактного» труда и начинаем исследовать его внутреннюю диалектику.
В рамках этой диалектики решающее значение для понимания сущности
стоимости и закона стоимости приобретает характер взаимосвязи между
умственным и физическим трудом, между духовным и интеллектуальным
видами умственного труда.
«Абстрактный» труд понимался К. Марксом как «труд вообще», как
целесообразный и целенаправленный поток затрат физической, умственной
и нервной энергии. Результатом этого должен был стать общественно
полезный продукт. Однако, игнорирование бесполезного труда привело
К. Маркса к тому, что труд рассматривался исключительно как форма
общественно полезной деятельности.
В дальнейшем сторонники теории стоимости К. Маркса вообще
отказались от диалектики полезного и бесполезного, производительного и
непроизводительного труда. В рамках понятия «абстрактный» труд
оставались без внимания его инновационный и творческий характер.
В несколько большей степени в науке исследовались различия между
умственным и механическим (а теперь уже компьютеризированным и
роботизированным) трудом. Однако, следует напомнить, что «абстрактный»
труд характеризует не только общее содержание, общие признаки труда как
процесса человеческой деятельности, но и его направленность, характер и
содержание. Это означает, что понятие «абстрактный труд» предполагает
изучение роли духовного его основания (системы ценностей) в его
осуществлении. Естественно, что в каждом конкретном случае (т. е. у
каждого «конкретного» труда) эта система ценностей может быть
специфической. Но специфическим может быть только конкретный набор и
иерархия этих ценностей, а не сами ценности как таковые. Современная
67
теория ценностей давно уже оперирует с абсолютных, относительных,
производных, функциональных ценностей.
Существует множество определений понятия «ценность» [10, с. 11 –
14]. Анализ содержания различных трактовок понятия «ценность»
показывает, что этим словом обозначаются различные сферы
действительности: и явления природы и общества, и отношения между
субъектом и объектом, которые характеризуются через различные качества,
и полезность различных благ для человека и т. д.
Наиболее просто общие характеристики ценностей выделяются при
анализе функций того, что обозначается словом «ценность». На основе
этого анализа можно сделать вывод о том, что ценности – это то, что
выполняет функцию «регулятива» в отношениях субъекта с миром или
регулятивную функцию. По «регулятивом» подразумевают то, что вносит
порядок, планомерность во что-то, то, что направляет [10, с. 13 – 14].
В свою очередь отдельные авторы предлагюет использовать термин
«социальный регулятор»: «Социальный регулятор – это то, что превращает
массу двуногих в человеческое общество. И, наоборот, слом социальных
регуляторов превращает социальный космос в социальный хаос. Каждый
социальный регулятор – это гениальное изобретение человечества (впрочем,
некоторые из них имеют свои природные прототипы). Главные из них
образуют основания определенных типов культуры и этапов в развитии
человечества. Вычленение основных регуляторов социальной жизни,
уяснение их динамики, взаимосвязей и детерминирующей роли по
отношению к другим сторонам общественной реальности позволяет
построить основы целостного понимания общества и его истории» [11, с.
112].
В принципе, в приведенных определениях регулятора (регулятива) нет
каких-либо противоречий. Если отталкиваться от такого понимания
регулятивного характера ценностей, то логичным будет рассматривать
стоимость как не совокупные, а скорее интегрированные «общественно
необходимые» затраты труда по созданию общественного продукта,
регулируемые системой ценностных ориентаций самих субъектов трудовой
деятельности.
В качестве субъекта регулятива (регулятора) логично выделить
индивида и общество. В качестве объекта регулятива (регулятора) и для
индивида, и для общества могут выступать его предпочтения, то, что
воспринимается, как полезное, нужное, значимое, как единство смысла и
существования. Этот объект в рамках регулятива (регулятора)
воспринимается человеком как нечто нормативное, как институция и
68
существует в форме идеала, цели. Однако между субъектом и объектом
регулятива (ценностного регулятора) существует определенная связь, в
качестве которой выступает мыслительная деятельность, создающая
мыслительный образ. Структура сознания субъекта, в которой фиксируется
определенная связь (отношение) этого субъекта с какими-либо объектами,
таким образом, является основанием для функционирования ценностей как
таковых. Основу этой связи составляет то, что объект переживается
субъектом, как субъективно и объективно необходимый, значимый для
самого субъекта.
Отсюда следует, что ценности – это мыслительные образы,
фиксирующие стремление человека (людей) к тому, что предстаёт для него
как значимое, как необходимое [10, с. 13].
Это определение нельзя назвать полным, так как а) предпочтения не
исчерпывают объектную характеристику регулятивного характера
ценностей. Кроме того, в) в приведенном выше определении ценности нет
ответов на следующие вопросы:
 Что именно может выступать для человека предметом стремлений?
 Каким образом человек выделяет что-то как значимое,
необходимое и т.п.?
 В чем выражается значимость предмета стремлений?
 Всякое ли значимое становиться для человека предметом
стремлений?
В связи с этим можно вспомнить, что еще в ХIХ в. французский
экономист Ф. Бастиа предлагал использовать понятие «социальный
побудитель», которое несло помимо сугубо социальной нагрузки еще и
этическую (морально-нравственную) нагрузку. Он писал: «Однако
одного лишь предпочтения человеком добра перед злом мало, и требуется
еще, чтобы он умел отличать первое от второго. Поэтому-то Господь дал
человеку сложный и чудесный аппарат, именуемый мозгом.
Сосредотачивать внимание, понимать, судить, рассуждать, увязывать
причины со следствиями, помнить и предвидеть – таковы, так сказать,
колеса и части этого целого аппарата. Импульсивная сила, заложенная в
каждом из нас, приводится в действие нашим умом. Но наш ум
несовершенен. Он может допускать ошибки. Да, мы сравниваем, судим и
соответственно, действуем, но мы можем ошибаться, делать неверный
выбор, тянуться ко злу, принимая его за добро, и отвергать добро,
принимая его за зло. Таков первый источник социальных диссонансов»
[2, с. 406].
69
Таким образом, встает вопрос о том, является ли труд, создающий зло
вместо добра, источником стоимости? Или он – источник ее разрушения и
утраты? Перевод социально-экономического анализа в плоскость
социально-философского, а затем и этического анализа становится
неизбежным всякий раз, когда мы задумываемся над тем, что такое «благо»
и что такое «труд». И то и другое, в отличие от зла – ценность. Однако,
ценности, как известно, бывают разные. Здесь следует особо отметить
систематизацию теорий ценностей, которую предложил В. И. Плотников
[12, с. 193 – 224].
На наш взгляд, различные философские концепции ценностей,
сгруппированные в три названные выше группы, имеют одно общее
свойство: они играют регулирующую роль, хотя, как следует из принятого В.
И. Плотниковым критерия, в различных сферах: в социальной практике
(первая группа), в социальной психике (вторая группа), в общественном и
личном сознании (третья группа).
Труд как ценность регулирует деятельность человека в том смысле, что
субъект деятельности соотносит затраты труда с его ценностью и выбирает
такой алгоритм и масштаб трудовой деятельности, который позволяет
экономить труд. Закон экономии труда, описанный К. Марксом, как раз и
доказывает регулирующий характер труда как ценности.
Однако, здесь мы снова вынуждены возвращаться к «абстрактному»
труду, который, согласно мнению К. Маркса, является источником
(создателем) стоимости.
Каковы же универсальные характеристики
«абстрактного» труда, создающего стоимость?
Первой его характеристикой является умножение и возвышение
сущностных сил человека. Это предполагает не только количественный рост
труда (его объема, производительности и т.д.), но и качественное его
развитие (усложнение, специализацию, кооперацию, интеграцию и т.д.).
Второй универсальной характеристикой «абстрактного» труда
является опережающее развитие тех способностей субъектов трудовой
деятельности, которые непосредственно служат условием роста
общественного богатства.
Третьей характеристикой «абстрактного» труда является его
историческая процессуальность, «развернутость» в диахронии. Это
означает, что «абстрактный» труд создает стоимость не сиюминутно и не
ежесекундно, а во времени, в процессе его развертывания.
Когда К. Маркс рассуждал о стоимости, созданной «абстрактным»
трудом, он полагал, что она (стоимость) «обменивается разом, несколькими
крупными частями» [6, т. 24, с. 451]. Но, в действительности, обмен
70
стоимостей происходит постоянно в течение всего года, в течение всего
времени производства, а не только в его конце. «Это очередная ошибка, если
не сказать здесь большего, в теоретических построениях классика» [5, с. 14].
Четвертой характеристикой «абстрактного» труда является его
аккумулирующий характер. Это означает, что труд развивается от простого
к сложному. При этом сложный труд включает в себя и простой как свою
составную часть, но доля простого труда неуклонно сокращается. Доля
сложного труда не только возрастает, но и качественно изменяется. От
простой механизации труда общество переходит к автоматизации труда и т.д.
И хотя способность к автоматизированному труду содержит в себе
способность и к простому труду, но, как говорится, автоматическая коробка
передач делает излишними некоторые усилия водителя, которые были
необходимы ранее.
Пятой характеристикой «абстрактного» труда является его
обобществленный (совместный, но не совокупный) характер.
Обобществленный характер труда означает не механическое суммирование
индивидуальных трудовых затрат для создания общественного продукта, а
их включенность в общий процесс общественного разделения труда и
обусловленность таких затрат общими (универсальными) характеристиками
«абстрактного» труда.
Перечисленные характеристики «абстрактного» труда и «делают» его
ценностью. Через эту первичную ценность труд развивается уже как
«конкретный»
и
как
новая
ценность,
обладающая
новыми
характеристиками. И так далее. Таким образом, «абстрактный» труд есть
причина (основа) «конкретного труда». Он же есть причина (источник)
стоимости. В свою очередь, «конкретный» труд есть практический результат
«абстрактного» труда и источник потребительной стоимости.
«Так уж устроен человек. Когда он сталкивается с каким-нибудь
феноменом, он ищет его причину, и, если находит, дает ей наименование и
определение. Затем он принимается искать причину этой причины, и так
далее, пока прояснять причинное продолжение уже не может… и тем не
менее человек останавливается не навсегда, а лишь на какой-то момент.
Наука прогрессирует, и вскоре для человека обнаруживается вторая, третья,
четвертая причина, которых он раньше не замечал (…) Однако человечество,
признавая и используя то или иное открытие науки, так сказать, лишь
отодвигает веру вверх по некоей шкале, упорно продолжая спрашивать: а
какова причина этой причины?» [2, с. 419].
В контексте нашего исследования стоимости следует подчеркнуть
следующее. Закон стоимости, согласно которому стоимость есть общест71
венно-необходимый труд, представленный в товаре и измеряемый
общественно-необходимым временем, – это закон любого товарного
производства. Одновременно, стоимость представляет собой своеобразную
гармонию такого производства, обеспечивая соответствие его характера
(качественный аспект) и масштаб (количественный аспект) характеру и
масштабам сферы обмена, распределения и потребления.
Носит ли такое производство капиталистический характер, или речь
идет о простом товарном производстве – в отношении стоимости здесь нет
никаких различий, поскольку «абстрактный» труд по своим универсальным
характеристикам одинаков в любой системе товарного производства.
Стоимость, не может быть, по определению, «капиталистической» или
«социалистической», но она отражает рыночную организацию хозяйства.
Точно так же и овощ (баклажан или огурец) или мебель (стол иди диван)
тоже не могут быть «капиталистическими» или «коммунистическими».
Они, эти понятия (овощ, фрукт, инструмент, мебель), несут в себе нечто
общее, что их объединяет. В частности, понятие стоимости даже в
постиндустриальном
обществе
имманентно
любому
товарному
производству, любой рыночной экономике. И отказываться от анализа
стоимости, от необходимости ее исследования, как это порой делают
современные исследователи только лишь потому, что она с огромным
трудом поддается научному изучению – это вульгаризация науки, это
попытка объяснять причину и сущность сложных явлений и процессов их
видимостью. Такая методология не может считаться научной. Она уводит
исследователя от понимания подлинных основ построения и развития
социального мира, в котором мы живем.
«Социальный мир богат гармониями, полностью познать которые
человеческий ум может, лишь возвысившись до всего комплекса причин,
чтобы в них найти объяснение, и снизойдя к комплексу следствий, чтобы
знать о судьбах и предназначениях всех и всяких феноменов» [2, с. 420].
Но познание мировой гармонии сопряжено с познанием не только
«чистых», но и «превращенных форм», каковыми среди всего их
многообразия являются общественно полезный труд и имитация трудовой
деятельности – бесполезный «труд».
Литература
1. Фурье Ш. Новый промышленный и общественный мир. М.: Госсоцэкгиз,
1939. Т.II.
2. Бастиа Ф. Экономические гармонии. Избранное. М.: Эксмо, 2007. С.400.
72
3. Марцева Л.М. Советская модель всеобщего труда: теоретические
источники и исторический опыт. Омск: ИЦ «Омский научный вестник».
2008. 344 с.
4. Марцева Л.М. Труд в контексте российской цивилизации. Социальнофилософский аспект. Омск: Омск. гос. ун-т путей сообщения. 2002. 311 с.
5. Ткачук С.А. Второй том «Капитала»: схемы воспроизводства годового
общественного продукта. Грубый просчет К. Маркса. Акмола: АСХИ. 1996.
6. Маркс К. Капитал // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: ГИПЛ, 1961.
Т.24. С.415. 648 с.
7. Мур Дж. Э. Природа моральной философии. М.: Республика, 1999.
8. Алексахина Т.А. Философско-методологический анализ изучения
стоимости. Автореферат диссертации (…) канд. филос. наук. Красноярск.:
Красноярский ГУ, 2010.
9. Критика немарксистских концепций в преподавании политической
экономии / под ред. А. Д. Смирнова. М.: Высшая школа». 1990.
10.Худякова, Н. Л. Аксиологические основы поведения человека:
Челябинск: Изд-во ЧелГУ. 2010.С.11.
11. Финогентов В. Н. Онтологический статус и методологическое значение
понятия «социальный регулятор» //Философская жизнь Урала. Проблемы
общей и социальной онтологии. Альманах / Под ред. В. И. Кашперского.
Екатеринбург: Изд-во УГТУ-УПИ. 1999.
12. Плотников В.И. Ценностный мир человека и его судьба // Двенадцать
лекций по философии. Екатеринбург: Изд-во Уральской государственной
юридической академии, 1996. С. 193 – 224.
73
Глава V.
Имитация социальной ответственности
Для реализации государственной власти и преодоления социальноимитационных процессов в этой области необходима социальная
ответственность. Слабость управленческого аппарата в нашем государстве
традиционно была связана не столько с характером самих организационных
структур, сколько с отсутствием или низким уровнем личной социальной
ответственности. Именно это обстоятельство порождало тенденцию к
имитации государственной власти. Еще В. И. Ленин на этапе создания
Советского государства требовал от должностных лиц обеспечения жесткой
дисциплины, персональной ответственности, учета и контроля. В работе
«Государство и революция» он теоретически обосновывает необходимость
решения этого вопроса. Незадолго до своей смерти он пишет специальную
статью «Как нам реорганизовать Рабкрин», в которой вновь возвращается к
вопросу о контроле за государственным аппаратом со стороны рабочих и об
ответственности чиновников. Широко известна его категоричность в этом
вопросе, особенно следующие слова: «Все у нас потонули в паршивом
бюрократическом болоте «ведомств». Ведомства – говно; декреты – говно»
(1922). Ему очень хотелось искоренить этот самый бюрократизм.
Но, как говорится, «хотеть не вредно, вредно не хотеть». Новоявленные
советские чиновники не захотели тотального рабочего контроля над своей
деятельностью, он саботировали выполнение задачи, поставленной
В. И. Леиным, и постепенно выродились в бюрократов, которые лишь
имитируют свою деятельность, тогда как на самом деле просто срывают ее.
Этого же строго отношения к чиновникам всех уровне и привлечения их к
персональной ответственности за саботаж, волокиту и имитацию активной
деятельности требовал и председатель ВСНХ, глава ВЧК Ф. Э. Дзержинский, который заявлял: «Мы должны ввести личную ответственность,
чтобы было известно, кто чем занимается, что изучает и за что отвечает, в
какой мере» [1, с. 358]. Не удалось решить эту задачу и «железному
Феликсу».
Важным аспектом развития системы социальной ответственности
власти и бизнеса, как и десятки лет назад, является развитие рабочего
(трудового) самоуправления. Об этом достаточно подробно пишут в
последнее время [2; 3; 4]. Но о каком самоуправлении на российских
предприятиях вообще может идти речь, если в наше обществе сегодня не
просто существует, но даже превалирует мнение о том, что «ни философия
контракта», ни «философия судьбы» не свойственны большинству
современных предприятий. Для взаимоотношений между работником и
74
предприятием в российских условиях наиболее характерна своеобразная
«философия гостя», суть которой состоит в следующих особенностях
взаимоотношений между работником – коллективом (персоналом) и
администрацией (руководством):
- принадлежность к данному коллективу рассматривается как временная
и формальная;
-обязательства работника перед фирмой не носят безусловного
характера;
-авторитет администрации обусловлен для работника статусом ее
представителей, а не уважением или доверием к ним;
-руководство не считает работника незаменимым и допускает в
отношении к нему нарушение действующего законодательства [5, с. 142].
Анализируя такую «философию гостя», можно предположить, что она
никоим образом не способствует развитию в нашей стране системы
социальной ответственности бизнеса.
Важным фактором, тормозящим развитие системы социальной
ответственности бизнеса, является энтропия, т.е. внутренняя деградация во
взаимодействии бизнеса и власти. Суть этой деградации состоит в том, что
вместо эффективного взаимодействия между властью и бизнесом
происходит сращивание власти и бизнеса. Историй такого сращивания в
нашей стране более чем достаточно. Последний «показательный» случай –
дело депутата Гудкова. Вряд ли эту энтропию следует связывать
исключительно с деформализацией такого взаимодействия, как это,
например, делают М. Курбатов и С. Левин [6]. Но определенный резон в
рассуждениях этих авторов есть: ведь если власть сама порой нарушает
формальные договоренности (обещания, установки, нормативы, правила и
т.д.), то чего можно ожидать от чиновников или от бизнеса? О какой
ответственности с его стороны может тогда идти речь? Ведь «рыба гниет с
головы»! А тут как на заказ в том же номере того же журнала и статья о
деловой коррупции! [7]. Сама логика подбора публикаций уже говорит о
многом.
И все-таки социальная ответственность неразрывно связана с самим
человеком, структурой его личности, его мировоззрением и поведением. И
здесь огромное теоретико-методологическое значение для понимания
сущности и закономерностей развития социальной ответственности имеют
пределы онтологизации человека вообще, а homo economics –
хозяйствующего (экономического) человека, в частности. Обращаясь к
истории развития экономической мысли, ученые выделяют несколько
абстрактных моделей экономического человека:
-тип «законченного индивидуалиста» в теории Дж. Локка и Д. Юма;
-тип «компетентного эгоиста» в теории А. Смита;
75
-тип «гедониста» в теории Дж. С. Миля;
-тип «Робинзона» в теории Австрийской школы экономистов (Е. БемБаверк, К. Книс, Б. Гильдебрандт);
-тип «капиталиста» и его антипода «пролетария» в теории К. Маркса;
-тип «рационального максимизатора» в маржиналистской теории
(У. С. Джевонс, К. Менгер, Л. Вальрас);
-тип «репрезентативного» субъекта в теории А. Маршалла.
Можно выделить и еще ряд моделей homo economics, которые будут
характеризоваться различными признаками. Например, предлагается
различать «homo economics» и «personal economics» [8]. Или различать
шесть типов людей в зависимости от характера «основной жизненной
цели»: «экономического человека» (у которого главное в жизни – дело
(бизнес), полезность, эффективность, практическая значимость);
«политического человека» (у которого на первом месте стоят лидерство,
соревнование, карьера, власть); «социального человека»( общественная
польза, благо для всех, взаимопомощь); «эстетического человека» (красота,
гармония); «теоретического человека» (истина, порядок, знание);
«религиозного человека» (вера, любовь, жертвенность, покаяние) и т. д.
Но следует признать, что до сих пор гуманитарная мысль не предложила
сколько-нибудь основательную и диалектически единую, целостную модель
«homo responsibilites» – человека ответственного. Мы до сих пор не
понимаем всей глубины мотивированности такой социальной
ответственности, а поэтому часто сводим ее либо к максимизации прибыли,
либо к минимизации рисков, либо к еще какой-то частности. Но ведь
очевидно, что если для предпринимателя его бизнес становится не
средством наживы, а делом его жизни, или если для работника его труд
превращается из способа получения средств к существованию в способ
самореализации и творческого самоудовлетворения, - то вся мотивация
бизнеса, хозяйства, труда в корне меняется. Мотивированная личность сама
управляет собой, ей не нужны надсмотрщики и контролеры.
Мотивированная личность осознанно выбирает сферу и способ ведения
своего дела, бизнеса и готова отвечать за свой выбор не только имуществом,
но и честью, достоинством, репутацией. Мотивированная личность
социально ответственного предпринимателя – это личность, испытывающая
прежде всего самоуважение, имеющая честь, исповедующая верность и
благожелательность. Это личность, наделенная порядочностью. Все эти
нравственные признаки – самоуважение, честь, достоинство,
благожелательность, верность, порядочность – являются столь важными
и эффективными мотиваторами формирования и развития социальной
76
ответственности, что они не идут ни в какое сравнение с традиционно
используемыми экономической наукой факторами извлечения максмального
дохода (прибыли, навара, наживы, барыша). Только душевный калека
(выражение Л. Н. Толстого) может не осознавать или отвергать эти
мотиваторы в пользу чисто меркантильных факторов. Но современная
рыночная экономика с ее неразвитостью институтов социальной
ответственности как раз и калечит души и сердца наших сограждан,
прививая им вкус не к подлинным смыслам самой жизни, а к ее кажимости,
к ее эфемерным характеристикам. Вот и получается, что, размышляя о
пределах
социальной
онтологизации
личности
современного
предпринимателя, мы порой забываем о том, что социальная
ответственность отнюдь не является желаемым признаком национального
хозяйства; она есть должное, которое необходимо обеспечить реально, и
обеспечить посредством перестройки системы современного образования и
воспитания. Социальная ответственность есть предикат социального
порядка, который представляет собой противоположность хаосу и
стихийной игре рыночных сил. Ни одно общество не согласится с тем, чтобы
жить в хаосе или, как выражался когда-то американский экономист Дж. К.
Гэлбрейт, пребывать в дебрях [9]. А отсюда следует, что формирование
системы социальной ответственности бизнеса одинаково важно для всех: и
для государства, и для бизнеса, и для работника. Как справедливо указывал
другой известный экономист Р. Хайлбронер, «рыночный механизм
переворачивает тот факт, что капитализм является социальным порядком, и
что рыночный механизм не является единственным» [10]. А коли так, то
необходимо не социальную ответственность подчинить рыночной
экономике, а наоборот, рыночную экономику подчинить идее социальной
ответственности.
Может быть, хоть тогда современная российская «рыночная» экономика
не будет напоминать миллионам наших сограждан «пир во время чумы» и
перестанет выглядеть столь дикой.
О том, что складывающаяся в нашей экономике система социальной
ответственности носит однобокий характер и не отражает многих
общественных запросов, говорят различные ее прикладные следования. Так,
например, в 2000 – 2020 гг. в г. Екатеринбурге сотрудниками Федерального
Межвузовского центра гуманитарного и социально-экономического
образования при Уральском университете им. А. М. Горького,
Социологической лаборатории при Уральском институте бизнеса и
Института корпоративного управления при Уральском экономическом
университете было проведено анкетирование ряда руководителей крупных
77
корпораций и многих предприятий сферы мелкого и среднего бизнеса.
Анкетирование касалось разных форм собственности в самых различных
сферах экономики. Начиная от машиностроения и металлообработки и
заканчивая сферой бытового обслуживания. В рамках анкетирования были
заданы вопросы о защите интересов потребителей, заказчиков, инвесторов,
самих работников, учете интересов населения при принятии
управленческих решений. Анкетирование выявило: во-первых, достаточно
высокую степень понимания руководителями предприятий целей создания
системы социальной ответственности и, во, вторых, сугубо экономическое
толкование ее содержания.
Так, из числа руководителей 20 крупных региональных компаний,
опрошенных сотрудниками Института корпоративного управления при
Уральском государственном экономическом университет, 74% опрошенных
полностью согласились с тезисом о том, что человек является главным
ресурсом предприятия. Руководство большинства фирм высказали свою
готовность развивать корпоративную стратегию на принципах соблюдения
моральных обязательств и социальной ответственности. При этом лишь 22%
респондентов готовы это делать в краткосрочном периоде, а 68%- в
долгосрочном, т.е. оказались не готовыми к тому, чтобы выстраивать
систему социальной ответственности бизнеса немедленно. Почти 10%
опрошенных руководителей корпорации вообще не задумывались над
необходимостью создания системы социальной ответственности на
предприятии. Из числа руководителей 22 компаний, опрошенных
сотрудниками социологической лаборатории Уральского института бизнеса,
80% согласились с положением о том, что человек является главным
ресурсом компании. При этом 28% руководителей высказали готовность
сформировать систему социальной ответственности на своих предприятиях
уже в текущем году, 62% - только в долгосрочном периоде, 10% - не имели
на этот счет четких ответов.
Достаточно высокий уровень понимания сущности и содержания
социальной ответственности проявился и в том, что более 95% опрошенных
руководителей корпораций согласились с утверждением о том, что
корпоративная культура должна формироваться на основе честности,
открытости, взаимных моральных обязательств [5, с. 110]. Однако, степень
информационной
открытости,
характеризующей
эффективность
социальной системы на предприятии, была оценена руководителями как
высокая (84%) и как низкая (16%).
В отношении представителей малого и среднего бизнеса ситуация
выглядела несколько иначе. Готовность к созданию на своих предприятиях
78
системы социальной ответственности из числа 60 опрошенных бизнесменов
высказали: в краткосрочном периоде – 15%, в долгосрочном периоде – 25%,
а оказались неготовыми вообще к созданию такой системы – 20%
респондентов. Среди причин столь явной неготовности к формированию
социальной ответственности были отнесены: отсутствие необходимых
материальных и финансовых ресурсов (54%); отсутствие взаимопонимания
между бизнесом и администрацией (31%); отсутствие необходимых
правовых норм по регулированию и стимулированию такой
ответственности (15%).
По мнению опрошенных респондентов, социальная ответственность на
предприятиях по отношению к своим работникам проявляется в
стремлении к обеспечению полной и эффективной занятости (36%),
повышении реальных доходов (46%), гуманизации условий и характера
труда (18%). При этом, такие аспекты социальной ответственности, как
своевременное информирование работников, предоставление им
дополнительного времени (творческих отпусков и т. д.) на повышение
квалификации и переподготовку, по семейным обстоятельствам или
состоянию здоровья вообще оказались за пределами внимания
опрашиваемых. И тем не менее, большинство респондентов заявило, что, по
их мнению, они уделяют достаточное внимание вопроса переобучения
персонала, повышению квалификации работников (около 90%). А уровень
развития своих социальных программ оценен как высокий 37%
руководителей, средний – 47% руководителей, низкий -16% опрошенных.
Таким образом, налицо явно завышенная самооценка руководителей
предприятий в вопросах собственной социальной ответственности.
Совершенно правомерно следующее мнение: «Несколько однобоко
рассматривают руководители предприятий проблему социальной
ответственности перед обществом. Большая часть ответов по этому блоку
вопросов связана либо с осознанием места предприятия как основного
субъекта экономики (развитие экономики страны, соблюдение налоговой
дисциплины), либо с реализацией одной из базовых целей деятельности
(обеспечение социальных потребностей населения), ни в одном ответе, к
сожалению, не прозвучало озабоченности об обеспечении охраны
окружающей среды, минимизации техногенного воздействия на природную
среду, заинтересованности в выпуске экологически чистой продукции,
обеспечении
участия
корпораций
в
программах
образования,
здравоохранения и т.д.» [5, с. 113 – 114].
При обращении к этим аспектам социальной ответственности
согласились немедленно пересмотреть свое отношение к данным вопросам
79
лишь 34% руководителей предприятий малого и среднего бизнеса и менее
22% руководителей корпораций [11, ч. 2, с. 385]. В целом в результате
проведенных прикладных исследований было выделено четыре основных
направления в развитии социальной ответственности современного
российского бизнеса:
- 1 направление - ответственность перед своими работниками (на первое
место это направление поставили 62% респондентов);
- 2 направление – ответственность перед заказчиками (приоритет данному
направлению отдали 12% респондентов);
- 3 направление – ответственность перед инвесторами (приоритет данному
направлению отдали 12% респондентов);
- 4 направление ответственность перед обществом (соответственно 14%
опрошенных).
Анализ полученных результатов говорит о наличии определенных
расхождений во мнениях между представителями корпораций и малого и
среднего бизнеса в данном вопросе. Так, первое направление из числа
руководителей корпораций приоритетным сочли 72%, второе направление10%, третье направление -12%, а четвертое – всего 6%. Тогда как из числа
руководителей мелких и средних предприятий свою ответственность перед
обществом в качестве первоочередной признали 19 % респондентов.
В целом же, обращает на себя внимание несоответствие результатов
анкетирования итогам исследований. На вопрос о том, как они понимают
социальную ответственность, представители российского малого и среднего
бизнеса ответили следующим образом: создание рабочих мест – 95%, забота
об окружающей среде – 48%, соблюдение законов – 27%,
благотворительность – 3% [11, с. ч. 2, с. 385].
Если в 2001 г. полученные данные почти полностью совпадали с теми,
которые были получены за рубежом, то к 2020 г. картина заметно
изменилась. Многие представители бизнеса в гораздо меньшей степени
стали уделять внимание заботе об окружающей среде или благотворительности.
Обращает на себя внимание, что абсолютное большинство руководителей как корпораций, так и предприятий малого и среднего бизнеса
связывают решение проблем социальной ответственности, в первую
очередь, с ответственностью перед своими работниками. Это вопросы
своевременной выплаты заработной платы, ее повышения в соответствии с
качеством работы, социальной защищенности работника, обеспечение
занятости работников, развитие социальных программ на предприятиях
и т. д. Можно, думается, признать интровертивный характер понимания
80
проблем социальной ответственности руководителями российских
предприятий.
Характерным также является сугубо экономизированный подход
руководства отечественных предприятий к пониманию сущности
социальной ответственности бизнеса. Даже в отношении к своим
работникам такое понимание сводится исключительно к материальным
факторам: наличие доплат, пособий, надбавок, премий, различных
коэффициентов и т. д. Так, не один из опрошенных руководителей не
высказался за расширение компетентности персонала, развитие рабочего
самоуправления на предприятиях, допуске работников к принятию
управленческих решений. Идеи единоначалия и централизма по существу
доминировали в обсуждении направлений развития социальной
ответственности бизнеса. Складывается такое впечатление, что
руководителям многих наших предприятий просто не известна практика
матричных структур, делегирования полномочий и распределения
руководящих ролей. А ведь еще И. Ансофф писал, что необходимо
соблюдать принцип распределенных полномочий и ответственности, суть
которого состоит, прежде всего, в соответствии ответственности роли
управленца и в том, что «согласно концепции распределенных
полномочий и ответственности управляющие будут играть неодинаковую
роль в подготовке и принятии решений в зависимости от уровня и типа
разрабатываемой стратегии». И далее: «Концепция распределенных
полномочий и ответственности поощряет согласование и консультации, а
также создает условия для устранения неизбежных конфликтов и
разногласий» [12, с. 227]. За скобками интересов руководителей
предприятий часто остаются и вопросы, связанные с демократизацией
трудовых отношений, отношений собственности. Но это отнюдь не
означает, что данные вопросы должны и впредь находится вне поля зрения
руководителей предприятий. В этом связи совершенно удивительными
выглядят крайности нашего российского либерализма, который вроде бы
должен был выступать как раз за развитие системы социальной
ответственности бизнеса, а на практике ее отвергает. Так, один из лидеров
российского либерализма Б. Е. Немцов заявлял: «Я не думаю, что можно
требовать (выделено нами – авт.) от олигархов социальной
ответственности бизнеса. Я понимаю, что от волкодава требовать помощи
бедным бессмысленно, можно требовать, чтобы он не мородерствовал и
не вел себя как шакал» [13, с. с. 218 – 219]. Вот ведь как: одиозные
крайности надо преодолевать, а социальная ответственность вроде бы и
81
не уместна! Чего же удивляться тому, что каждый раз на очередных
выборах наши либералы с треском их проигрывают.
Полагаем, что требовать от бизнеса надо не только социальной
ответственности в области развития трудовых отношений, но и в области
развития отношений собственности. Существуют самые разные
направления демократизации отношений собственности:
-развитие разнообразия (плюрализма) видов и форм собственности;
-расщепление прав собственности, что делает возможным резкое
расширение числа собственников одного объекта, делегирование части прав
в области владения, распоряжения и пользовании от прежних собственников
к новым;
-наделение наемных работников собственности посредством развития
системы их участия в распределении прибылей компании на принципах
соединения труда и капитала;
-формирование системы социального партнерства (содержание данной
системы мы определим после перечня общих направлений демократизации
отношений собственности;
-переход к демократической системе управления фирмой (при этом
демократизация может иметь разные степени развития и стадии проявления
– от ограниченного участия до организации системы самоуправления);
-участие наемных работников в распределении экономико-финансовых
результатов в деятельности предприятий и в акционерном их капитале.
Сегодня, на наш взгляд, необходимо особое внимание уделять именно
этому направлению развития системы социальной ответственности –
демократизации отношений собственности и обеспечению доступа к ней
широкому кругу работников.
А это предполагает отказ от сугубо
экономизированного понимания сущности социальной ответственности и
последовательный учет политических, социальных и культурных аспектов
данного явления в процессе выстраивания системы эффективного
управления предприятием (фирмой). Ведь сама социальная ответственность
возникает и развивается в особом интегрированном аксиологическом поле,
которое можно условно представить как синергетическое пространство, в
котором взаимодействуют самые различные институциональные факторы:
политика, право, мораль, культура и т.д.
Тот факт, что социальная ответственность возникает именно в таком
интегрированном поле экономики, политики и культуры (не важно, идет ли
речь о поведении отдельно взятой личности или конкретного предприятия
или же о жизнедеятельности общества в целом) полностью опровергает
суждения о том, что будто бы «нравственные нормы не могут
82
регламентировать все стороны поведения человека в обществе, не могут
полностью определять его отношение к своим обязанностям» [14, с. 3].
Вероятно, подобные суждения проистекают из того, что сама система
социальной ответственности представляется как простая совокупность
структурных элементов: субъекта, объекта и инстанции 14, с. 6], что, по
нашему мнению, в корне неверно. Во-первых, понятия система и
совокупность в философии имеют принципиально различное содержание.
Во-вторых, вместо понятия инстанции в структуре социальной
ответственности надо выделять понятие связи. Тогда феномен социальной
ответственности можно будет рассматривать именно как социокультурное
явление и как определенное социальное отношение, как определенная
взаимосвязь между нравственными принципами и поведением людей. Тем
боле, что «структура есть взаимосвязь элементов или, что-то же,
взаимоотношение элементов» [15, с. 41].
Известно, что К. Маркс понимал под совокупностью элементов как раз
структуру предмета (объекта), а не его системность. Системность является
характеристикой структуры, но не самой структурой. Последняя может быть
и несистемной, а хаотичной. Это относится к любой структуре
безотносительно ее статичного или динамичного характера. Броуновское
движения, энтропия и некоторые другие явления как раз иллюстрируют
несистемное «развитие» явления.
Кроме того, раз структурные элементы социальной ответственности
каким-то образом взаимосвязаны между собой, то вместо категории
инстанция как довольно абстрактной дефиниции, не отражающей сущности
имеющейся взаимосвязи, необходимо использовать категорию связи как
конкретное обозначение тех зависимостей, которые обнаруживаются в
структуре данного феномена – социальной ответственности.
Весьма интересным является возникающее в ходе изучения социальной
ответственности противоречие, когда сначала заявляют о том, что
«определить понятие «социальная ответственность» исчерпывающим
образом посредством одной дефиниции сложно и вряд ли возможно», но
затем утверждают, что «социальная ответственность – категория
социальной философии, отражающая принципы и законы, значимые для
взаимодействия индивида и социума в любой сфере жизнедеятельности;
отражающая степень осознания, как индивидом, так и социумом
способности и возможности выступать причиной изменений в себе и
социуме в целом» [14, с. 11]. Феномен социальной ответственности ровно
в той же мере, в какой он относится к социальной философии, может быть
отнесен и к культурологии, и к философии культуры. Ведь в основе
83
социальной ответственности лежит определенный ценностный подход.
Практически все сторонники деятельностного подхода в анализе
социальной ответственности признают, что, осуществляя свою
деятельность, личность ориентируется на различные ценности. А культура
как раз и есть система ценностей, в связи с чем, социальная ответственность
есть социокультурный феномен.
И совершенно неверно полагать, как это делает О. Е. Пазина, что если
личность ориентируется на терминальные ценности, то социальная
ответственность менее зрелая, а если на функциональные ценности – то она
более зрелая. Данное суждение приводит автора к мысли о том, что «атрибут
ответственности применим к любому явлению социальной жизни» [14, с. 8].
На самом деле, в социальной жизни личности и общества более чем
достаточно безответственных действий и «атрибут ответственности» к ним
совершенно не применим. Например, вспомним о «системе заложников»,
когда за вино одного человека наказывают весь коллектив. Он встречается
достаточно часто и сейчас, а что уж говорить о недавнем нашем прошлом.
Кроме того, не понятна логика утверждения об атрибутивности самой
социальной ответственности. Ведь атрибут есть существенное и
неотъемлимое свойство предмета (в русле рассуждений О. Е. Пазиной –
самой деятельности личности). Но деятельность часто бывает
безответственной, что означает отсутствие этой самой неотъемлемости!
Именно поэтому необходимо добиваться того, чтобы слова и дела
соответствовали между собой, и «называть вещи своими именами», а не
иносказательно, не теми словами. Но бюрократия нашла способ спрятаться
за ширкой т. н. деловой этики: если начальник отдела или службы ведет с
вами себя нагло или глупо, вы не можете назвать его мерзавцем или дураком,
это видите ли неэтично. Зато себя любимых они называют «министрами»,
«лидерами», «президентами»: министр областного правительства,
президент университета и т. д. Сколько в этом спеси, высокомерия и
оторванности от народа, от простых людей!
Но вот сугубо теоретический вопрос. Если движение является атрибутом
материи, означает ли это, что материя вся целиком и полностью находится
постоянно в движении или она может существовать вне движения? Да,
материя, не смотря на кажущееся относительное состояние покоя отдельных
ее фрагментов, вся целиком и полностью постоянно находится в движении,
в развитии. Не вдаваясь в характеристику такого развития (регресс,
прогресс, цикличность, прямолинейность, дискретность и т.д.) следует
признать движение атрибутом материи. Социальную ответственность
признать неотъемлемым качеством деятельности, ее атрибутом, к
84
сожалению, нельзя. А выдавать желаемое за действительность вовсе не
является функцией научного анализа.
Другое дело, выяснение предметного характера социальной
ответственности, т. е. вопроса о том, на что конкретно направлена такая
ответственность и кто осуществляет эту направленность. Может ли
ответственность быть только сознательной или она может быть
бессознательной, рефлекторной? И осуществляет ли ее сам субъект
(личность) или нужна еще какая-то дополнительная (помимо субъекта)
инстанция? Субъект и инстанция могут совпадать в одной отдельно взятой
личности, а могут и не совпадать. Но если имеет место несовпадение, то нет
и социальной ответственности, а есть нечто принципиально иное, некое
последствие отсутствия социальной ответственности - общественная
санкция. Путать эти два понятия не следует. Юридическая ответственность
точно также не совпадает с юридической санкцией, как экономическая
ответственность – с экономической санкцией и т.д. Одно просто исключает
другое: санкция есть результат безответственности.
Отсюда становится понятной искусственная природа категории
инстанции, которая вроде бы должна контролировать ответственность.
Никто не может быть судьей наших успехов или неудач: только мы вольны
осуществлять такое суждение. Всякое внешнее суждение мифологично. Но
быть судьей своей ответственности точно также может быть только сам
субъект – личность. Любая внешняя инстанция контролирует отказ от
ответственности, отход от нее, а не формирование и развитие ее структуры,
содержания и характера. Осознавая, например, что «закон суров», судья, тем
не менее, отталкивается от уже действующей нормы ответственности, а не
изменяет ее (dura lex - sed lex: закон суров – но это закон). Отсюда следует,
что социальная ответственность есть интерсубъектная характеристика
личности (работника). Иначе говоря, личность принимает на себя
обязанности по соблюдению общественных норм (институций) и относится
к ним как к своим собственным. Общественные институции при этом могут
осознаваться и не осознаваться личностью. Случаи неосознанного
(бессознательного) следования общественным нормам достаточно
распространены в обществе. И дело здесь не столько в осознании, сколько в
эмоционально-чувственном восприятии многих общественных норм,
соблюдение которых рассматривается как социальная ответственность. Так,
мать заботится о собственном ребенке вовсе не потому, что осознает
необходимость в такой заботе или возможные санкции не несоблюдение
этой нормы: она просто любит своего ребенка. Или предприниматель,
финансирующий охрану окружающей природной среды, может
85
осуществлять это не столько и не только из-за опасений внешний санкций,
но и из простой любви к природе, из чувства своего единения с нею.
Что же делает социальную ответственность (как осознанную, так и
неосознанную) предметной? Во-первых, перевод деятельности из
неопределенности
в
определенность.
Возникновение
качества
определенности в характере человеческой деятельности есть оно из
последствий социальной ответственности. Формирование определенности,
таким образом, выступает важной функцией социальной ответственности.
Во-вторых, формирование надежности связи элементов в структуре
социальной ответственности. Надежность есть такое свойство
деятельности, которое устраняет риски распада самой системы элементов
социальной ответственности. В-третьих, это безотказность в самой
деятельности. Создание такой безотказности также является функцией
социальной ответственности. Ведь отказ – то такое событие, после которого
происходит нарушение работоспособности системы. Одной из версий
данного понятия является экономизированное его толкование. Когда под
отказом подразумевается такое состояние системы, при котором происходит
нарушение в выполнении ею заданных функций либо система не достигает
поставленной перед нею цели и не решает сформулированных перед нею
задач.
Экономизированный характер в данной интерпретации состоит в том,
что, по существу, речь идет о целях, задачах, функциях социальной
ответственности субъекта хозяйственной деятельности, задаваемых
исключительно извне. А может ли такая ситуация рассматриваться как
тождественная
(имманентная)
самой
сущности
социальной
ответственности? Может ли система социальной ответственности сама
формулировать и определять такие цели, задачи и функции, которые
соответствуют общественным интересам? Или же связь между обществом и
личностью в контексте анализа социальной ответственности всегда прямая
и осуществляется лишь по направлению от общества к личности, но не
наоборот?
Естественно, что исполнительность, дисциплинированность и
обязательность, к которым сводится при таком понимании социальной
ответственности вся проблема, не исчерпывают всей сущности феномена
социальной ответственности, поскольку фактически оставляют за рамками
научного анализа вопрос о субъектности самой ответственной личности, о
ее самостоятельной способности к нормотворчеству. А ведь именно
субъектность является изначальной составляющей в самой структуре
социальной
ответственности.
Поэтому,
система
социальной
86
ответственности не только может, но еще и должна самостоятельно
формулировать и ставить перед собой общественно значимые цели и задачи,
находить способы и методы их осуществления. А это означает
необходимость развития самоуправления как фундаментального принципа
формирования и функционирования эффективной системы социальной
ответственности.
Литература
1. Дзержинский Ф. Э. Избранные статьи и речи. М.: ГИПЛ, 1947. 392 с.
2. Стожко К.П., Тарасова О.В. и др. Социальная диалектика
предпринимательства: Личность. Самоуправление. Культура. Творчество.
Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2005. 238 с.
3. Золотов А.В. Самоуправление непосредственных производителей:
социально-экономические и организационные аспекты. Н. Новгород: Изд-во
ННГУ, 1996. 153 с.
4. Абовин – Егидес П. М. Философия самоуправления. М.: Мысль, 1997. 608 с.
5. Ткаченко И. Н. Эволюция внутрифирменных корпоративных отношений.
Екатеринбург: Ин-т экономики УрО РАН, 2001. 311 с.
6. Курбатова М., Левин С. Деформализация правил взаимодействия власти
и бизнеса // Вопросы экономики. 2005.№ 10. С. 119 – 131.
7. Дегтярев А., Маликов Р. Институциональный анализ деловой коррупции
в России// Вопросы экономики. 2005. № 10. С.103 – 118.
8. Попов А. Н., Попова Е. А. От «человека экономического» к «личности
экономической» // Известия Уральского государственного экономического
университета. 2002. № 5. С.12 – 19.
9. Гэлбрейт Дж. К. Экономические теории и цели общества. М.: Прогресс,
1976. 406 с.
10. Хайлбронер Р. Философы от мира сего. М.: КолЛибри, 2008. 30 с.
11. Философия российской экономики. В 2-х томах / под ред. Стожко К. П.,
Целищева Н. Н. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, Ч. 2. 2005. 722 с.
12. Ансофф И. Стратегическое управление. М.: Экономика, 1989. 519 с.
13. Немцов Б.Е. Исповедь бунтаря. М.: Партизан. 2007. С.218 – 219.
14. Пазина О.Е. Социальная ответственность личности в современном
обществе. Автореферат диссертации (…) канд. филос. наук. Н. Новгород.
2007. 37 с.
15. Категории диалектики: теоретико-методологические проблемы / под ред.
И. Я. Лойфмана, В. В. Кима и др. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2003.
255 с.
87
Глава VI.
Имитация отношений собственности
Известный ученый, американский экономист Дж. К. Гэлбрейт как-то
назвал современное ему общество «обществом изобилия» и современную
экономику словом «дебри». В своей книге «Экономические теории и цели
общества» (1973) он первую главу так и назвал: «Дебри». Альтернативой
этим самым дебрям американский экономист видел в «социалистическом
императиве», под которым подразумевал плановое хозяйство и плановую
систему управления. Но главным признаком социализма является не только
и не столько план, сколько социалистическая собственность. Эта
собственность формально принадлежит всему народу и читается
общенародной, но на практике ею распоряжается и ею управляет
государство в лице своих чиновников. И эти самые чиновники формально
распоряжаются общенародной собственностью в «интересах народа», но на
практике далеко не все и не всегда. Это и создает феномен коррупции.
Коррупция – это своеобразная охота за чужой собственностью, незаконное,
преступное ее присвоение.
И философия собственности в условиях такой охоты простая: главное
– не попасться. Собственности в мире много и даже очень много, как для
охотника – жертв в джунглях. И каждая жертва потенциально является
добычей более сильного зверя. Мир подобен джунглям. Крупные звери –
хищники в нем – это государства, на территории которых «обитают» менее
крупные и совсем небольшие организмы – компании и корпорации.
«Государств – хищников» становится все больше. И они охотятся за
собственностью своих и чужих граждан. Этот лейтмотив звучит во многих
современных научных исследованиях в области политологии и социальной
философии.
В художественной форме этот лейтмотив описан во многих
литературных произведениях. Достаточно вспомнить роман А. Дюма
«Виконт де Бражелон», в котором описывается как король Франции
Людовик XIV разорил своего суперинтендента финансов Фуке, богатство
которого было намного больше королевского.
Лейтмотив такого поведения состоит в захвате дополнительных
источников богатства, которые доступны более сильному. В глобальном
контексте объяснение здесь простое: с одной стороны, истощение
мировых ресурсов, необходимых для хозяйственного развития
конкретных стран; с другой стороны, распространение недобросовестной
88
конкуренции не только в собственно экономической сфере человеческой
жизнедеятель-ности, но и на другие ее сферы, в том числе и на сферы
политики, культуры, экологии, психологии, образования, науки. Ведь во
всех
этих
сферах
результаты
человеческой
деятельности
опредмечиваются в виде собственности: юридической, фиктивной,
интеллектуальной, недвижи-мой и т. д. Но что-то странное происходит в
этой собственностью. Или, выражаясь языком В. Шекспира, «что-то
странное происходит в Датском королевстве».
Собственность как основополагающий камень в фундаменте рыночной
капиталистической экономики уже мало чего стоит: ее могут отнять по суду
и без суда, простым распоряжением того или иного государственного
ведомства. Как это было в 2015 г. на Кипре, когда гражданам и туристам этой
страны сначала ограничили выдачу их собственных средств из банков
острова (ввели лимит), а затем и вообще прекратили. Так было с
собственностью российского посольства в США, которую у него незаконно
отняли. Так было во многих других случаях. И это наводит на мысль о том.
что частная собственность все больше становится фикцией.
Хотя право на частную собственность в России охраняется ст. 35
Конституции Российской Федерации, но в ней речь идет фактически о
личной собственности, а не о частной собственности. Правда есть
упоминание о частной собственности в других законодательных актах,
например в ст. 8 ч. 2 Конституции, ст. 212 п. 4 Гражданского кодекса и т. д.
Но, во первых, в них также нет четкого правового и научного определения
частной собственности, что означает ситуацию, когда любая собственность,
по закону, имеет право на защиту, в т. ч. собственность, основанная на
эксплуатации чужого труда и присвоении его результатов. А поскольку такая
эксплуатация и основанная на ней частная собственность считается кражей
(П. Ж. Прудон), то возникает правовая (законодательная) коллизия: с одной
стороны, кража, по закону, считается незаконным способом получения
собственности; с другой стороны, она, фактически, законом допускается.
Во-вторых, не ясно какой из названных документов первичен. Конечно,
Конституция, как можно было бы предполагать. Но Конституция – это не
закон прямого действия. В своих решениях суды руководствуются более
конкретными (специальными) законами. Если нормы, содержащиеся в них,
позволяют широко трактовать характер собственности (присвоения,
владения, распоряжения, пользования), то и приговоры могут оказаться
самыми неожиданными.
Но отъем частной собственности даже по суду не дает ее владельцу
гарантии на то, что он ее не потеряет: ведь судебная власть – это часть
89
государственной власти, а решения суда вполне могут быть неправомерными и предвзятыми.
В современной России сложился принципиально иной, чем в прошлом
социально – экономический строй: государственно-монополистический
капитализм. Частная собственность все в большей мере сращивается с
государственной собственностью и происходит это самыми разными
путями, а называется все это государственно – частное партнерство.
Но было бы наивно думать, что имитации во многих современных
странах подвергаются исключительно отношения частной собственности.
Имитация затрагивает и все иные ее формы и виды, потому что власть, не
только государственная, но и административная, личная и иная существует
во всех организациях и учреждениях, фирмах и корпорациях, компаниях и
предприятиях. И везде, каждый день, каждый час идет «перетягивание
властного каната», дающего доступ к общей или чужой собственности,
позволяющей создавать необходимые условия для ее экспроприации,
рейдерства, захвата иными способами и методами.
Такая ситуация заставляет во все большем объеме создавать фиктивные
компании, расширяет сферу функционирования фиктивных капиталов,
способствует распространению фиктивной собственности. «Фиктивная
экономика» [1], или как ее еще называют, «фрикономика» [2], «теневая
экономика» [3], «неформальная экономика» [4] и др. – все это варианты
имитации современной экономики, ее превращения из экономики как таковой
в хрематистику, а реального капитала, собственности и денег в фикцию [5; 6].
Разнообразие терминов свидетельствует о том. что в настоящее время активно
идет не только процесс формирования имитационной экономической модели,
но и процесс осмысления разных аспектов этого, разных сторон имитационной
модели экономики. Некоторые авторы отрицают этот вектор развития, полагая,
что фиктивный аспект экономики, связанны с искажением статистической
отчетности или проведением разного рода спекуляций, был и прежде. Другие
обращают внимание на изменение самого экономического механизма, в основе
которого лежат отношения собственности. Третьи пытаются дать
предварительную оценку новой модальности экономики, спрогнозировать ее
дальнейший характер и динамику развития. Четвертые, отталкиваясь от
теории дискриминационной экономики (экономики дискриминации)
предрекают, что в будущем эта дискриминация будет только усиливаться.
Таким образом, круг вопросов, касающихся имитационной экономики
достаточно широк.
И, конечно же, отношения собственности – это самый главный вопрос.
До конца ХIХ в. считалось, что существует пять прав собственности:
90
Право владения: юридическое лицо является законным владельцем
имущества.
 Право контроля: владелец этого права может предписывать, какая
деятельность имеет место на объекте, например, строительство
сооружений или ведение бизнеса. Это право часто разделяется между
владельцем титула и правительствами или организациями, которые
имеют некоторую форму административной юрисдикции над
собственностью, например, город с правилами зонирования или
ассоциация домовладельцев.
 Право исключения: владелец этого права может запретить другим
лицам входить в собственность (то есть вторгаться).
 Право на пользование (Jus in re propria): владелец этого права может
использовать имущество по своему усмотрению, включая такие виды
деятельности, как обитание и добыча ресурсов. Эта деятельность, как
правило, ограничивается законами юрисдикционных органов. Во
многих правовых режимах части этого права могут принадлежать или
принадлежать отдельно; Например, в то время как правообладатель
может иметь общее право, арендатору предоставлено временное
субсидиарное право на заселение имущества, в то время как кто-то
другой может владеть правами на любые недра или воду.
 Право распоряжения: владелец имущества может передать любое из
прав, которыми он обладает, другой стороне, будь то временно (как в
аренде) или постоянно (как через наследование или продажу).
Французский ученый Адам Онорэ, изучая структуру отношений
собственности с правовой точки зрения, выделил так называемый «пучок
отношений собственности», который включает одиннадцать прав:
1. право владения (физический контроль над объектом);
2. право использования полезных свойств объекта собственности;
3. право на управление (принятия решений о том, кто и на каких
условиях может получить доступ к объекту собственности;
4. право на доход от данного объекта;
5. право на его капитальную стоимость (отчуждение, потребление или
безнаказанное уничтожение объекта);
6. право на защиту собственности (иммунитет от экспроприаций,
вторжений и т.п.);
7. право на переход объекта по наследству или по завещанию;
8. право на бессрочное обладание правомочий;
9. право на запрещение вредного использования (ответственность за
использование объектом способом вредным для других);

91
10. право взыскания (возможность отобрать объект в уплату долга или
ущерба);
11. право возврата переданных правомочий на объект по истечении срока
передачи или её утраты по любой причине.
Но помимо правового аспекта отношения собственности включают еще
и экономические аспекты, которые могут быть отражены в праве, а могут
быть не отражены в нем. С той точки зрения экономические и правовые
аспекты отношений собственности могут не совпадать. Так. владение, с
точки зрения экономических отношений означает, что предмет
(материальный или нематериальный) либо имеется в наличии, либо
отсутствует, а право собственности говорит о том. что это право владения
тем. Что есть физически. Вспомним историю с П. Г. Чичиковым, который
ездил по российским губерниям и скупал мертвые крестьянские души. С
точки зрения права, это нонсенс, а герой поэму Н. В. Гоголя «Мертвые
души» даже платил за них вполне наличными деньгами. Владеть в
экономическом смысле означает иметь в наличии, а что вы имеете в
наличии, пшик или дворец, это к экономике не относится, она способна
продавать и потреблять что угодно. Точно также и с распоряжением, под
экономическим аспектом которого подразумевается, что собственник моет
поступать с своей собственностью, как угодно, но в пределах физических
возможностей. Иных ограничений с экономической точки зрения нет,
собственность ведь частная или личная. О коллективной, кооперативной и
иных формах отношений собственности речь пока не идет. Поступать в
пределах физических возможностей означает, что существуют какие-то
физические ограничения. Например, собственнику шариковой ручки
никогда не прийдет в голову сознательно воткнуть ее себе в глаз, а
собственнику коньков – кататься по воде. Но если вдруг собственник это
захочет сделать, он это может сделать, хотя с точки зрения права это абсурд,
а членовредительство еще и наказуемо. Да и за езду на коньках по воде, будь
такое, таже могут привлечь за хулиганство, нарушение общественного
порядка и проч. Но в нормах права все критерии для санкций в подобных
случаях кране размыты. Право порой даже не способно установить,
причинен ли вред конкретному собственнику или нет. Так, когда самолет
пролетает над вашим садовым участком на высоте двух километров, он
нарушает ваши законные права собственника или нет? А если на высоте
пятисот метров? А если еще ниже? И какие именно права он нарушает, если
вообще нарушает? Или если ваш огород находится в непосредственной
близости от линии электропередачи, ваши права нарушены или нет? Кто-то
вообще несет за это ответственность?
92
Получается, что экономика отношений собственности и права на
собственность не только порой не совпадают, но даже находятся «в
свободном плавании» или в «свободном полете». Так и появляется имитация
отношений собственности. Когда право ограничивает собственника целым
«пучком прав», а этот «пучок» не сегодня, так завтра с одиннадцати
увеличится до двадцати, тридцати, сорока (особенно, если законодатели
гиперактивны), будет ли экономика как таковая вообще, сохранится ли она
как экономика или превратится в «минное поле» запретов и ограничений и
будет лишь только выглядеть, как экономика.
Проблема «свободного полета» или «свободного плавания» – это
проблема соотношения спроса и предложения, а проблема «минного поля»
– это проблема государственного, в том числе и правового регулирования
экономики. И вполне естественно, что государство в «своем государстве», а
точнее в своей стране хочет быть хозяином и регулировать все и вся. Но мы
это уже проходили, когда в советское время это самое «все» и «вся»
регулировали, начиная от производства колготок и заканчивая спичками.
Непрофессиональное, часто просто дилетантское регулирование привело
советскую экономику к коллапсу и тотальному дефициту. Но государство –
хозяин (термин П. Б. Струве) никогда не пожелает признать себя
непрофессиональным, потому что оно – «хозяин». И если оно прикажет
экономике «ползти зигзугом», хотя само не знает, что такое «зигзуг»,
экономика будет ползти, пока совсем не закончится. И этот процесс
«профанации» экономики как раз и называется имитацией.
В истории нашей российской науки много писали и говорили о
соотношении плана и рынка. Особенно в 20-х гг. ХХ в., когда шли активные
дискуссии на эту тему. Но с появлением административно-командной
экономики (термин Г. Х. Попова) в начале 30-х гг. ХХ в. получалось так, что
государство всегда регулировало экономику, то экономическими, то
административными методами, то пытаясь их сочетать наподобие «кнута и
пряника». В результате либеральных реформ 60-х –70-х гг. ХХ государство
практически отказалось от такой практики, а в 80-х вообще допустило слом
плановой экономики полностью, но это очень быстро привело к гибели
самого советского государства, от которого, поскольку оно считалось
«хозяином», народ ожидал удовлетворения своих насущных потребностей.
Тем самым, можно считать, что административно-командная экономика –
это имитационная экономика, в основе которой лежат не экономические, а
административные стимулы и мотивы.
Выделяя 21 признак «сталинской экономики», В. Касатонов приходит к
выводу о том, что она была даже более эффективной, чем экономика
93
западных стран. И это абсолютно верно, только вот эффективной она была,
а экономикой – нет. Это было народное хозяйство, которое отличалось от
экономики теми самыми чертами, который указал В. Касатонов [7, с. 14 –
15]. Но было и еще одно отличие: никто из чиновников даже помыслить себе
не мог, чтобы набивать свои карманы народным добром, в стране
практически отсутствовала коррупция, а тем, кто все же пытался
прикарманить народное добро назначалась «высшая мера» – расстрел или, в
лучшем (и в лучшем ли?) случае – длительная «командировка» в ГУЛАГ.
Одни авторы называют отечественное «народное хозяйство» советского
периода «административно-командной экономикой, другие – «сталинской
экономикой», третьи – «совковой экономикой», кто – «государственной
экономикой», но это было действительно «народное хозяйство», которое и
функционировало как хозяйств, а не как экономика. Роль значение и
назначение денег в этом хозяйстве были совершенно другими, чем в
рыночной экономике. А главным критерием эффективности «народного
хозяйства» служило выполнение государственного задания, а не прибыль.
Это уже в годы реформы А. Н. Косыгина начальство придумало «перевести»
«народное хозяйство» на прибыль как главный показатель эффективности.
Что из этого вышло – известно: появилась «экономика», начал расти
дефицит, люди не могли за свои заработанные деньги приобрести
долгожданные товары, зато номенклатура жила в свое удовольствие,
открыто устанавливала себе привилегии, заводила себе дачи, машины,
словом стала жить «на широкую ногу». Совершенно не заслуженно реформа
А. Н. Косыгина считается успешной удачной, она не смогла завершить слом
«сталинской экономики», для этого понадобилось пережить брежневский
застой» - логичное продолжение реформы, затем – «перестройку» - вторую
и окончательную попытку сломать «сталинскую экономику» и заменить ее
«рыночной экономикой». И каждый раз, когда страна пыталась построить
рыночную экономику, она вновь и вновь возвращалась к государственному
регулированию, к стратегическому планированию и контролю. Просто
каждый раз – по-новому и в разной мере. Из-за этого даже появился новый
термин «переходная экономика», только переход это еще далек от
завершения. И что всех нас ожидает в конце этого бесконечного перехода,
трудно судить. Имитация экономики как рулетка, давно стала любимой
национальной забавой.
Возникает законный вопрос о том. что же происходит с отношениями
собственности в условиях такого «перманентного перехода»?
Распространение фиктивной собственности в таких условиях становится
перспективным. Зачем предприятиям и компаниям держать на своем
94
балансе большую собственность (основные фонды, товарные запасы), ведь
надо за них платить налоги в бюджет. Да и вообще зачем производить чтото, у нас ведь «ноономика», надо просто производить знания и торговать ими
по всему миру (С. Д. Бодрунов, Г. Х. Попов и др.). А утюги и смартфоны
пусть производят японцы и корейцы, пока им не надоест. Конечно, можно
сократить тот или иной цех и отдать его в аренду под гипермаркет или
торговый развлекательный центр. Можно продать учхоз или базу отдыха,
лишив студентов или педагогов возможностей для практики или отдыха.
Главное, с баланса – прочь, а деньги – в тень. Если это не деградация
отношений собственности, то что это?
Причиной такой деградации отношений собственности является
деградация современных государств, которые превратились в «государства
– хищников» (К. О. Телин). Эти государства вновь оказались в орбите
действия центростремительной тенденции развития, в которой происходит
новый виток концентрации капиталов и их огосударствления. Мир этих
государств быстро двигается в сторону оруэлловской диктатуры, стремясь
захватить собственность своих и чужих компаний и корпораций. История с
запретом в США и Канаде компании ТikТok, арест П. Дурова, владельца
компании кроссплатформенной системы (мессенджера) «Telegram» в
Париже, стоимость которой оценивается в 30 млрд. долл. только
доказывают, что современные западные государства, объявлявшие себя
демократическими, используют всю свою власть для уничтожения тех, кто
им неугоден. В такой ситуации отношения собственности существовать не
могут. В гражданском обществе, в отличие от тоталитарных обществ, все
решает не государственная судебная власть и не огосударствленные массмедия, а независимые суды присяжных и общественное мнение. Если этого
нет, страна может сколько угодно называть себя демократической, а по факту
быть тоталитарной или авторитарной.
Отношения собственности переживают процесс мутации и имитации в
силу не только волюнтаристских действий власти. Но и в силу профанации
самих отношений со стороны собственников. Под профанацией (от лат.
profanatio – осквернение святыни) понимается искажение отношений самым
невежественным способом, проявление неуважения, в нашем случае, к
собственнику и собственности. Профанация может рассматриваться и как
провокация, когда собственника и собственность ущемляется. И в этом
смысле мы переживаем в настоящее время бум профанации собственности
и имитации отношений собственности. Когда-то такое уже было, когда
недра, земля, леса и другие блага позиционировались 9профанировались),
как общенародные, а власть реально использовала их по своему
95
усмотрению. Но в период советской власти считалось, что это происходит в
интересах всего народа, хотя значительный кусок общенародной
собственности доставался номенклатуре. Сегодня же собственность,
которая принадлежит государству (государственная собственность)
приносит доходы чиновникам и олигархам. А попытки обязать бизнес
делиться с государством своими сверхприбылями заканчиваются либо
аффилиацией, либо рейдерством. Имитация пронизывает все конкретные
экономические отношения, связанные с собственностью, весь их «пучок».
Разоряются не только крупные собственники, но и мелкие собственники,
которых в обществе абсолютное большинство. А человек без собственности
– это бедный, нищий человек, и таких в современном российском обществе
по меньшей мере 18,6 млн. [8]. Собственность делает человека
ответственным, собственность надо охранять, использовать, приумножать.
Человек, обладающий собственностью, это строитель, хозяин. Речь идет,
конечно, о личной собственности. Н. Н. Алексеев писал: «Собственность
всегда обнаруживает приверженность к земным вещам, любовь к ним,
ценение их. И кто хочет отрешиться от такого ценения земного, тот
последовательно должен ничего не считать своим» [9, с. 365].
Как писал И. А. Ильин, «собственность пробуждает и напрягает
хозяйственный инстинкт и хозяйственное творчество человека; она дает
человеку уверенность в том, что продукт его труда не будет у него отнят; она
дает ему спокойствие и вызывает в нем волю к усердному и постоянному
труду; человек начинает охотно «инвестировать» (облекать) свой труд
в вещи, как бы доверять его им; его чувство прилепляется к «своим» вещам
(любовь к своей земле, к мастерской, к библиотеке); его воля оживает
а дышит как бы полной грудью; его воображение творит, создает, предвидит,
его мысль ищет знаний и верно разрешает жизненные задачи; его тело
работает до пота и крови. Но именно тогда-то и обнаруживается, что
его личный инстинкт служит не только самому ему, но и семье, и роду,
и обществу; и что от его самодеятельности, от его частной инициативы
приходят в движение все силы и возможности народной жизни» [10].
Поэтому обнищание человека, лишение его собственности ведет к
деградации личности и общества, чем и опасна имитация отношений
собственности. Такая имитация служит провокацией для разных
социальных конфликтов. Имитация как фальсификация проявляет себя в
отношениях собственности самым различным образом. Например,
информационная фальсификация, которая ведет к занижению доходов,
переоформлению объектов собственности на родных, на подставных лиц –
все это вязано с информационной провокацией в отношениях собственности
96
и нацелено на уклонение от налогов и иных обязанностей (обременений),
связанных правами собственника.
Самым запоминающимся актом имитации отношений собственности в
новейшей истории нашей страны была приватизация. «Пресловутые
ваучеры вместо обещанных возможностей иметь богатство, эквивалентное
двум автомашинам, обернулись мешком сахара, бутылкой водки или
пропали совсем. И в это же время, по расчетам Института исследований и
экспертизы Внешэкономбанка, национальные богатства достались особой
группе лиц – миллионерам. В 2018 году им принадлежало 89% всех
финансовых активов, 92% всех срочных вкладов и 89% всех наличных
сбережений. В то время как на 29% самого бедного населения приходилось
6, 4 и 3% соответственно» [8].
Таким образом, имитация отношений собственности выступает не
только как информационная асимметрия, но и как их профанация,
манипуляция, иллюзия. Последняя форма имитации – иллюзия – создает у
человека представление о том. что он реальный собственник своего дома,
своей машины, своей собственной рабочей силы (способности трудиться),
тогда как на самом деле машина и квартира – в ипотеке, условия труда ему
диктует работодатель, и большая часть результата труда уходит в его,
работодателя, карман.
А что касается конституционной нормы, защищающей прав
собственности граждан, то она – скорее декларация, чем механизм
реализации этого права. Когда по решению самого же суда собственника в
принудительном порядке заставляют сносит им же построенное жилье,
называя это самостроем, спрашивается: что у нас все россияне имеют свое
жилье или государство настолько эффективно помогает им таким жильем
обзаводиться? Не логичнее было бы обязать такого строителя –
собственника заплатить небольшой штраф за нарушение строительного
законодательства и это самое законодательство поправить, скорректировать
в сторону интересов человека?
Но в имитации другая логика, другая цель: необходимо обеспечить
такую ситуацию, когда, выражаясь словами В. И. Ленина, «формально все
правильно, а по существу – издевательство». Вот и возникают конфликты,
разборки, происходит смертоубийство [11], ведь лишить человека законной
собственности, например, собственности на жилье, означает лишить его
практически всего. А как же право на кров, на свободный выбор места
жительства? Или скоро нам чиновники будут своими законами
устанавливать, когда и сколько раз на день ходить в туалет? На Западе уже
устанавливают, сколько раз надо за сутки мыть воду и сколько воды
97
расходовать. Все – прямо по Дж. Оруэллу. В УК РФ есть глава 21
«Преступления против собственности», в которой предусмотрены санкции
почти за все (кража, мошенничество, уничтожение, разбой, грабеж и т. д.,
кроме имитации, фальсификации, профанации собственности. А следовало
бы ввести санкции и за эти «дела».
Литература
1. Исаев А. А. Фиктивная экономика. М.: Директ-Медиа, 2009. 160 с.
2.Левит С., Дабнер С. Фрикономика. М.: Альпина Паблишер, 2023. 236 с.
3. Де Сото Э. Иной путь. Невидимая революция в третьем мире. Catallaxy
1995.
–
[Электронный
ресурс].
–
Режим
доступа:
http://www.libertarium.ru/libertarium/way
4. Барсукова С. Эссе о неформальной экономике или 16 оттенков серого. М.:
ИД ВШЭ, 2015. 215 с.
5. Исаев А. А. Теория фиктивного капитала. М.: Директ-Медиа, 2023.45 с.
6. Исаев А. А. Идеальные деньги. М.: Директ-Медия, 2015. 77 с.
7. Катасонов В. Экономика Сталина. М.: Институт русской цивилизации.,
2016. 416 с.
8.Тощенко Ж. Мы вошли в опасную пору, когда уже нельзя отличить
настоящее от мнимого. Имитационный бум ХХI века. – [Электронный
ресурс]. – Режим доступа: https://www.ng.ru/stsenarii/2019-09-23/9_11_7683_
boom.html
9. Алексеев Н. Н. Собственность и социализм // Русская философия
собственности. ХVШ-XX вв. М.: Ганза, 1993. 512 с.
10. Ильин И. А. Путь духовного обновления. М.: Белый город, 2019. 480 с.
11. Янышев Я. Священное право частной собственности & жизнь в России:
совмещение несовместимого? – [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
https://zakon.ru/blog/2021/06/11/svyaschennoe_pravo_chastnoj_sobstvennosti_i
_zhizn_v_rossii_sovmeschenie_nesovmestimogo
98
Глава VII.
Имитация денег
Феномен денег и их история могут служить самой яркой иллюстрацией
имитации. Мир денег для многих представляется «волшебным миром»,
«миром богатства», миром удивительных историй и т. д. И для этого есть все
основания, поскольку деньги являются редким феноменом, который
прозрачен с точки зрения вопросов имитации и симуляции. Вся
«таинственность» и все «могущество» денег как раз и состоят в том, что они
выступают символом богатства, власти, успеха, на самом деле таковыми не
являясь. Все ассоциации на этот счет, связанные с деньгами – это блеф,
розыгрыш, видимость, кажимость, не более. Попробуем в этом разобраться.
Сами по себе деньги – это уже имитация стоимости благ – товаров,
созданных человеческим трудом и предназначенным для обмена на рынке.
Такой обмен может осуществляться и без денег, но в небольших масштабах.
Если из обмена исключены деньги как некий эквивалент ценности благ, то
это бартер. Если же товар обменивается на другой товар с доплатой, то это
клиринг. Но если товар обменивается на деньги, т. е. происходи купля –
продажа товара, то это сделка. Если же деньги обмениваются на деньги или
меняют место своего хранения (перевод), то это уже банковская сделка или
транзакция.
Деньги изначально появились как самый обычный товар,
предназначенный для продажи на рынке, хотя изготавливались они из
вполне реального материала (металла), что обеспечивало их сохранность,
компактность и высокую внутреннюю ценность, поскольку металл
добывался и обрабатывался при значительных затратах труда и времени,
был относительно других благ редким и имел определенные эстетические
характеристики (блеск, текстура).
По мере роста масштабов хозяйственной деятельности, производительности труда и объемов производимых благ росли и масштабы
выпуска денег. На монетных дворах чеканились монеты, которые затем, в
процессе товарно-денежного оборота и в системе товарно-денежных
отношений, получили статус «всеобщего эквивалента». Это означало, что за
деньги можно купить все, что только продается. И если продавец продает
воздух, как это было описано в фантастическом романе А. Беляева
«Продавец воздуха» (1929), то его тоже можно купить. Помимо этого, деньги
выполняли функцию измерения стоимости товаров, функцию платежа,
функцию накопления и т. д. И в каждой из выполнявшихся ими функций
99
деньги имитировали блага (товары), выступали в качестве его имитации,
создавая иллюзию равнозначности таких товаров. Принцип эквивалентного
обмена, сформулированный еще Аристотелем, гласил, что деньги и товары
должны обмениваться в определенных – эквивалентных – пропорциях.
Смысл этой пропорциональной эквивалентности или пропорциональной
(относительной) справедливости заключался в том, что одно количество
труда, представленное в одном товаре, должно обмениваться на ровно такое
же количество труда, представленного в другом товаре. Все, казалось бы,
ясно и просто. Но, как известно, иная простота хуже воровства.
Со временем деньги превратились в символ, а символизация есть
начальная фаза мистификации и имитации. В сознании людей возникло
представление о том, что деньги – это такие же блага, как и все другие, и
одновременно – особые блага, не как другие. Разберемся с этим
силлогизмом. Разве все другие блага не особые? Разве вино не отличается
от пшена, а шелк от кувшина? В строгом значении слова особый, все товары
– особые, особенные. Пускай их будет даже много – тонна зерна, литр вина,
штука шелка или ящик с кувшинами – все равно между собой они
отличаются. Это, кстати говоря, и является отраслевой спецификой, на
основе которой в любой стране существуют разные отрасли. Даже в
монокультурной экономике есть несколько взаимосвязанных отраслей,
например, зерноводство, животноводство, переработка и т. д. Страна будет
считаться монокультурной, например, сельскохозяйственной или, наоборот,
промышленной, но отрасли всегда между собой отличаются.
Итак, об особом характере денег. Ничего особого в них нет кроме того,
что они выполняют свои функции, как кувшин, пшеница, шелк и вино. Но
люди почему-то стали наделять деньги и другими, просто мифическими
свойствами: добавлять золото в пищу, использовать серебро, которое якобы
очищает напитки, украшать себя изделиями из драгоценных металлов и т. д.
Появились представления о золоте как солнечной материи, в древние
времена «пролившейся» на землю, о серебре как лунном металле и т. д.
Мифологизация и мистификация денег как собого блага, отличающегося от
всех других благ, достигла сакрального уровня: деньги превратились в
фетиш. Фетишизация денег способствовала укреплению представлений о
том, что деньги – это богатство, тогда как деньги – это всего лишь символ
богатства и не более того. Символы могут быть разными. «Ведь роза, как ты
ее не назови, останется все той же розой» (В. Шекспир). Конечно, можно
розу назвать говном и от этого наименования кто-то не захочет ее нюхать.
Но это будет простой манипуляцией нашим сознанием, а «роза останется все
той же розой».
100
Но из фетиша деньги со временем превратились в дьявола: золото – в
«желтого дьявола» другие металлические деньги – просто в «дьявола». И
люди, точно, как высказался Фауст в одноименной пьесе В. Гетте, стали
«гибнуть за металл»:
«На земле весь род людской
Чтит один кумир священный,
Он царит над всей вселенной,
Тот кумир – телец златой!
В умилении сердечном,
Прославляя истукан,
Люди разных каст и стран,
Пляшут в круге бесконечном,
Окружая пьедестал!
Сатана там правит бал!
Этот идол золотой
Волю неба презирает,
Насмехаясь, изменяет
Он небес закон святой!
Угождая богу злата,
Край на край встает войной,
И людская кровь рекой
По клинку течет булата!
Люди гибнут за металл!
Люди гибнут за металл!
Сатана там правит бал!»
Вот что случилось с людьми, которые фетишизировали деньги,
превратили их в волшебство, в истукана, в божество. И, соответственно,
реальное хозяйство превратилось в товарно-денежную экономику, в которой
роль денег стала превозноситься «до небес».
Но почему возникли деньги, почему появился мнимый «всеобщий
эквивалент», на который не купишь здоровья и долголетия, любовь и
дружбу, честь и совесть? Почему этот «всеобщий эквивалент» понадобился.
«Отсутствие всеобщего эквивалента, товара, выражающего стоимость всех
остальных товаров и способного на них постоянно обмениваться, – это
первое большое затруднение обмена» [1, с. 27]. Преодолеть этот барьер
человек смог, создав себе необходимую иллюзию всеобщего эквивалента.
Так порой бывает, человек наделяет какими-то особыми, иногда
сверхестественными свойствами некий предмет, например, предмет своей
любви. Это касается не только самих людей, их взаимоотношений, когда
101
родители любят своих недостойных этого чувства детей или, наоборот, дети
любят недостойных своих родителей. Наиболее известным примером такого
искусственного наделения сверхестественными, магическими свойствами
предмета природы является история с драгоценными камнями. Так
появились литотерапия, фэн-шуй, без которых трудно себе представить
некоторые аспекты человеческой жизни. Массаж с помощью использования
камней. Украшательство драгоценными камнями сегодня в порядке вещей.
Составление гороскопа с использованием камней стало модой п последнего
времени. И «мифология пустилась в пляс»: агат развивает
проницательность, приносит в дом гармонию и спокойствие; гранат придает
сил и отваги; лазурит помогает в самореализации, привлекает успех и
благосостояние; нефрит способствует личностному развитию; опал
восстанавливает силы; янтарь улучшает здоровье и т. д. Какой только чепухи
современные маркетологи и маги не пытаются нам внушить.
И все-таки драгоценные камни не стали деньгами. Причинами тому
были их редкость, не позволявшая накопить необходимую массу камней для
того, чтобы уравновесить растущую массу товаров на трынке, а также их
неделимость (многие камни хрупкие, при их обработке теряется объем, а
порой и ценность; мелкие фракции драгоценных камней стоят намного
дешевле крупных кристаллов и др.). Иное дело – золото: она хорошо
плавится, сохраняется (не окисляется), делимо и т. д.
Значит понятие «всеобщий эквивалент» просто «приклеили к золоту и
превратили его в деньги. Но, теоретически, таким «всеобщим
эквивалентом» могут быть и бумажные деньги, что доказано историей, и
простые записи на счетах (электронные деньги) и напичканные
информацией пустышки (криптовалюта). Разницы нет никакой, все это –
деньги. Раз все моет быть деньгами, то и деньги могут быть всем.
Но если в эту логическую конструкцию внести коррекцию и
предположить, что далеко не все может служить деньгами и далеко не всем
могут быть сами деньги, то становится очевидной мистификация денег в
роли «всеобщего эквивалента», приписывание им несуществующих и
нереальных свойств. Тем более, если мы вспомним о безналичных, т. е. как
бы отсутствующих деньгах, которых в реальности (в наличии) в момент
заключения сделки нет.
Имитация и мистификация денег понадобилась на этапе формирования
первых государств. Но сама эволюция денег привела к появлению таких их
форм, и такого механизма их выпуска (эмиссии), когда государство
оказалось не в состоянии их контролировать. А значит и государственная
власть стала имитацией. Ведь выпуск денег в каналы обращения – это
102
монополия государства. Ни в одной стране государство не допускает
выпуска частных денег, а если такой выпуск имеет место быть, значит это
фальшивые деньги. Получается, что современные криптовалюты (биткоины
и др.) – это фальшивые деньги. И такое было в истории денег не раз и не два.
Аферы с фальшивыми деньгами – типичная история денег. Еще в древности
и в средние века появились фальшивые деньги – имитация настоящих денег.
Получалась какая-то двойная имитация: деньги выступали в качестве
имитатора ценности других реальных благ, становясь реальным
инструментом такой имитации; а затем появлялись фальшивые деньги,
которые служили имитацией предыдущей имитации ценности. Все эти
дорожные чеки, ассигнации, векселя, боны и прочее – все это имитация
золотых денег, с той лишь поправкой, что золотая монета – это полноценные
деньги, а бумажные деньги – неполноценные деньги. Во всяком случае так
принято рассуждать в научной литературе. А неполноценность – признак
имитации. Когда для привлечения дополнительных клиентов на
пластиковых карточках размещают картины французских импрессионистов,
это не означает, что карточка становится равноценной таким картинам.
Когда «крутой представитель т. н. «золотой молодежи» рассекает по
городским проспектам на «крутом» сверхдорогом автомобиле, который
принадлежит корпорации, это не означает что водитель является
собственником авто. Когда в 1939 г. В Германии пытались выпустить
приравненные к золоту банкноты Великобритании, это не означало, что
немецкие фальшивки стали их аналогами. Аферы с фальшивыми деньгами,
как и показуха и демонстративное потребление, как и фокусы с
пластиковыми картами – это обычное явление в истории экономики и
финансов [2].
Но в силу имитации денег возникает иллюзия собственности.
«Современные, особенно пост-современные деньги, делающие не
производство, а посредничество (в том числе и обычную спекуляцию)
основным моментом экономической жизни, способны формировать особый
тип мышления, мышления количественными категориям отвлеченной
рентабельности и прибыльности, которые выходят за пределы привычной
сферы экономического и превращают человеческие понятия в какие-то
иные, как бы ино-природные» [3, с. 169]. Так и современные деньги стали
ино-природным, над-природным, метафизическим понятием, т. е.
имитацией самих себя. Они превратились в знак стоимости, цены,
существуют в виртуальном пространстве, а их объем, циркулирующий в
этом пространстве, превышает в несколько десятков раз всю возможную
стоимость совокупного богатства в мире.
103
Сегодня деньги не отражают ценность всей совокупности благ, даже не
представляют ее. Они оторваны от реальности, а сама ценность подменена
понятием стоимости. Причем стоимость трактуют самым разным образом,
смешивая ее с издержками (индивидуальные затраты, представляющие
себестоимость), полезностью (потребительной стоимостью), прибылью
(прибавочной стоимостью) и т. д. Деньги превратились в дух, причем злой
дух всей хозяйственной жизнедеятельности людей, современные деньги –
это вс конечном счете форма духовной энергии, в которой отыскивает
концентрированное выражение воля к господству» [4, с. 950, 957]. Деньги
нужны не для того, чтобы их есть или пить, одевать на себя или обувать, они
нужны для обладания ими ради них самих, поскольку в них закодирована
воля к власти и возможность власти как над вещами, так и над людьми.
Человек давно уже превратился в товар, который покупается и продается за
деньги. И эта метафизическая основа власти через куплю – продаж человека
(подкуп) стала в современном обществе главной характеристикой того
метафизического пространства. В котором функционируют деньги. Подобно
гегелевскому «духу, который не просто витает над историей, а творит ее»,
дух денег витает над человечеством и его творит. И творение это чаще всего
уродливое и непрезентабельное, его трудно назвать человеком. Дух этот
обожествляется и оживляется, представляется во плоти и крови: «деньги
любят тишину», «деньги – это чеканная свобода», «деньги – это зло» и т. д.
Современная философия денег рассматривает деньги сквозь призму
материального и идеального, поскольку в деньгах легко обнаруживается как
первое, так и второе» [5, с. 22]. Дух денег материализуется в системе
общественных отношений становится ключевым смыслом и дискурсом в
решении практически всех вопросов человеческой жизни. Рождение
человека – повод обратиться к деньгам, его смерть – езе больший повод
обратиться к деньгам, и так во всем: свадьбы, браки, разводы, крестины,
именины, дни рождения, даже простое посещение городского туалета или
дорога на работу, – все это наше постоянное и неизбежное обращение к
деньгам. И эта диалектика материального и реального, эта двойственность
и одновременно тождественность являются источником саморазвития денег.
Деньги как бы живут сами по себе, а не под управлением и контролем
человека; больше того, она сами начинают контролировать поведение людей
и управлять ими. «Саморазвитие, как известно, – это – а) самопроизвольное
возникновение определенных элементов и структур, их само –
структурирование и само-согласование, кооперативное поведение; б)
трансформация простой системы в сложную, гомогенной структуры – в
гетерогенную; в) самоподдержание структуры, ее регенерация, само104
достраивание» [6, с. 64]. Все это свойственно деньгам, денежным системам.
Возьмем для примера вытеснение золота из сферы денежного обращения. В
силу своей редкости и дороговизны золото практически прекратило
выполнять функцию платежа, поскольку человек не желал больше связывать
свое хозяйственное поведение с золотом.
Но золото перечеркнуло замыслы людей, оно осталось в сфере
денежного обращение и в настоящее время, в условиях глобального
геополитического и экономического кризиса выходит из тени, вновь
становится не только средством конечных международных расчетом, но и
основой государственной власти (золотые запасы большинства развитых
стран в мире только растут), а также основой личного благосостояния людей
(тезаврационные накопления). Золото в условиях, когда экономику
«штормит» (а происходит это регулярно) оказывается той последней
надежной «гаванью», в которую стремится человек. Обратим внимание, к
золоту, его притягательной силе стремится именно человек, а не наоборот. И
при этом деньги сохраняют не только свою власть. Но и свое собственное
онтологическое пространство, в котором они воспроизводят сами себя. свои
имитации (копии). Как они это делают, трудно судить хотя бы потому. что
«деньги как вода», «время – деньги», «деньги любят счет», «деньги не
пахнут» о деньгах не принято спрашивать, это некорректно, некультурно…
Вот та философия, которую людям навязывают деньги, а не наоборот. И как
точно подмечено, «разговоры о деньгах возникают там и тогда, где и когда
денег уже нет, там и тогда, где они уже исчезли, кончились или их недостает»
[7, с. 72]. Но судить о деньгах, осуществлять в и отношении философскую
рефлексию – это все равно, что размеру следа в известняке судить о размерах
древнего мамонта или динозавра. Кто знает, насколько точной оказывается
палеонтология, может древнее существо было жирным и тяжелым карликом,
а его принимают за высоченное чудовище …
Но если деньги «ничего не сообщают о своей сущности, они избегают
само-конкретизации», то они неизбежно взывают вопросы, далеко
лежащие за пределами собственно экономики. Потому что экономика
оперирует с символами, за которыми скрывается сущность, а сущность не
само-конкретизируется, ее нельзя уловить, как, например, по выражению
К. Маркса, нельзя уловить стоимость – «ее нельзя ущипнуть как вдовицу
Квикли». Раз так, то материальное тело денег (металл, бумага, пластик и
т.д.) – это всего лишь внешняя их форма, а сущность денег, как и сущность
стоимости благ, которые на них приобретаются, лежит в глубине
социальных отношений и представляет собой связь самих денег и
человека. И эта связь все чаще в современном обществе и в современной
105
экономике оказывается виртуальной, фантомной, иллюзорной, т. е.
имитацией.
Определяя деньги как некую субстанцию, как особый вид
субстанциональности [7, с. 85], философы порой увлекаются тенью денег, а
не их сущностью. Поскольку деньги изнаально есть отражение ценности
благ, то они изначально являются имитацией и не имеют своей собственной
сущности. Они «живут» и функционируют в других субстанциях, который
опасно принимать за сущность денег. Подобно зыбким пескам, которые
путник может принять за твердую почву и погибнуть в них, философ может
принять обнаруженную им иллюзию субстанции за реальную субстанцию
денег. Когда -то такой субстанцией считали монаду, эфир и т. д., но об этом
уже говорилось ранее.
Очень точно о природе денег писал в свое время еще Г. Зиммель,
который отмечал, что эта природа проявляется в способности денег
проникать во все социальные структуры и сферы, а суть этой способности
заключалась в определении объективной ценности благ. На самом деле,
ценность благ, которые м производим и потребляем, – это наши
представления об этой ценности, а отнюдь не то, что диктуют нам деньги. И
наши представления – это наши ощущения, которые могут быть
адекватными, а могут быть надуманными, иллюзорными. Что же касается
денег, то они используют нас в той же мере, если не в большей, в которой
мы используем их.
Как имитация и как социальный феномен деньги отражают глубинные
противоречия в социальных системах и социальных структурах.
Расщепление денег как явления на кажимость и реальность, на то, что есть
и то, что представляется как «есть» происходит именно в силу таких
противоречий. Представления людей о деньгах – это много-знаковая
многообразная их морфология, отраженная в нашем сознании. Поскольку
человеческое
сознание
может
быть
разным
(метафизическое,
диалектическое, догматическое, спонтанное и т. д.), постольку и наши
представления о деньгах оказываются своего рода экспликацией –
развёртыванием сущности денег через некоторое многообразие иных
предметов и явлений (символ богатства, платежное средство, условный знак
и т. д.). Подобно позитивисту, человек начинает определять деньги через
перечисление «ЭТО»: деньги – это то-то и то-то. При этом сущность денег
«убегает от него как солнечный зайчик».
Сегодня распространено представление о деньгах как о феномене
культуры. Так, считается, что для того «чтобы понять деньги как феномен
культуры, необходимо держать дистанцию от их количественной ценности»
106
[8, с. 146]. Правда, что собой представляет понятие «количественная
ценность» не раскрывается. До сих пор считалось, что ценность – это, всетаки, понятие качественной стороны блага, поэтому данное словосочетание
– очередной симулякр. Хотя здесь есть нюанс, но о нем чуть позже. Но
оставим лингвистику, обратимся к диалектике. Напрашивается вопрос: если
мы оставим количественные характеристики денег, то как быть с их
качественными и ли культурологическими аспектами, ведь количество,
согласно одному из основных законов диалектики, имеет свойство
переходить в качество и наоборот. Здесь явная промашка в предложении о
том, как следует изучать деньги, пускай даже и с культурологической точки
зрения.
Разрывая количественные и качественные аспекты феномена денег и
предлагая абстрагироваться от любого из них, философы предлагают самую
обычную редакцию. Анализ не завершается синтезом, следовательно,
ничего нельзя понять в самой сущности денег с культурологической
стороны. А если попытаться соединить оба аспекта, то становится
понятным, что суть феномена денег связана с их культом, который
происходит в формате фетишизации.
Теперь об упомянутом выше нюансе. «Количественная ценность» всетаки может быть использована в качестве не инструмента осмысления
сущности денег, а кв качестве инструмента определения их достаточности
или недостаточности для удовлетворения субъективных потребностей и
объективных интересов людей. Когда, например, утверждают, что
современное российское государство – это государство социально потому,
что оно занимается социальными вопросами, это означает недоговаривать.
Заниматься социальными вопросами можно сколько угодно, но при этом не
решить их, а решать, решать, решать… Когда государство платит студенты
2,5 тыс. руб. стипендии и кто-то при этом утверждает, что государство
социальное, – о недоговаривает того, что на эти 2,5 тыс. руб. прожить
невозможно. Аналогично и с пенсиями, с МРОТ, с разными пособиями, даже
зарплатами отдельных категорий работников и т. д.
Таким образом,
количество денег, а точнее нехватка этого самого количества обесценивает
деньги, причем и с культурной стороны Человек, получающий
недостаточную финансовую оплату, не может позволить себе развиваться и
культурно: у него элементарно не хватает денег, чтобы купить учебник или
хорошую книгу, не то, чтобы посещать театры, филармонии, фестивали и
прочие культурные мероприятия. Так что «количественная ценность» – это
понятие, которое необходимо четко атрибутировать и определить.
«Количественная ценность» денег – это зависимость денег от их
107
достаточности / недостаточности в удовлетворении жизненных
потребностей людей.
Собственно, в этом ничего нового нет, ведь существует количественная
теория денег, которая определяет ценность денег и количеством. Много
денег – девальвация, мало денег – ревальвация. И нечего здесь огород
городить.
В качестве культурологического предмета исследования деньги (они
ведь лишь символ, знак, отражение ценности других благ) представляют
ценность в ом смысле. Что это ценность либо нумизматическая (редкость,
древность, датировка и т. д.), либо художественная (качество изображения и
др.). Это относится как к монетарным, так и к бумажным деньгам. В
истории изучения феномена денег были своеобразные концепции. Одну из
них, т. н. ритуальную концепцию, предложил М. Мосс, который отмечал, что
еще до проявления экономической ценности денег они служил в качестве
талисманов для древних людей и будто бы обладали магической сущностью
[9, с. 118]. С таким утверждением нельзя согласиться по той простой
причине, что деньги сначала появились как инструменты для осуществления
обмена (не важно, были ли это раковины каури в Полинезии или громадные
каменные кольца в Микронезии) и никакой магической сущности в них
древние люди не видели. Все изменилось с появлением в VII веке до н. э.
золотых денег В Лидийском царстве, в Анатолии). Но и тогда они служили
исключительно как средство обмена и долгое время не имели никакого
сакрального смысла. И причиной возникновения денег было не сакральное,
а вполне материально: рост масштабов производства и обмена требовал
определенных инструментов для своего осуществления. Но именно
имитация денег привела к их сакрализации. У многих народов и в прошлом,
и до сих пор сохранился обряд, согласно которому на закрытые глаза
мертвеца кладут по одной монете на каждый, тем самым как бы обеспечивая
ему возможность вступить в загробную жизни с необходимыми средствами.
Этот обычай обусловлен распространением учения о загробной жизни как
составного элемента языческих учений, а затем и монотеистических
религий. Конечно, утверждение некоторых философов о том, что
«религиозное начало обусловливает роль денег» [10, с. 17] сильно
преувеличено. Но такое восприятие имеет право на существование коль
скоро сакральный аспект функционирования денег имел место в разных
культурах. Однако такая религиозная, сакральная интерпретация феномена
денег, их сущности – это, в конечном счете, та же их имитация. Каждый
видит то, что он хочет увидеть и не видит того, что видеть не хочет. Ведь
сказано: «кто чего не видит, то и не обидит».
108
Литература
1. Аникин А. В. Золото. М.: Международные отношения, 1984. 320 с.
2. Вермуш Г. Аферы с фальшивыми деньгами. М.: Международные
отношения, 1990. 224 с.
3. Самохвалова В. И. Деньги: от экономики до метафизики // Вестник
культурологии. 2013. № 1 (164). С. 167 – 191.
4. Шпенглер О. Закат Западного мира. М.: Альфа – книга, 2010. 1088 с.
5. Никитин А. П. Философия денег в контексте исследований процесса
социокультурной модернизации // Философия хозяйства. 2019. № 6 (126). С.
21 – 33.
6. Базулин Ю. В. Происхождение и природа денег. СПБ.: Изд-во С.Петербург. ун-та, 2008. 246 с.
7. Обыденный Д. Н. Философское эссе о деньгах, власти и онтологии //
Вестник Воронежского гос. ун-та. Серия: Философия. 2010. № 2. С. 69 – 84.
8. Сухова И. А. Деньги как феномен культуры // Вестник Томского гос. унта. 2009. № 324. С. 146 – 148.
9. Мосс М. Очерк о даре / Мосс М. Общества. Личность. Труды по
социальной антропологии. М.: КДУ, 2011. 416 с.
10. Васильева И. А. Деньги как феномен культуры: к вопросу о границах
культур-философского исследования // Вестник Томского гос. ун-та. Серия:
Культура и искусствоведение. 2011. № 3. С. 12 – 18.
109
Глава VIII.
Имитация семьи и брака
Одна из фундаментальных ценностей – это семья. Ее сохранение и
укрепление является общепризнанной задачей в нашей стране. Однако в
современной философии, особенно в западной, но и у нас также (стоит это
признать), все чаще стали появляться публикации, в которых подвергается
сомнению сам факт существования не только семьи, но и общества как
такового. Особенное влияние на подобные рассуждения оказала Covidпандемия, когда сотни тысяч и даже миллионы людей как бы выпали из
общественного пространства, замкнулись в своем частном, приватном
пространстве. Они начали трудиться, не выходя из дома, покупать товары с
доставкой, минимизировали большую часть своих непосредственных
контактов, уйдя в виртуальное пространство, в Интернет. Зависая часами и
даже днями в разного рода информационных сетях, на сайтах разных
платформ («Тick-Тok», «Facebook», «YouTube», «Тelegram» и т. д.) люди
постепенно стали отдаляться друг от друга. В одних случаях это произошло
быстро, в других – медленнее, но эффект такого отдаления отмечают многие
социологи и психологи. И. тем не менее, вряд ли это является причиной и
основанием для утверждений о том, что общества не стало, что его нет.
Если есть общество, вопреки рассуждениям некоторых скептиков,
пусть даже и имитированное общество, то есть и семьи, которые также, по
определению, оказываются имитированными. «Семья – ячейка общества» –
это утверждение знакомо миллионам людей. Но ячейки бывают разными.
«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья
несчастлива по-своему» – эти слова Л. Н. Толстого также известны
миллионам людей. Но так ли уж все счастливые семьи похожи друг на друга
и так ли уж каждая несчастливая семья несчастлива по-своему на самом
деле? Попробуем разобраться в этом.
Прежде всего отметим, что семейная проблематика занимает довольно
серьезное место в современной науке [1 – 12]. Исследователи различают
разные типы и формы семей, разные критерии для их классификации,
разные их функции и приоритеты. Но в любом случае семьей считается
такая социальная структура, которая выполняет строго определенные
функции, к числу которых относятся репродуктивная, социализирующая,
экономическая, психологическая и социально-культурная.
Если семья не выполняет хотя бы одну из названных функций, то она,
по определению, уже не семья, а только ее имитация. Так, если в семье нет
110
секса в силу возраста супругов, тем не менее если у супругов есть дети и они
осуществили свою продуктивную функцию в прошлом, то в текущем
моменте они остаются семьей при условии выполнения все других
семейных функций. Но если этого нет, то и нет семьи. Отчуждение супругов
в силу ли привычки или эмоционального разлада или по каким-либо иным
причинам не позволяет выполнять психологическую, а тем более
социализирующую функции. И чаще всего такой разлад происходит в т. н.
бикарьерных семьях, в которых оба супруга занимаются своей карьерой и
отдают ей предпочтение перед выполнением семейных обязанностей.
Если супруги занимаются собственной карьерой в одном компактном
пространстве (город, район, учреждение), то эмоциональных разлад может
созревать достаточно долго и обнаружиться уже в преклонном или
старческом возрасте. Слабеющая социальная мобильность, состояние
здоровья, привычка друг к другу, уважение и дружба могут этот разлад
растянуть на долгие годы и не дать ему достичь критической точки вплоть о
смерти одного из супругов. Можно считать, что семья была спасена самим
временем от разрыва и собственной гибели. Гораздо быстрее
эмоциональный разлад происходит, когда супруги занимаются своей
карьерой не в компактном пространстве, а в большом или даже очень
большом пространстве. Например, когда каждый супруг живет в другом
городе. Или кто-то из супругов часто уезжает в длительные турне, гастроли,
экспедиции, командировки. В этом случае эмоциональный разрыв (разлад)
будет наступать гораздо быстрее в силу возникающего между супругами
охлаждения и отчуждения. Конечно, любовь и доверие – это фундамент
любой семьи, но подобно растению, которое забывают регулярно поливать,
они быстро угасают в неблагоприятной психологической, эмоциональной
среде. Даже экономические трудности не столь опасны для семьи, сколько
этот эмоциональный психологический разлад. Справиться со своими
эмоциями оказывается намного сложнее и труднее, чем найти более
высокооплачиваемую работу или иной доход.
Бывает, конечно, так, что вопреки всем сложностям и преградам
супруги сохраняют любовь, нежность и доверие друг к другу до смерти, но
это – всего лишь выигрыш во времени. Поэтому семья – это всего лишь
социальная структура, в которой люди проживают свою жизнь и придавать
ей метафизическое значение не стоит. Особенно, если учесть, что между
супругами может наступить охлаждение, отчуждение, что каждый из них
может сосуществовать с другим, занимаясь своими делами, полностью
погрузившись в творчество, в работу, в занятия чем-то. Хорошо, если один
из супругов оказывается настолько мудрым, что создает для другого все
111
необходимые условия и не требует за это какой-то особой платы. Но чаще
всего этого не происходит, ведь семья – это социальная структура, в которой,
как и в обществе в целом, который действует сформулированный еще
Аристотелем закон эквивалентного обмена результатами своей
деятельности. А если этот закон перестает действовать, что начинается
кризис семьи. Одни семьи его переживают и сохраняются, другие –
распадаются. Психологи даже называет разные кризисы «семейного
возраста»: кризис первого года, кризис на трехлетие, кризис семилетия и
кризис «опустевшего гнезда».
Стоит сразу заметить, что в современном социуме большая часть семей
представляет собой не естественную социальную среду, а ее имитацию,
искусственное социальное образование, в котором супруги продолжают
совместное проживание, находясь в отчуждении друг к другу. Такое
положение представляется парадоксом, но оно связано с конкретными
причинами и потому вполне объяснимо. Например, когда одному из
супругов просто некуда уйти, он продолжает жить в квартире или доме с уже
опостылевшим ему (ей) супругом. В такой ситуации отношения портятся все
больше, а результат может быть все более тяжелым и даже трагичным.
Казалось бы, в советское время такое положение было типичным в силу
того, что отдельного жилья людям не хватало тогда, как сейчас можно взять
квартиру в ипотеку и разъехаться в случае необходимости. Но не все так
просто. В условиях рыночной экономики люди оказались заражены жаждой
легкой наживы. И даже в случае, если у них есть две и больше квартиры,
они предпочитают сдавать их и получать за это дополнительный доход. И
уход одного из супругов из семьи оказывается невозможным в силу того
обстоятельства, что квартиры сданы, договор аренды (найма) подписан,
сроки установлены. Попытки примирения и стремление забыть разлад – это
как игра на черных клавишах рояля. Играть на них постоянно невозможно,
основу клавиатуры составляют все-таки белые клавиши… В памяти
сохраняются обиды и горечь, появляется чувство потери, утраты чего-то
чистого, родного, подлинного, т. е. оригинала. «Семья – оригинал»
превращается в «семью – имитацию». Люди могут «наступить себе на
горло», а, точнее – на гордость, но ощущение внутреннего унижения,
трусости в случае «отступления», предательства одного из супругов
остается и разрастается в душе второго супруга вопреки всему и вся. Он
может простить даже измену супруга (супруги), но никогда об этом не
забудет. Рассуждения о полигамности мужчины со стороны некоторых
«специалистов», – это бред сивой кобылы в високосный год. Любой из
супругов, создавая семью, не думает ни о какой «полигамии», он дает клятву
112
любить, хранить и быть верным до смерти. «И только смерть разлучит
нас».
Но в жизни эта клятва многими быстро забывается, кем-то – случайно,
кем-то осознанно. Да, забыть можно и себе приказать, аргументировать
необходимость такой забывчивости. Тем более, что рядом – «специалисты»
по полигамии. Но вот вопрос: сосуд можно склеить, семью можно сохранить
или даже восстановить. Но подобно склеенному сосуду, который будет
имитацией целого сосуда, сохраненная или даже восстановленная семья
будет лишь имитацией первоначальной семьи. Кто-то идет на это кто-то нет,
– у каждого человека свой выбор.
Давайте представим себе, что в семье есть дети. Плохо, если они не
совершеннолетние и полностью зависят от родителей. Но ничуть не лучше
для любящих родителей, когда дети уже совершеннолетние и
самостоятельные. Обычно ребенка спрашивают с кем он хочет остаться. И
тот из родителей, у которого ребенок не остается, воспринимает решение
ребенка как предательство своей родительской любви. Но и
совершеннолетние и самостоятельные дети, хотят, чтобы их родители
оставались вместе, а их развод воспринимают неоднозначно. И выбор
делается такой же: либо они на стороне отца, либо на стороне матери.
Заявление о том, что они воспринимают развод родителей спокойно – это
маска, за которой скрывается душевное переживание и горечь. Потому что
развод для них – это также предательство. Предательство их счастливого
детства, их родной семьи.
Конечно, развод глупо запрещать, это не аборт и не проблема лишения
жизни в зародыше. Но это проблема любви, которую люди потеряли в силу
собственного клятвопреступления. И наказание, которое судьба может
уготовить клятвопреступникам, может быть страшнее смерти. Она может
стать одиночеством и забвением.
Наивно полагать, что сама по себе измена и нарушение клятвы верности
ведут к разрушению семьи, но они неизбежно ведут к ее имитации.
Некоторые супруги могут долгое время жить на «две постели», иметь детей
от сторонних партнеров. Многобрачие в нашей стране запрещено, тогда как в
других странах оно разрешено. В некоторых мусульманских странах мужу
позволяется иметь четыре жены и даже больше. Кто из нас не смотрел
прекрасный фильм В. Мотыля «Белое солнце пустыни», в котором
рассказывается история о том, как красноармеец Сухов спасал сразу девять
жен басмача Абдуллы. В каждом обществе свои традиции, обычаи и порядки.
Поэтому в одном обществе измены осуждаются. В другом – узаконены
и становятся не изменами даже, а нормой поведения. Судить, кто прав, а кто
113
нет, – не является целью данного исследования. Но важно подчеркнуть, что
полигамная семья – это имитация семьи, какими бы законами она не
подкреплялась. И если в основе брака и семьи лежит любовь, то стоит всегда
помнить о том, что это чувство интимное, а не публичное, многозначное, а
не однозначное. Любовь может быть разной, и она с разной силою может
быть обращенной на свой предмет. В одних случаях она сильнее к супругу,
в других – в отношении детей, в-третьих – в отношении к внукам. Известна
фраза о том, что «если бы мы знали, какое это счастье иметь внуков, мы бы
заводили их раньше детей». Не известно почему эта фраза считается
мудрой. Лайки в сетях считают ее мудрой потому, что «ваши внуки отомстят
вашим детям». Вот ведь какое изуверское представление о семье у
некоторых молодых людей.
Да что они знают о семье, о детях, о любви. Если им не повезло со
своими родителями, не надо считать это всеобщим явлением, даже не смотря
на его масштабы. Мы рассуждаем о семье и об имитации семьи. А это – две
существенные разницы. В «семье – подлиннике», «семье – оригинале»
любовь к детям не только вполне естественна, она даже чаще больше, чем
любовь между родителями. Любовь между супругами со временем угасает,
затихает, а к детям только растет. И естественно, что кто-то любит больше
сына, кто-то любит больше дочь, а кто-то одинаково сильно, и в этом нет
ничего странного. Мужчина почти всегда мечтает иметь сына, женщина –
дочь, хотя бывают и редкие исключения. Но в силу патриархатного характера
современной цивилизации даже религия учит тому, что любовь к детям –
первее, а любовь отца к сыну – это высшая форма духовной любви. Она –
всепрощение и все-забота, она безмерна и самоотверженна. Стоя в Эрмитаже
перед картиной П. Рубенса «Возвращение блудного сына» и всматриваясь в
глаза состарившегося отца, принимающего своего ребенка после долгой
разлуки, трудно это не понять. Читая роман Э. Войнич «Овод», в котором отец
(кардинал Монтанелли) дважды предал собственного сына (Артура) ради
Господа, а потом опомнился и сошел с ума, прокляв церковь, подменившую
высшую любовь между отцом и сыном фальшивой любовью к
несуществующему Богу, обрекшему дитя на смерть, – ярчайшее
художественное доказательство того, на чем держится настоящая семья. А
держится она именно на такой любви, утрата которой неизбежно ведет к
гибели и семьи, и человека. А потому: «Во имя отца, и сына, и святого духа».
Но и женщина в отношении к собственной дочери – это Богоматерь, мадонна
с младенцем, сакральный образ.
Но обыденная жизнь не сакральна, она тривиальна. И редко кто из
членов семьи, в том числе и дети по отношению к родителям, вообще
114
оказываются способны на такую всепоглощающую, жертвенную любовь. А
потому и лайки о «мести внуков детям» – бред, граничащий с идиотизмом.
Есть еще один вопрос, касающийся «семьи – имитации». Он связан с
повторным или очередным браком. Некоторые люди, потеряв первую семью,
создают новую и даже не один раз. Но является ли новая семья «семьей –
подлинником», а не «семьей – имитацией»? Здесь существуют разные
аргументы, как «за», так и «против». Против того, чтобы считать очередную
семью не имитацией приводят аргумент, согласно которому она выполняет
свою психологическую, репродуктивную функции. Но даже если такая
повторная семья будет выполнять все функции и формально будет считаться
не имитацией, это все-таки вторая или очередная семья, т. е. для обоих
супругов или хотя бы для одного из них она – это повторение пройденного,
копия или реплика, т. е. имитация.
Как бы не соблазнительно было признать такие семьи подлинными, это
было бы изменой истине. Вторые супруги знают или догадываются о том,
что они друг для друга – не первые, что у них уже есть семейный опыт. Если
же даже у одного из супругов такого опыта нет, это означает лишь, что он
включается в семью как бы впервые, но второй супруг – в очередной раз.
Это все равно что спортсмены разной весовой категории сходятся на татами
или шахматист юниор играет против гроссмейстера. На практике такое
никогда не допускалось в прошлом. Но гендерная революция на Западе уже
привела к тому, что на Олимпийских играх 2024 г. в Париже на татами
встретились в поединке женщины и мужчины-трансы. Толи еще будет лет
через десять – двадцать!
Могут возразить, что сравнение некорректно, что брак и семья – это
союз двух людей, а не бой и не соревнование между ними. Но брак не
назвали бы браком, если бы в нем не было внутреннего изъяна: брак и семья
– это не только союз, но и внутренняя борьба между супругами. Кто этого
не понимает и к браку – семье не готовится, тот чаще всего «вылетает с
поля», оказывается «у разбитого корыта». Борьба и соревнование в семье
идут буквально за все: за распределение супружеских обязанностей, за
место в кровати, за любовь детей и т. д. То обстоятельство, что результат
такого соперничества кончается обоюдным согласием свидетельствует лишь
о силе взаимной любви, доверия и уважения супругов друг к другу. Но
соперничество, конечно же, есть, осмысливают и осознают это супруги или
нет. Но соперничество добросовестное, честное и корректное. Как только
одна из этих трех его характеристик исчезает, возникает «эффект домино».
Есть еще один аргумент в пользу того, что повторные браки – семьи –
это имитация. Этот аргумент заключается в том, что брак – это таинство, а
115
если так, то, спрашивается, что таинственного во втором, третьем, или
четвертом браке? Правда, таинство ли – вопрос открытый. Ни в оной
монотеистической религии ничего не говорится о браке. Хотя в книге
«Бытие» есть следующий фрагмент: «И создал Господь Бог из ребра, взятого
у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от
костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята
от мужа». Но в этом фрагменте нет ни слова о таинстве, ни слова о клятве
верности, да и само слово «брак» отсутствует. А Бог играл здесь роль
шафера, а не священника.
Но отсутствие информации о браке и семье в религии отнюдь не
означает, что они (браки) не совершаются «на небесах». Тем более, что
современные служители церкви только подтверждают этот тезис.
Объяснение здесь простое: во-первых, церковь – это тоже социальный
институт, который функционирует в обществе и обсуживает запросы
общества, в т. ч. и на браки (венчание) и создание семей; во-вторых, в тезисе
о том, что браки «совершаются на небесах» отражена вера в то, что
соединения двух людей, благословенное Господом, не может быть
результатом страстей, а должно иметь высшее метафизическое значение.
Родители и дети в семье, в браке могут быть «совершенными, как
совершенен Господь наш небесный», вне брака и вне семьи – нет.
Отсюда становится ясно, что далеко не всякий брак – это таинство.
Таинство брака относится исключительно к венчанию. И это таинство
трактует и определяет церковь. Венчание считается церковью путем
человека к спасению поскольку венчание является началом семьи, которую
нельзя разрушить: церковь запрещает разрушение брака – семьи (развод).
Но для некоторых людей эти запреты оказались вполне преодолимы. Так, Д.
И. Менделеев, великий российский химик и экономист, который был женат
дважды, расторг с согласия церкви первый свой брак (венчание) с Феозой
Никитичной Лещинской, которая была старше его на восемь лет, и успешно
женился во второй раз, теперь уже на донской казачке Анне Ивановне
Поповой. С этой целью он даже подкупил священника одного из столичных
храмов.
Но вот парадокс: на просьбу одного из генералов, обращенную к
Николаю II (главе Русской Православной церкви, поскольку российские
монархи после отмены патриаршества при Петре I автоматически
становились ее главами, а все церковные дела входили в компетенцию
Синода) разрешить ему такой же «маневр», царь, буто бы ответил: «Не могу,
генералов у меня много, а Менделеев – один».
116
Вероятнее всего, это просто исторический анекдот, о котором
упоминают некоторые авторы. Однако факт остается фактом: венчание не
преграда для тех, кто не любит друг друга. И слова Татьяны Лариной,
сказанные ею Евгению Онегину «Но я другому отдана, и буду век ему верна»
– это тоже из области художественной лирики и исторических курьезов. Да
и разлюбила Татьяна ловеласа Евгения к тому времени, когда он «созрел»
для брака.
Таким образом жизнь в браке, но без любви – это имитация и брака и
семьи даже тогда, когда юридически они законны. Но Небесный закон выше
закона человеческого, так во всяком случае говорят. Конечно, очень
большую роль в создании и укреплении институтов брака и семьи играют
наши взаимные ожидания. Да, именно взаимные, т. е. те, которые супруги
испытывают совместно: совместно желая строить семью, обставлять
жилище, воспитывать детей, проводить отдых и т. д. Не индивидуальные
ожидания, которые могут и не совпадать, и чаще всего не совпадают, а
именно взаимные ожидания. Именно они объединяют семью в союз, людей
делают супругами. Если трактовать супружество, исходя из русской
традиции, то это вовсе не союз, а, в буквальном значении, «парная упряжка»,
т. е. кем-то извне организованная совместимость. Но этимология слова здесь
не имеет значения потому, что часто мы называем те или иные вещи и
явления словами, внутренне значение которых напоминает, но не отражает
полностью эти вещи и явления. Такие взаимные ожидания создают одну
общую эмоциональную волну, на которой могут комфортно сосуществовать
и эффективно взаимодействовать в рамках брака и семьи оба супруга.
Создание такой общей волны зависит не только от внутренних
ожиданий. Это зависит еще и от тех жизненных ориентаций и жизненных
установок, которые влияют на взаимные и индивидуальные ожидания.
Здесь, конкретно, важную роль играют эгоизм и альтруизм, умение не
только получать, но и отдавать. Ведь «смысл жизни состоит не в радости
присвоения, а в счастье дарения» (Аристотель). Чем больше отдаешь – тем
больше получаешь. И если этот «механизм» не работает, семья
существовать долго не сможет, брак со временем распадается. Может все
пройти: и любовь, и нежность, и дружба, и доверие, и лишь тоненькая
невидимая нить – этот механизм – спасает семью в качестве социальной
структуры, хотя семья в этом случае будет уже имитацией. Но сохранять ли
такую «семью – имитацию» или отказаться от этого – это вопрос для
конкретных супругов. Никто не может быть судьей нашего счастья или
несчастья, только вы вольны решать, что это – успех или неудача. И эта
тоненькая нить – этот механизм «присвоения – дарения», основанный на
117
свободе воли и взаимной любви супругов, в конечном счете, зависит еще и
от гордости человека. Гордость, в отличие от гордыни, – это не грех, а
добродетель, поскольку означает радость сердца за то, что человек
совершил. Радость или гордость по поводу рождения ребенка, успехов
супругов в карьере, прекрасно выполненной работы или в чем-то другом –
это вполне естественное чувство, которое никогда и ни при каких
обстоятельствах нельзя подвергать риску утраты, разрушения. Прежде
всего потому, что утрата чувства собственной гордости или гордости за
своего супруга за своих родителей и детей, не только больно бьет по
самолюбию (так уж устроен человек, что он должен любить себя ничуть не
меньше, чем другого), но и по доверию, дружбе и любви. Человек должен
любить себя для того, чтобы быть совершенным, а в аспекте нашей темы
рассуждений, совершенным супругом (ласковым, заботливым, умным,
добрым, великодушным и т. д.). Но если один из супругов – эгоист и
тотально самовлюбленный субъект, а другой – альтруист или хотя бы
стремится к тому, чтобы жить «со всеми и для всех» (Н. Федоров), то
ничего путного из брака не получится. И никакое семейное общение уже
не будет выполнять психотерапевтической роли, если задета гордость.
Никакие взаимные ожидания долго сохраняться не смогут. Никакого
взаимного стремления сохранить семью не будет. Если ударить одного из
супругов по чувству гордости, то неизбежно в ответ «прилетит»
дестабилизация семейных отношений. Именно поэтому «нормативная
модель семьи» основана на том, что каждый из супругов стремится к
сохранению гордости в другом: они нахваливают друг друга, называют
друг друга «ты лучший», «ты красавец (красавица)», «ты умный (умная)»,
«я за тобой как за каменной стеной», «ты мастер (мастерица)» и т. д.,
делают взаимные комплименты даже без повода, а тем более по поводу. Со
стороны мжоет показаться, что такое поведение неадекватно, но «не
судите, да не судимы будете». И если в семье вместо этого появляются
критика, ирония, сарказм, высмеивание друг друга, – это тревожный знак
того, что задевается ваша гордость, а с этим симптомом может прийти и
угасание любви, распад семьи и брака.
Вообще, понятие «нормативная модель семьи» – это понятие условное
и крайне неточное, неконкретное. И хотя Л. Н. Толстой и писал о том, что
«все счастливые семьи похожи друг на друга, а каждая несчастливая семья
несчастлива по-своему» но даже счастливые семьи далеко не всегда и не во
всем «похожи друг на друга». Счастье – это настолько тонкая «материя», что
полагать, будто оно (она) в каждой счастливой семье одинакова, подобна.
Тождественна неверно в корне. Как и обычная материя разнообразна (сатин,
118
ситец, креп-жоржет, крепдешин, батист, а сколько видов сукна, от камлота
до бостона!), счастье также разнообразно и многообразно.
Кроме того, дело заключается в том, что «нормативы семьи» могут
задавать государство, общество, разные социальные институты, сами
супруги и даже родители и дети. Но в каждом конкретном случае такие
«нормативы» могут быть разными и, скорее всего, они не будут совпадать
между собой. Типичные нелады между тестем и зятем, свекровью и
невесткой, не смотря на редкие исключения, лишь подтверждают этот
вывод. Кроме того, в некоторых типах семей особое значение имеет вопрос
о «кормильце». Семьи, в которой супруг – «кормилец», а супруга –
домохозяйства исторически были традиционными в российском обществе.
Это были многодетные семьи по десять детей и более. И это были
нуклеарные семьи, включавшие наряду супругами и детьми ее и родителей
супругов, бабушек и дедушек.
Но в условиях демографических изменений, разрушения традиции,
эмансипации стали появляться семьи, в которых «супруга – «кормилица», а
супруг низведен до уровня домохозяйства. Такая метаморфоза редко
воспринимается представителями «сильного пола» спокойно, а,
следовательно, у таких семей, как правило, нет шансов на долгое и
счастливое будущее. В этой связи вспоминается советский к/ф «Москва
слезам не верит», в котором главный герой Гоша (эту роль исполнил
А. Баталов) чуть было не бросил полюбившуюся ему женщину – директора
крупной фабрики (эту роль сыграла В. Алентова), когда узнал, что она и по
своему социальному статусу выше него, и по своей зарплате тем более.
Но еще сложнее ситуация в т. н. бикарьерной семье, когда оба супруга
стремятся «сделать карьеру», добиваются в этом успеха и ревниво следят за
успехами или неудачами друг друга. Здесь семья превращается в ристалище,
подрываются основные принципы брака, семейные отношения постепенно
деградируют до уровня отчуждения. И если при этом один из супругов
оказывается еще и эгоистом, начинает свои доходы «шифровать», не
вкладывать в домашнее хозяйство и жить, по существу, частично или
полностью за счет другого, то семье наступает конец. Тем более, когда
скрытые доходы вкладываются тайком куда-либо, например в покупку
квартиры под сдачу с целью получения дополнительного скрытого дохода,
либо в акции с той же целью. Частично стабилизировать ситуацию мог бы
«брачный контракт», но время для его заключения оказывается упущенным,
а на раздел имущества «на равных», с разводом или даже без развода супруг,
у которого доходы выше и собственности больше, уже идти не хочет. Ведь
для суда все имущество, нажитое в браке, считается общим и делится, в
119
случае развода, между супругами «на равных». Вот и возникает псевдосемья, меркантильная структура, в которой карьеристы – собственники
живут как «тараканы в банке». Это – всего лишь злосчастная имитация
семьи. Так что фраза «с любимым и рай в шалаше» не лишена смысла:
шалаш – это не тот предмет, ради которого модно пожертвовать любовью.
Отдельно остановимся на т. н. «люмпенизированных» семьях. К их
числу относятся такие семьи, в которых один или оба супруга, либо кто-то
из членов семьи, например, ребенок вне зависимости от его возраста, но в
силу совместного проживания с родителями, оказываются люмпенами
(алкоголиками, наркоманами, преступниками и т. д.). Как правило
значительная часть таких семей считается неблагополучной, имеет
незначительные доходы, а поскольку они еще и тратятся на алкоголь или
наркотики, то и низкий уровень благосостояния. Хотя, конечно, бывают и
исключения, когда, например, родители получают достаточно высокие
доходы, а ребенок (дети) спускает(ют) их в казино, на игры в карты и т. д.
История с такими мажорами известна многим. Люмпенизированная семья,
безусловно, относится к разряду «семья – имитация», и таких семей в
современном обществе значительное количество.
Еще одним относительно новым типом «семьи – имитации» может
служить семья мигрантов. Среди них можно выделить семьи, полностью
мигрировавшие с Родины и семьи, живущие «на две страны», когда
необходимость содержать семью вынуждает главу семьи уезжать на
заработки на длительные сроки в другую страну. Это ненормальное
положение все больше становится нормой в современных условиях.
Понятно, что трудовая миграция обусловлена многими причинами, главная
из которых состоит в материальном обеспечении семьи. Семьи мигрантов,
которые полностью мигрировали из страны исхода, более легко «входят» в
новую социально-культурную среду в стране прибытия, поскольку внутри
таких семей выше уровень психологической поддержки и нет того
гнетущего чувства разлуки с супругом и детьми, который присутствует во
временно разлученных семьях мигрантов. На текущий момент имеется
значительное количество исследований по вопросам миграции, в том числе
и по вопросам миграции на постсоветском пространстве за последние годы
[8 – 12].
Среди наиболее острых проблем миграционных семей необходимо
отметить проблему их адаптации к новой социокультурной и экономикоправовой среде; такая адаптация далеко не всегда проходит гладко. В силу
различий в области психологи и, менталитета, традиционных ценностей эта
адаптация может занять длительное время, тогда как срок трудовой
120
миграции (сезонный характер работ) обычно бывает намного короче. И
получается, что многие семьи мигрантов просто «не вписываются» в то
культурное пространство, в котором они оказываются. Отсюда рост общего
числа конфликтов, правонарушений и преступлений в среде мигрантов. Это
особенно острая проблема не только в современном российском обществе,
но, прежде всего, в странах Запада, где мигранты захватывают чужое жилье,
насилуют и даже убивают представителей коренного населения, устраивают
погромы и занимаются мародерством. В силу этого многие семьи мигрантов
оказываются люмпенскими, в их среде выше криминал, и они лишь
формально могут быть отнесены к мигрантским семьям, а, по своей сути,
оказываются имитацией семьи. История с успешной адаптацией мигрантов
в западном обществе, рассказанная в французском к/ф «Неприкасаемые»,
когда чернокожий мигрант из Сенегала, мелкий правонарушитель Дрисс
был принят на работу в качестве помощника успешного аристократа –
инвалида Филиппа за достойную оплату своих услуг, – это, скорее,
социальная сказка на новый манер. В реальности подавляющая часть
трудовых мигрантов трудится за низкую оплату своего труда, на
непрестижных профессиях и предприятиях: судомойки, уборщицы,
дворники, консьержи, извозчики, курьеры, разнорабочие и т. д. И,
оказавшись под давлением новых условий, часть мигрантов попадает в
криминальную сферу. В меньшей степени это касается семей мигрантов,
которые мигрируют в полном составе, в большей – тех, которые мигрируют
частично. И здесь возникает вопрос о том, почему связка «мотив – цель»
оказывается разорванной, а сами мигранты – «за бортом». Ответ на тот
вопрос может заключаться в том, что для мигранта целью является не поиск
работы или адаптация в новой среде, а деньги, которые он готов добывать
там, где они есть и любой ценой. В своем психологическом самочувствии
мигранты представляют страну прибытия как пространство, в котором
можно вести себя несколько более «свободно», чем в стране исхода, а потому
и позволят себе нарушать существующие законы и общепринятые нормы
поведения, веду себя агрессивно, сбиваются в бандитские стаи и
превращаются в угрозу для коренного населения. И здесь западные
государства, как правило, не принимают необходимых мер по защите
интересов коренного населения, своих собственных граждан, а
оказываются, чаще всего, на стороне мигрантов. К чему это привело в
странах Запада, хорошо известно. Ценностные ориентации мигрантов, как
правило, не соответствуют ценностным ориентациям жителей страны
прибытия [13]. Отчасти эти проблем затрагивают и современное российское
общество. Поэтому необходимо обеспечить эффективное государственное
121
регулирование в области трудовой и иной миграции и существенно
пересмотреть законодательную базу в той области в соответствии с
вызовами времени.
Это касается обязательного освоения мигрантами официального языка
страны, принимающей семьи мигрантов. Многие семьи мигрантов вообще
не знают языка страны пребывания, что затрудняет их адаптацию в новых
условиях. И это касается не только самих родителей, но и детей, не только
школ, но и высших ученых заведений, в которые мигранты и их дети
поступают. В отличие от западных стран, где создаются гето-поселения и
гетто-школы, в Российской Федерации мигранты и их дети имеют право
учиться вместе со всеми. Насколько это правильно, трудно судить, ведь без
выравнивающих курсов языка, истории и некоторых других предметов,
такое обучение часто оборачивается профанацией.
Еще один актуальный вопрос связан с определением ценза оседлости
для получения вида на жительство и гражданства. Представляется
рациональным определить его с учетом соблюдения семьями мигрантов
действующего законодательства в стране их пребывания и не предоставлять
гражданство правонарушителям и преступникам, а в конкретных случаях
экстрадировать такие семьи. Опасения касательно того, что подобные меры
могут кому-то показаться антидемократическими и дискриминационными
отнюдь не означает, что такие меры не могут и не должны применяться к
мигрантам в названных случаях.
Следует также различать добровольную и вынужденную миграцию, в
связи с чем целесообразно установить критерии вынужденной миграции и
скорректировать потоки материальной помощи мигрантам, с акцентом на
вынужденную миграцию. Как показывает опыт последних лет, миграция
может быть не только из-за рубежа, но и внутри страны. Вынужденные
переселенцы (беженцы) из приграничных областей в условиях ВСО часто
остаются без своего имущества, вынужденно бросают свои дома, свое
хозяйство. Это налагает на государство дополнительную необходимость
более адресной и соответствующей материальной поддержки
соотечественников, российских граждан, оказавшихся в форс-мажорных
условиях.
Проблема имитации семей мигрантов – это проблема тех жизненных
реалий, которые такую имитацию вызывают. Люди, прожившие десятилетия
вместе, вдруг оказываются чужими друг другу. Семьи, просуществовавшие
долгий срок, «вдруг» начинают распадаться. Эмансипация, безработица,
разница в доходах, разное мировоззрение и понимание жизненных смыслов,
профессиональное выгорание и усталость друг от друга, наконец, уход
122
повзрослевших детей из под родительской опеки в свою самостоятельную
жизнь, – все это и многое, многое, очень многое другое так или иначе меняет
изначальный «портрет» семьи: она становится немолодой исчезают
«розовые очки», сквозь которые супруги раньше смотрели друг на друга,
уходит любовь, которая далеко не всегда замещаемая дружбой и
взаимопониманием и т. д. Остается привычка, боязнь одиночества, страх
перед смертью, плохое здоровье, на которое наслаивается порой черствость
детей и внуков, профанация «активного образа жизни», казенщина и
формализм со стороны власти, и все это неизбежно заканчивается
имитацией. Сам человек, супруги в такой семье или уже расставшиеся друг
с другом, оказываются имитацией человека. Жизнь нередко заканчивается
горечью понимания этой имитации, искусственности и бессмысленности
прожитых лет, а времени исправить все это уже нет. А как бы хотелось,
чтобы семьи знали и помнили об опасности такой имитации, потому что
«кто предупрежден – тот вооружен».
Литература
1. Токаева А. А. Типы семей и их современные приоритеты // Теория
и практика современной науки. 2021. № 3 (69). С. 184 – 189.
2. Верещагина А. В. Типологическая характеристика семьи в
современном российском обществе // ИАЭК. 2012. № 2 (30). С. 79 – 91.
3. Горленко В. П. Семьеведение. Типология семей. Гомель: ГГУ им.
Ф. Скорины, 2013. 48 с.
4. Грунт Е. В. Модели и типы современной российской семьи:
региональный аспект. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
https://elar.urfu.ru/bitstream/10995/58962/1/978-5-91256-403-1_2018_123.pdf
5. Ганцкая О. А. Семья: структура, функции, типы. – [Электронный
ресурс]. – Режим доступа: https://eo.iea.ras.ru/wp-content/uploads/ 1984/06/
eoarchive_1984_6_016_gantskaia.pdf
6. Чилингарян Л. С. Типы современной российской семьи. –
[Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://elis.psu.ru/node/387257
7. Николаева Л. С., Загорская О. В., Слезко Т. В., Кузьмичева Л. Н.
Типы семей в современном российском обществе: историко-социологический аспект // Вестник Южно- Российского гос. тех. ун-та. 2019.№ 2. С.
104 – 110.
8. Толмачева А. Ю. Миграция и идентичность // Вестник института
социологии. 2022. Т. 13. № 3. С. 49 – 69.
9. Ткачева Н. А., Юдашкин А. В. Семьи с миграционной историей в
контексте политики социального развития региона // Известия вузов.
Социология. Экономика. Политика. 2023. № 4. С. 142 – 161.
123
10. Ахметова Г. Ф. Влияние миграции на современную семью // Семья
и преемственность поколений. Международный симпозиум. Иваново: Издво Ивановского гос. ун-та, 2022. С. 31 – 36.
11. Линченко А. А., Благинин В. С. Трансформация семейной памяти
мигрантов в свете межпоколенческой динамики: на примере Липецкой
области // Социодинамика. 2022. № 12. С. 11 – 31.
12. Садридинова Г. Х. Социальная адаптация семей мигрантов в
Российской Федерации // Гуманитарное знание и искусственный интеллект:
стратегии и инновации. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2020. С. 976 –
979.
13. Назарова Е. А. Ценностные ориентации и самочувствие мигрантов
и их семей // Вестник СГТУ. 2012. № 1 (67). С. 246 – 250.
124
Глава IX.
Гипотеза симуляции
Синонимом термина «имитация» является термин «симуляция».
Правда отдельные авторы пытаются эти синонимы разводить, полагая, что
имитация связана с реалистичным моделированием, тогда как симуляция –
с нереалистичным моделированием ситуации. Но, по большому счету,
формат реалистичности или нереалистичности зависит не столько и не
только от моделирования как конкретной формы человеческой
деятельности, сколько от имитации / симуляции этой деятельности. Так что,
по большому счету, разводить данные понятия – это все равно что в одном
случае называть социализм развитым, а во втором случае – развитым, как
это, кстати, на раз делалось в советское время. На это счет даже пытались
вкладывать разный смысл в одно понятие, искусственно делая из него два
«самостоятельных» понятия. Типа, мол, развитый социализм – это
социализм, «построенный в основном», а развитой социализм – это
социализм, «победивший полностью и окончательно». История, как
известно, сама все расставила по своим местам: от социализма осталась
лишь ностальгия, а словоблудие, за неимением никакого реального
социализма, угасло само по себе. Но симулировали социализм добротно и
долго. Собственно, на том строилась вся социалистическая пропаганда.
Исходной основой гипотезы симуляции является тезис о том, что
объективная реальность представляет собой компьютерную симуляцию,
своеобразную матрицу, в которой живет цивилизация и которая отличается
и может отличаться от других цивилизаций, более высокоразвитых или
менее высокоразвитых, чем человеческая цивилизация и которые также
могут либо находиться в своих матрицах – компьютерных симуляциях, либо
существовать в реальности. Но при этом и компьютерная симуляция также
существует в реальности. Следовательно, существуют разные реальности,
разные «параллельные миры», которые могут при определенных условиях
пересекаться. Но какие это условия, никто пока не знает.
Сразу следует оговориться, что симуляция в том ее понимании, в
котором она представлена в современной философии, ничего общего с
имитацией не имеет. Две подобности – симуляция и имитация – относятся,
как полагают некоторые философы, к разным аспектам бытия: первая – к
астрофизическому аспекту, вторая – к биосоциальному аспекту. Но, как
говорят в народе, «хоть горшком назови, только в печку не ставь». Кто
мешает любому исследователю имитацию обратить на астрофизический
аспект, а симуляцию на биосоциальный аспект – не ясно. И от такой
125
перемены мест смысл не изменится. Так что, за отсутствием сколько-нибудь
серьезных аргументов в пользу их не тождественности, будем исходить из
того, что они – синонимы. Тем более, что определенный интерес теория
симуляции с точки зрения биосоциального аспекта нашего бытия имеет.
Теория симуляции появилась в философии второй половины ХХ –
начала ХХI вв., хотя ее истоки моно обнаружить в сочинениях Пифагора,
Платона, Р. Декарта и некоторых философов прошлого. Так, в идее дуализма,
сформулированной Р. Декартом, уже заключалась мысль о двойственности
мира, в котором мы живем. С одной стороны, наше существование носит
сугубо материальный характер, наше тело – это материя. С другой стороны,
наше существование носит идеальный характер, в нас заключена душа.
Согласно дуализму душа и тело являются независимыми самостоятельными
началами, о чем в свое время писал И. Кант.
На самом деле, понятие души связано с теологическими представлениями о человеке, о жизни, о мире. В реальности душу никто не
обнаруживал физическими или какими-то иными научными методам. Иное
дело, когда, с материалистических позиций, утверждается, что человек – это
настолько высокоорганизованная материя, что она оказалась способной
мыслить, оказалась наделенной сознанием, и все эти свойства человеческой
материи воспринимаются в качестве ее «души».
Однако некоторые элементы симуляции, которые мы можем
обнаружить в сочинениях философов прошлых веков мало связаны с
современной теорией симуляции, представленной в работах Н. Бострома,
Р. Хансона и др. [1; 2]. В целом по данному вопросу имеется не так уж много
научных исследований [3; 4; 5; 6; 7]. Можно сколько угодно фантазировать
по поводу того, что современная Вселенная возникла из квантовой пены, но
к нашему нынешнему существованию это имеет крайне отвлеченное
отношение. При этом, теория симуляции имеет, по меньше мере, три
смысловых контента: компьютерная модель симуляции; игровой контент;
креационизм. Но, на наш взгляд, теория симуляции эмерджентна, т. е. не
состоятельна в применении к конкретной цивилизации, поскольку доказать
факт симуляции, в которой она пребывает, можно лишь в сравнении с какойлибо иной цивилизацией. А на текущий момент человеческая цивилизация
не знает такой второй цивилизации. Те же представления и рассуждения о
том, что во Вселенной существуют другие цивилизации, пока что остаются
пустым звуком, выдаваемым за научное знание. С позиций теории
вероятности можно рассуждать о том, что поскольку число звезд и планет во
Вселенной близко к бесконечности, постольку и вероятность того, что гдето существует цивилизация правдоподобно. Но и только. Осталось самое
126
малое: обнаружить такую цивилизацию, сравнить себя с ней и сделать вывод
о том, какая из них – подлинник, а какая – симуляция.
Кроме того, важно подчеркнуть, что теория симуляции исходит из того,
что накопление и совершенствование вычислительной техники так или
иначе позволяет смоделировать процесс возникновения галактик.
Действительно, в 2015 г. в рамках симуляции «Blue Tides» удалось
построить модель спиралевидной галактики. Но это обстоятельство вряд ли
может служить доказательством теории симуляции, поскольку модель – это
далеко не реальность, даже если она была получена на основе подобий – тех
детерминаций, которые существуют в реальности. Ведь если модель
строилась на этом основании, а сама реальность признается в качестве
симуляции, то и модель будет симуляцией, а точнее имитацией реальности.
Нельзя же, в самом деле, считать объективную реальность сначала
симуляцией, а затем полученную на основе симуляции модель галактики
выдавать за оригинал (аналог) объективной реальности. Числовая
космогония, представляемая сегодня некоторыми авторами в качестве новой
научной дисциплины, – это всего лишь своеобразная игра, манкирование,
манипулирование информацией. Н. Бостром полагает, что на моделирование
человеческого сознания понадобится компьютер с мощностью ~ 1014
операций в секунду. В действительности, Вселенная содержит намного
больше избыточной сложности, чем наше сознание и вряд ли может быть
компьютерной симуляцией.
Мнение о том, что весь мир – это обман злого гения, который управляет
нашим сознанием и нашими чувствами представляется новой религией или,
точнее, анти-религией особого рода: в этом постулате берется теологическое
начало, но оно рассматривается не как добро, а как зло. Но даже в этом
случае представления о том, что реальность нашего мира – это фантом, что
его нет, а вместо него есть матрица, внутренне противоречит само себе:
изначальное теологическое представление о создании нашего мира
оказывается vs выводу о том, что его нет, что вместо него есть какая-то
симуляция. Просто, надевая шлем на голову и погружаясь в иммерсивную
«искусственную реальность» не следует отождествлять ее с объективной
реальностью. Находясь в парилке, никто ведь не считает, что за дверью, на
улице такая же парилка. Вселенная строится не их пикселей и векселей, а из
атомов и элементарных частиц. Описывание (моделирование) Вселенной
или человеческого сознания современным квантовым компьютером имеет
право на существование, но что здесь будет копией, а что – оригиналом, что
реальностью, а что – ее симуляцией – вопрос риторический.
127
Представляется, что попытки описать Вселенную или сознание
человека (два главных объекта исследования в рамках теории симуляции) с
позиций квантовой физики и даже с позиции квантовой биологии вряд ли
позволяют доказать тезис о симуляции объектов исследования. Дело в том,
что квант – это бесконечно малая частица энергии, с помощью которой
можно описать поведение других элементарных частик – фотонов,
электронов, протонов и т. д., но не сами эти частицы, не их природу. Это как
в театре: актер играет роль короля Лира, но он в реальности не король, а
всего лишь актер. Поведение артиста не дает оснований описать его
действительную сущность. Так и в природе: компьютер, даже квантовый, –
это всего лишь инструмент для изучения поведения частиц на микроуровне,
причем поведение в условиях неопределенности. Тем самым отрицается
детерминированность поведения. А это вряд ли справедливо, ведь никто не
отрицает, например, земное притяжение или свойства магнита притягивать
металл. А поскольку, согласно квантовой физике, элементарные частицы не
имеют точного положения и скорости, определить их положение и импульс
одновременно невозможно. И ровно в тот момент, в который определяется
их положение, их импульс оказывается неизвестным, а в тот момент, в
который определяется их импульс, их положение уже оказывается иным. Так
что симуляцией оказывается не исследуемая объективная реальность, а та ее
модель, которая создается компьютером.
Соответственно, подмена реальности видимостью – это извращенный
солипсизм, признающий единственной реальностью собственное
представление о ней. Но, такое представление искажает реальность. Так, мы
имеем представление о температуре, но в реальности каждый отдельный
атом никакой температура не имеет, она возникает при движении. Не
случайно утверждение о том, что материя – это движение. Но материя – это
не только движение, это еще и вещество, которое может находиться в
движении, а может находиться в состоянии покоя. И сводить материю к
чему-то одному – это упрощение, которое и является основой солипсизма.
Есть еще одно обстоятельство, которое позволяет нам критически
относиться к теории симуляции. Оно связано с самим научным дискурсом,
посредством которого мы определяем симуляцию, делаем свои обобщения
и выводы. Так, понятия «мебель», «еда», «одежда» и т. д. – это понятия,
которые отражают наши представления и наши восприятия реальности,
Сама же реальность, описываемая посредством этих понятий, никоим
образом к ним не сводится. Она другая. В реальности нет никакой мебели, а
есть конкретные стулья, диваны, шкафы и т. д. Точно также нет никакое еды,
а есть хлеб, молоко, мясо, которые мы обобщенно называем едой. Но для
128
итальянского живописца Джузеппе Арчимбольдо (1527 – 1593), например,
продукты питания (еда) служили в качестве объекта живописи и конкретных
художественных форм. Точно также, как для И. Босха (1450 – 1516) и для
многих художников, рисующих не только овощные и фруктовые портреты,
но и простые натюрморты. Что касается мебели, то ее также можно
представить в своем алогичном варианте, например, если отправить на
дрова. Так что не стоит сводить реальность к понятиям, природу нашего
сознания или происхождение вселенной – к квантам, а реальность к
симуляции, и наоборот. «Квант» – это та же «мебель», «еда», «одежда». В
реальности квантов нет, как нет «мебели», «еды», «одежды», а есть
электроны, фотоны, амергонии, фермионы, бозоны, глюоны, амергоны,
гравитоны, магноны и т. д. При этом кванты постоянно меняются, переходят
из одного состояния в другое, тогда как наш стул или диван стоит в одном
месте в неизменном виде в течение многих часов или дней. И назвать наш
стул или диван симуляцией все равно, что утратить чувство реальности.
Компьютерная симуляция – сродни этому.
В целом, гипотеза симуляции напоминает идею монотеистической
религии, которая основывается на вере. Н. Бостром просто предлагает
поверить в то, что некий высший разум, некая более высокоразвитая
цивилизация просто создали на своих высокомощных компьютерах
программу нашей цивилизации, в которой мы все живем. Эта программа и
есть та симуляция реальности, которой на самом деле нет, но которая
придумана в качестве таковой. Шведский философ предлагает в качестве
аргументации своей идеи о симуляции три главных постулата:
- Весьма вероятно, что человечество вымрет до того, как достигнет
«постчеловеческой» фазы;
- Каждая постчеловеческая цивилизация с крайне малой вероятностью
будет запускать значительное число симуляций своей эволюционной
истории (или её вариантов);
- Мы почти определённо живём в компьютерной симуляции.
Рассмотрим эти постулаты подробнее. В них нет никакой научной
доказательной и логически убедительной основы. Словечки типа
«вероятно», «с крайне малой вероятностью», «почти определенно» – это из
современного европейского «новослова» по Дж. Оруэллу, своего рода «hiley
likely» – «скорее всего», надуманность. «Человечество вымрет, до того, когда
достигнет постчеловеческой фазы» – а почему? Никаких аргументов.
«Против» этого постулата они есть: инстинкт самосохранения, выживания,
наличие разума и т. д. А вот «за» - ничего. Нам просто предлагают поверить
в такой исход, а значит, по сути, предположить, что все мы психи, идиоты,
129
невменяемые, и потому, вероятно, вымрем до какой-то «постчеловечекой
фазы». Если «постчеловеческая фаза» – это время без человека, без
человечества, после него, то apriori мы все уже вымерли. Но это – пустая
декларация, даже не знание, не конструкт, не концепт, не прогноз, а
фантазия, полученная до опыта и независимо от него. Критерием истины
является опыт, но это – не для Н. Бострома.
Обратимся ко второму постулату. Почему каждая постчеловеческая
цивилизация будет с крайне малой вероятностью запускать значительное
число симуляций своей эволюционной истории, тоже не понятно. Ни одной
такой «постчеловеческой цивилизации» Н Бостром не знает, не наблюдает,
не анализирует, он просто утверждает. Но если это – философия, то наша
планета – квадратная, а сам Н. Бостром – негр в седьмом колене.
Наконец, апофеоз «философии» Н Бострома: «Мы почти определенно
живем в компьютерной симуляции». Субъекты иммерсивного обучения или
любители компьютерных игр, возможно, и живут в компьютерной
симуляции, но не все двадцать четыре часа в сутки. Компьютерной
симуляцией не утолишь свой голод и не опорожнишь свой кишечник, для
этого надо выходить из компьютерной симуляции и жить реальной жизнью,
принимать реальную пищу и сидеть на вполне реальном унитазе. А формула
«вполне определенно» замещает реальную жизнь виртуальной
реальностью, искусственной ситуацией, в которой человек лишь играет в
жизнь, но не живет подлинной жизнью. Так что и этот постулат оказывается
очень «хромым».
Эти постулаты, по сути, направлены на подтверждение идеи,
сформулированной еще в Древней Греции о том, что мир – это иллюзия, и
мы сами – симуляция. В начале ХVIII в. английский философ Дж. Беркли
также пропагандировал эту идею, хотя еще Р. Декарт признавал, что «есть
лишь одна вещь, в которой мы можем быть уверены, это наш разум». А раз
мы в нем, в нашем разуме уверены, нет никакой необходимости
передоверять наше представление о мире, о Вселенной, о нас самих
религиозной вере, достаточно нашего разума. И если не все поддается ему,
не все подвластно нашему сознанию, то значительная часть из этого
«неподдающегося», если не оно все целиком, является результатом того, что
мы наивно его передоверяем машине, пусть она и сложный компьютер. В
этой связи уместно напомнить следующие слова одного их
основоположников современной кибернетики, американского математика Р.
Виннера (1894 – 1964): «Любая машина, созданная в целях выработки
решений, если она не обладает способностью научения, будет совершенно
лишена гибкости мысли. Горе нам, если мы позволим ей решать вопросы
130
нашего поведения, прежде чем исследуем законы ее действий и не будем
полностью уверены, что ее поведение будет осуществляться на приемлемых
для нас принципах. Для человека, который не уверен в этом, переложить
проблему своей ответственности на машину независимо от того, будет ли
она способна к научению или нет, означает пустить свои обязанности с
ветром и видеть, что они возвращаются ему с бурей» [8, с. 215].
Представляются несостоятельными утверждения о том, что «гипотеза
компьютерной симуляции во многом схожа с религиозными смыслами – ее
невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть» [7]. Это утверждение
направлено на демаркацию пространства науки и мистификацию
реальности. Если первая часть этого утверждения справедлива и насчет
«схожести» гипотезы симуляции и религии все верно, то вторая часть
данного утверждения в корне неверна, поскольку бездоказательные
гипотезы нет необходимости опровергать, они сами должны содержать
аргументы, подтверждающие их состоятельность. Но приведенные выше
соображения «против» данной гипотезы на фоне отсутствия аргументов в ее
пользу – вполне достаточный мотив для ее опровержения.
И в этом вопросе следует подчеркнуть, что подмена понятий – это и
есть симуляция. Подменил, предположил, изложил и все – капкан алогизма
захлопывается. Такой своеобразный капкан можно увидеть в известном
положении из Екклесиаста о том, что «симулякр – это вовсе не то, что
скрывает собой истину, – это истина, скрывающая, что ее нет. Симулякр есть
истина». Избрав эти слова в качестве эпиграфа для своей книги «Симулякры
и симуляция» (1981), французский философ Ж. Бодрийяр (1929 – 2007) так
определил симуляцию: «Симуляция – это уже не симуляция территории,
референциального сущего, субстанции. Она – порождение моделей
реального без оригинала и реальности: гиперреального». И далее:
«Симулировать – это значит делать вид, что у вас есть то, чего вы не имеете.
Симуляция ставит под сомнение различие между «истинным» и «ложным»,
между «реальным» и «воображаемым» [9]. Упоминая Диснейленд в качестве
прекрасной модели «всех переплетающихся между собой симулякров»,
«пространства регенерации воображаемого», Ж. Бодрийяр называет
симуляцию «воображаемым миром», который строится на «переработке
отходов»: мечты перерабатываются в фантазмы, а «воображаемое
(историческое, сказочное, легендарное) детей и взрослых является
отходами». Другой пример симуляции, уже в области политики, о котором
пишет Ж. Бодрийяр – это Уотергейт. Симулировав скандал, Уотергейт
«достиг особого успеха в создании впечатления, что скандал имел место на
самом деле» и что он стал «удивительной операцией по оболваниванию»,
131
«ловушкой, устроенной системой для своих противников», «симуляцией
скандала в регенерационных целях». Так что и гипотеза Н. Бострома – из
этой же серии. Как и дело против А. Дрейфуса (1894), Д. Стросс-Кана (2011),
президентские выборы 2020 г. в США, другие политические симуляции.
Справедливо следующее суждение Ж. Бодрийяра о том, что симуляция
страшна тем, что она «позволяет в любой момент сделать страшное
предположение, что порядок и закон сами могут быть всего-навсего
симуляцией». Ставя, по сути, знак равенства между понятиями «симуляция»
и «имитация» в анализе их политического контента, французский
философ приходит к парадоксальному выводу о том, что «фактически,
власть существует сегодня лишь для того, чтобы скрыть, что ее больше нет»
[9]. По сути, это констатация кризиса западного «либерального» и
«демократического» политического паноптикума. Ж. Бодрийяр отмечает:
«Мы свидетели конца перспективного и паноптического пространства». Но,
весте с тем, сложно согласиться с выводом о том, что «мы больше не
находимся в обществе спектакля». Вопреки мнению Ж. Бодрийяра
«спектакль продолжается», а «общество спектакля» вполне себе существует
в условиях политического безвластия, заменившего реальную
политическую власть анархией беззакония и произвола. И именно в этом
«обществе спектакля» как в королевстве кривых зеркал «под сомнение
ставится весь традиционный мир каузальности».
Апофеозом симуляции Ж. Бодрийяр называет ядерную угрозу.
Эскалация страха во всех масс-медиа в настоящее время лишь подтверждает
данный вывод французского философа. В годы холодной войны эта
эскалация была что ни на есть вполне очевидной, но то, что происходит
сейчас, – это «эскалация эскалации». Называя такую эскалацию
апотропией, философ, фактически, понимает под ней массовое и
регулярное устрашение людей иллюзией мировой ядерной войны. Иллюзия
по мере эскалации все больше приобретает черты реальности, симуляция
все в большей степени выглядит как такая реальность, потому что «очень
вероятно», «вполне возможно», «hiley likely».
Но насколько прав сам Ж. Борийяр, называя экзистенциальную угрозу
новой третьей мировой войны симуляцией? Может быть ошибочно
следующее его суждение: «Риск ядерного уничтожения служит лишь
поводом для того, чтобы путем усовершенствования военной техники (но
это усовершенствование настолько чрезмерно по сравнению с любой целью,
что она сама становится ничтожной) ввести всеобъемлющую систему
безопасности, ограничения и контроля, упреждающий эффект которого
направлен вовсе не на предотвращение атомного столкновения (которое
132
никогда и не было реальной проблемой, за исключением, конечно, самой
начальной стадии "холодной войны", когда ядерную систему еще путали с
традиционной войной), а на предупреждение намного более возможных
реальных событий, всего того, что могло бы стать событием в общей
системе и тем самым нарушить ее равновесие. Равновесие страха – это страх
равновесия».
И когда возникает такой вопрос, – это уже свидетельство той власти,
которую симуляция может обрести над человеком, над его сознанием.
Именно тогда, как раз, и начинаются заявления о том, что симуляцию
невозможно опровергнуть, что в качестве религии она адекватна
объективной реальности и т. д. [7, с. 5]. Все-таки необходимо помнить о том,
что, сколько бы правдоподобной и вероятной не была та или иная
симуляция, она остается симуляцией, т. е. запрограммированной моделью
развития, которой в реальности не существует, которая на практике не
актуализируется. Возможность превращения симуляции в реальность
зависит от той степени самовнушения, суггестии, веры, с которыми мы
бросаемся эту модель «программного обеспечения» реальности внедрять.
Подобно комплексу самоубийцы, человек способен поверить в то, что
вместо реальной жизни существует другая жизнь, … и шагнуть в бездну.
Если «война – это мир», как утверждал Дж. Оруэлл, то реальность – это
симуляция и наоборот. Только вот Дж. Оруэлл утверждал это применительно
к социальной антиутопии, т. е. к новой утопии, в которой зло победило
добро, а Ж. Бодрийяр пытается применять такое представление к
существующей социальной реальности. И сам же признает, что «реальность
симуляции невыносима». Предрекая «эру симуляции», философ связывает
ее наступление с агонией реального и рационального. И это вполне
адекватный диагноз больного, позволяющий выработать и сам процесс его
лечения.
Литература
1. Bostrom N. Are We Living in a Computer Simulation? //The Philosophical
Quarterly: journal. Oxford University Press, 2003. Vol. 53, no. 211. P. 243 –
255.
2. Hanson R. How to Live in a Simulation // Journal of Evolution and
Technology. 2001. Т. 7.
3. Внутских А. Ю., Лаврентьева П. В. Представления о вселенной и гипотеза
мира как симуляции в контексте современной социокультурной ситуации //
Kant: Социально – гуманитарные науки. 2021. № 1 (5). С. 36 – 45.
4. Сенокос Н. В. Теория симуляции // Теория и практика современной
науки. 2019. № 2 (44). С 316 – 318.
133
5. Сивченко О. Блеск и нищета гипотезы симуляции. – [Электронный
ресурс]. – Режим доступа: https://habr.com/ru/articles/759634/
6. Лыткина К. П., Мукминова О. Ю., Аргунова С. В., Федорова Е. В.
Гипотеза симуляции с точки зрения философии. – [Электронный ресурс].
– Режим доступа: https://www.elibrary.ru/item.asp?id=37611648
7. Федорова А. Н., Гаврилов О. Ф. Мир как компьютерная симуляция:
обоснованность предложения // Россия Молодая. Сб. материалов ХI
Всероссийской научно-практической конференции. Кемерово: Изд-во
Кемеровский гос. тех. ун-т им. Т. Ф. Горбачева, 2019. С. 9041. 2 – 5.
8. Виннер Р. Творец и будущее. М.: СТ, 2003. 732 с.
9. Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляция. М.: Рипол-Классик, 2017. 320 с.
134
Глава Х.
Имитация социальной справедливости
Одним из наиболее часто употребляемых понятий в гуманитарном
научном дискурсе является понятие «социальная справедливость». Это
понятие и внимание к нему связаны с тем, что каждое общество и каждый
его гражданин желали бы такой справедливости, в первую очередь, по
отношению к самим себе. Собственно говоря, именно это желание, как
никакое иное, объединяет людей в общество, делает их согражданами
а общество – гражданским обществом. Но, поскольку в обществе
существует своя структура, действуют разные социальные силы и
тенденции, постольку социальная справедливость отнюдь не является
легкодостижимой, а ее достижение обусловлено многими факторами. В
классовом обществе процесс такого достижения принципа социальной
справедливости осуществляется одними средствами, в сословном обществе
– другими, в «открытом обществе» - третьими, в «гражданском обществе»
четвертыми и т. д. Может показаться удивительным такое многообразие и
самих типов общества и необходимы средств для достижения социальной
справедливости. Но социальная жизнь, как и сама система общественных
отношений, – это сложные явления, разобраться в которых пытаются многие
гуманитарные науки.
Сегодня считается, что «ключевая проблема России – отсутствие того
самого общественно-политического дискурса о справедливости, который
привел бы не только к сближению различных (порой противоположных)
позиций, но и, возможно, позволил бы сформироваться некоему
общенациональному политическому проекту справедливости…» [1, с. 156].
Здесь целесообразно сделать два предварительных замечания по поводу
самого понятия и оценки его трактовок. Словосочетание «социальная
справедливость» тавтологично, поскольку человек является социальным
существом и справедливость в его отношении к самому себе и к другим
людям, по определению, уже является социальной функцией. Не может быть
антисоциальной или несоциальной справедливости, она изначально
социальна и всегда остается такой. Мы же не употребляем такие
тавтологичные понятия, как «молочное молоко», «жирный жир» или
«деревянное дерево», это было бы даже смешно. Так и с понятием
«социальной справедливости», которое сводится к самой справедливости,
по отношению к которой социальная функция человека – это всего лишь
функция. Вопрос о том, является ли она единственной – это вопрос о
природе человека как социального существа. Духовное и природное
проявление справедливости не может найти своего воплощения, своей
актуализации вне социального контекста человеческой деятельности и
135
системы общественных отношений. Это очень точно подметил Ф. Бэкон,
когда заявил, что «только благодаря справедливости человек человеку Бог, а
не волк» [2].
Во-вторых, вряд ли стоит сводить понятие справедливости к
общественно-политическому дискурсу, тем более универсальному,
поскольку справедливость стоит выше политики и ограничивать ее сферой
политики, все равно что отождествлять молоко с пенкой или уху с наваром.
Справедливость является этическим понятием, а если быть еще точнее,
понятием духовным, отражающим духовный уровень развития личности и
общества. Она находит свое отражение в разных сферах человеческой
деятельности: в отношении к обществу – общественная справедливость, в
отношении к личности – личная справедливость, в отношении к политике –
политическая справедливость, в отношении к экономике – экономическая
справедливость. Эти ее проявления не существуют сами по себе, они
являются нам в смысловом ядре понятия «справедливость», которое еще
Аристотель трактовал двояко: справедливость как соразмерность деяния и
воздаяния (закон эквивалентного обмена результатами человеческой
деятельности) и справедливость как соответствие закону (законность), как
равенство всех и каждого перед законом [3].
Второе определение справедливости сразу вызывает большие
сомнения, поскольку законы устанавливают люди и, соответственно, законы
могут изначально быть не справедливыми. Пожалуй, только перед
Небесными законами люди оказываются равными, например, когда
сталкиваются со смертью. Ни за какие богатства мира ни один человек не
может достичь бессмертия. Нет такого «средства Макропулоса». Поэтому
соответствие человеческой деятельности и межличностных и
общественных отношений изначально несправедливому закону уже само по
себе является несправедливым. Точно также и соразмерность деяния и
воздаяния, будучи синонимом эквивалентности, может оказаться
несправедливой, когда она возникает между калекой и здоровым человеком,
умным и глупым человеком, людьми разного возраста и т. д. Поскольку люди
от рождения наделены разными способностями, постольку соразмерность
деяния и воздаяния между ними должна эти различия учитывать, для того
чтобы быть справедливой. И в той мере, в какой этого учета, этой
корректировки не происходит в реальной жизни, в той мере и сама
размерность оказывается невнятной. Неясной. Неопределенной, т.е.
оказывается ее имитацией.
Таким образом, отталкиваясь от этих самых предварительных
замечаний мы уже можем предположить, что в аристотелевском понимании
справедливости (социальной справедливости) перед нами разворачивается
не она сама, а ее имитация.
136
Когда справедливость отождествляется с равенством, а равенство – с
уравниловкой, то такая имитация справедливости оказывается своей
противоположностью – тотальной несправедливостью. Разница между
равенством и уравниловкой состоит в том, что в первом случае воздаяние
соотносится с деянием, а во втором случае эта связь разрывается и
замещается видимостью равенства между воздаяниями, а не деяниями.
Высшим уровнем такого соотнесения является эквивалентность,
понимаемая не по формуле «равное обменивается на равное», а по формуле
«достаточное обменивается на достаточное». При этом достаточность
определяет не только тот, кто получает, но и тот, кто отдает, и тогда «смысл
жизни состоит не в радости присвоения, а в счастье дарения». Взаимно
выгодный обмен результатов деяния на воздаяние связан и с внутренним
удовлетворением
от
содеянного,
поскольку
такое
внутреннее
удовлетворение играет в жизни человека не меньшую роль, чем внешнее
воздаяние. Счастье и гордость доставляет содеянное точно также, как
средства к существованию и гармонии жизни.
В условиях же равенства, а тем более, уравниловки принцип «за
равновеликий труд – равновеликий доход», превращается в принцип «всем
поровну». Принцип «каждому по труду», замещается принципом «кто не
работает – тот не ест». Очевидная негуманность последнего принципа не
требует каких-либо разъяснений, поскольку он нарушает базовый принцип
– «право человека на жизнь» и существующие от рождения различия между
людьми. Умереть с голоду ради принципа никто на самом деле не пожелает,
а не работать можно по самым разным и самым веским причинам, начиная
с младенческого возраста и заканчивая старческой дряхлостью человека.
Тем самым принцип «всеобщности труда» является имитацией
справедливости (социальной справедливости).
Вопрос о соразмерности деяния и воздаяния – это вопрос
многоплановый. Самым глубинным основанием такой соразмерности
является достаточность. Достаточность означает, что человек удовлетворяет
свои жизненно важные интересы и потребности в той или иной форме
посредством той или иной деятельности. Если он не может прожить своим
трудом, он ищет другие способы для существования. И не его вина в том,
что оплата его труда оказывается низкой, недостаточной для существования.
МРОТ (минимальный размер оплаты труда) – яркое свидетельство
отсутствия справедливости (социальной справедливости) в оплате труда.
Если труд общественно полезен, то и его оплата должна быть достаточной.
А оплата ниже уровня достаточности – это имитация справедливости
(социальной справедливости), и этой имитацией занимаются самые разные
субъекты. Они могут обосновывать недостаточность в оплате труда или его
конкретных видов нехваткой средств в бюджете, низкой его произво137
дительностью и многими другими аргументами. Но в любом случае
имитация остается имитацией, и никакая пропаганда не заставит человека
поверить в том, что на недостаточную оплату его труда он может в
достаточной степени удовлетворить свои жизненно важные потребности.
Вторым основанием соразмерности является своевременность.
Выплачивая заработную плату или пенсию с опозданием, работодатель и
государство нарушают это основание. Известно, что «дорога ложка к
обеду». Поэтому, когда пенсионер получает свою пенсию в середине, а не в
начале месяца, это уже является свидетельством несвоевременного ее
начисления и выплаты, а, значит, неудовлетворительной работы пенсионной
службы. Аналогичным образом, когда работодатель задерживает выплату
заработной платы, он нарушает закон и поступает несправедливо по
отношению к своим работникам. В соответствии с ч. 6 ст. 136 «Трудового
кодекса Российской Федерации» заработная плата выплачивается через
каждые полмесяца. Наконец, третьим основанием соразмерности между
деянием и воздаянием является ценность (полезность) того, что
соразмеряется. По словам американского философа, теоретика социального
либерализма Дж. Ролза (1921 – 2002), автора известной книги «Теория
справедливости» (1971), «принцип полезности действует как стандарт
эффективности, принуждая нас производить как можно больше, оставляя
прочее равным» [11].
Когда в условиях высокой инфляции человек получает оплату своего
труда быстро обесценивающимися деньгами, а продукты его труда
стремительно дорожают, то ценность последних не идет ни в какое
сравнение с ценностью вознаграждения его труда. Когда, проработав
десятки лет, человек не может обеспечить свою старость или приобрести
свое жилье, это означает, что ценность того, что соразмеряется, оказывается
несоразмерной. А имеющиеся способы и методы разрешения данного
конфликта с социальной точки зрения остаются все еще крайне
несовершенными. Так, практика ипотечного кредитования, направленная на
то, чтобы содействовать людям в приобретении своего жилья, – это всего
лишь политика очередного закабаления людей, которые не в состоянии
приобрести жилье, не беря кредитов и не выплачивая помимо самого
кредита еще и проценты, которые присваивают банки. При государственном
строительстве и распределении жилья никаких процентов люди не платили.
Получая его, они были отработать определенный срок на том или ином
предприятии, в той или иной системе. И это было справедливо. При
ипотечном кредитовании стоимость жилья существенно возрастает, что
вынуждает людей переплачивать за него сверх его реальной стоимости, что
само по себе несправедливо. Но разве кого-либо из кредиторов, судебных
приставов или коллекторов волнует справедливость? У них своя
138
«справедливость»: взял – отдай, а то, что взял меньше, а отдавать приходится
больше их не волнует, таковы созданные ими «правила игры». И, забирая у
пенсионера старую машину за такие «долги», никто из этих субъектов даже
не задумывается о том. что старую машину уже не продать, а старого
человека оставить без нее может означать оставить без средств к
существованию, потому что на огород за десятки километров он пешком не
пойдет, а автобусы ходят все реже и реже, здоровье становится все хуже и
хуже… Зато конфискованная (изъятая) легковушка стоит на какой-то
стоянке, ржавеет себе под мокрым снегом и проливным дождем. Такая
практика – это открытое, откровенное безнаказанное вредительство или
самое очевидное проявление несправедливости. Бывает и так, что
арестованная собственность (та же старая машина) продолжает числиться
на несчастной жертве несправедливого судопроизводства, а она, эта жертва,
еще вынуждена платить и транспортный налог. Такая вот «планида
справедливости» … то обстоятельство, что закон и справедливость – это
совершенно разные понятия, что они часто не совпадают между собой, - это
очевидный факт [14].
В свое время известный российский правовед Б. А. Кистяковский (1868
– 1920) отмечал, что «право не может быть поставлено рядом с такими
духовными ценностями, как научная истина, нравственное совершенство,
личная святость. Значение его более относительно, его содержание
создается отчасти изменчивыми экономическими и социальными
условиями» [15, с. 109]. А другой известный российский философ и юрист,
основатель «идеалистической школы права» П. И. Новгородцев (1866 –
1924) отмечал, что «среди тех прав, которые помещаются обыкновенно в
современных декларациях, нет одного, которое по всем данным должно бы
было найти место в символе веры современного правосознания – право на
достойное человеческое существование» [16, с. 321]. Таким образом право
тогда является справедливым и соответствие ему справедливым, когда это
право на практике, в системе правоприменительной практике и
судопроизводства обеспечивает человеку условия для достойного
существования. Иное – имитация и самого права (закона), и самой
справедливости.
Когда мы обнаруживаем в практике общественных отношений
«частную справедливость», т. е. не общие (общественные), а корпоративные
ее трактовки, а групповые, корпоративные или иные, то встает вопрос о
конкурирующих представлениях о справедливости и тех конкурирующих
принципах, которые закладываются в том или ином случае в ее понимание.
Так принцип «каждому – по труду, от каждого по способностям» является
антагонистом принципа «на вложенный капитал равновеликая прибыль».
Чтобы разобраться в обоснованности и общественном значении этих
139
конкурирующих принципов необходимо каким-то образом выстроить их
ценностную иерархию, определить их «весовые значения». Здесь могут
быть разные альтернативы: либо мы признаем данные принципы
равноценными, либо мы выделяем их поочередно в зависимости от того
значения, которое мы им придаем, либо мы выстраиваем их иерархию в
соответствии с их конкретной ролью, которая может и не соответствовать
нашим представлениям о ней.
По словам Дж. Ролза «нет конструктивного решения проблемы
приписывания весов конкурирующим принципам справедливости. Здесь
мы, в любом случае, должны полагаться на наши интуитивные
способности» [11, с. 48]. Необходимо отметить, что несколько далее в своих
рассуждениях он отходит от этого тезиса и начинает осуществлять
своеобразную «вивисекцию» разных принципов, которые составляют в
своей совокупность феномен справедливости. Противопоставляя
интуитивизм и утилитаризм, Дж. Ролз приписывает последнему в качестве
преимущества то обстоятельство, что утилитаризм не допускает никаких
конкурирующих между собой принципов соблюдения справедливости и
исходит исключительно из полезности. Но это не ответ на вопрос о том,
почему же на практике под социальной справедливостью разные
социальные субъекты понимают разные смыслы и закон оказывается в том
или ином случае несправедливым. На самом деле, представители
утилитаризма исходили из приоритета полезности прибыли перед
полезностью трудового дохода и считали, что сначала необходимо
соразмерно вознаградить капитал за его участие в создании благ, а уже затем,
по остаточному принципу, решать вопросы оплаты труда, финансирования
общественных расходов и т. д. Так что представления Дж. Ролза об
утилитаризме выглядят явно неточными. Один из основателей философии
утилитаризма, английский философ Дж. С. Милль (1806 – 1873), так
изложил утилитаристский смысл справедливости: «Мы должны поступать
одинаково хорошо (если только этому не препятствует какая-либо высшая
обязанность) со всеми теми, кто имеет по отношению к нам равную заслугу
и, следовательно, общество должно поступать одинаково хорошо со всеми,
чьи заслуги перед обществом совершенно равны. Вот высший отвлеченный
критерий социальной и распределительной справедливости… Всеми
признается справедливым, чтобы каждый получал то, что он заслужил…»
[17, с. 187 – 188].
Очевидно, что трактовка справедливости у Дж. С. Милля отвлеченная,
что он сам и признает. Отвлеченная потому, что автор не ответил на
основополагающие вопросы: что значит «поступать одинаково хорошо?»;
«что значит получать за то, что заслужил?». Если мануфактурщик или
заводчик просто поблагодарят своих работников за труд. Но не выдаст им
140
заработную плату, это тоже будет «одинаково хорошо» (он же поблагодарил)
или это будет «одинаково плохо» (он не оплатил). Или если мануфактурщик
или заводчик поблагодарят своих работников и выдадут им мизерную
заработную плату, это будет как? И что означает «за то. Что заслужил?»:
заслужил на самом деле или по мнению заводчика или мануфактурщика, или
по мнению работника? Вопросов много, ответов никаких. Поэтому
представления Дж. С. Миля о справедливости в высшей степени
отвлеченные, абстрактные. Неконкретные. И снова, получается, имитация.
По поводу представлений о справедливости в книге Дж. С. Милля имеются
самые разные толкования [18; 19]. Как, впрочем, и разные теории
справедливости (Дж. С. Адамс, И. Бентам, Дж. Локк и др.). И во всех этих
теориях содержится отвлеченный, абстрактный конструкт справедливости,
который сложно назвать концептом.
Сам Дж. Ролз склоняется к интуитивизму, когда пишет: «Нет ничего
иррационального в апелляции к интуиции для решения проблемы
приоритета. Мы должны осознавать возможность того, что нет способа
выйти за пределы множественности принципов. Без сомнения, любая
концепция справедливости должна опираться до некоторой степени на
интуицию» [11, с. 49]. Однако, во-первых, все дело в том, что интуиция у
каждого своя, например, в одном случае – чувственная интуиция, в другом –
мистическая интуиция и т. д. А «множественность принципов», лежащих в
основе наших представлений о справедливости как раз и превращает ее в
имитацию справедливости – в несправедливость. Поучается, в точности, как
в известной басне «У сильного всегда бессильный виноват… Ты виноват уж
тем, что хочется мне кушать». Во-вторых, встает вопрос о том, что означает
формулировка «до некоторой степени», всегда, или выборочно, при
исследовании или при описании и т. д. Кроме того, надо бы помнить и о том.
что интуиция часто связана с галлюцинациями, иллюзиями. Как
справедливо отмечал Н. О. Лосский, «психологи различают два вида
иллюзий: в одних поводом к прибавке искажающих действительность
представлений служат преходящие психические явления, например, эмоции,
в других поводом служат привычные физиологические условия восприятия.
Иллюзии первого типа – преходящи, иллюзии второго типа – устойчивы»
[20, с. 179]. Аналогичным образом русский философ объяснял и природу
галлюцинаций. И в результате и того, и другого формируется искаженный
образ справедливости, т. е. ее имитация. Выражаясь словами известного
французского философа ХХ в. Г. Башляра, мы грезим о справедливости. И
эти грезу не имеют ничего общего с окружающей нас объективной
реальностью, прежде всего с социальной реальностью. Войны и трудовые
конфликты, семейные ссоры и предательство друзей, нищета одних и,
наоборот, колоссальное вызывающе богатство других, – все это
141
свидетельства отсутствия реальной справедливости (социальной
справедливости), результат ее подмены в нашем сознании имитацией
справедливости, ложным ее образом, выдуманной кажимостью. И при этом,
как сама справедливость, так и ее имитация могут быть разнообразными,
множественными. Сохраняя свое внутреннее ядро, они оказываются
многообразными по формам и типам. Их морфология – вопрос отдельны,
требующий специального изучения.
О множественности справедливости люди знают уже давно. Еще в
Древней Греции и в Древнем Риме различали разные (до десяти) виды
социальной справедливости. Для понимания смысла справедливости в те
времена служило понятие «судьба» – «ананке». В отечественной философии
также использовалось во многом аналогичное понятие – «сизигия»
(«выравнивание») [12, с. 41]. В народе часто говорят: «От судьбы не
уйдешь», «Не судьба, значит» и т. д. Эти выражения отражают ментальные
представления о справедливости как о чем-то предрасположенным
«свыше», о чем-то неизбежном. «Бог дал, Бог взял» … Но это лишь самые
расплывчатые представления о справедливости, апеллирующие к некой
исходной истине, высшей мудрости. Такие представления вряд ли
правомерно называть имитацией справедливости, хотя они также
интуитивны. Но за ними – огромный опыт народа, его история, его жизнь.
Расшифровать, раскодировать эти представления – вот задача из задач для
философии. А конструировать справедливость по-бухгалтерски, как это
делал Дж. Ролз – это все равно что препарировать лягушку.
Чего, например, стоит тезис о том, что существует некий порядок в
выстраивании наших представлений о справедливости и лежащих в ее
основе принципов, когда «этот порядок требует от нас удовлетворить
первый принцип перед тем, как мы перейдем ко второму принципу, второй
перед третьим и т. д. Принцип не входит в игру до тех пор, пока
предшествующие ему либо не были полностью удовлетворены, либо не
могли быть применены» [11, с. 50]. Прямо механицизм какой-то!
Складывается впечатление, что автор переигрывает / заигрывается,
конструируя свое представление о справедливости. Апофеозом такого
переигрывания / заигрывания служит вывод о том, что «базисная структура
общества должна строить неравенства богатства и власти таким образом,
чтобы они были совместимы с равными свободами» [11, с. 50]. Иными
словами, богатство и власть оказываются донативом для одних, а
формальные «равные свободы» – слабым утешением для всех. Получается
нечто, подобное формуле «свобода есть, а кушать – нет», «право быть
богатым и свободным есть, а богатства а и свободы – нет». Короче, «дырка
от бублика». В этом вся суть либеральной концепции справедливости
142
Дж. Ролза, которая пышно называется «свободой выбора», «свободой
возможностей».
Но такая интерпретация справедливости – это сама по себе ее
имитация, поскольку если равенство возможностей не сопровождается
равенством в их реализации на практике, то это отнюдь не равенство, и, в
силу отсутствия соразмерности деяния и воздаяния, отнюдь не
справедливость. Это всего лишь «дымовая завеса» над справедливостью,
которую нельзя даже кажимостью, иллюзией назвать, поскольку она не дает
ничего увидеть. И, тем не менее, такие представления о справедливости
существуют. Но ведь это все равно что кто-то имеет право где-то проживать
(свобода выбора места жительства в России гарантирована Конституцией),
но он там проживать не может. В советское время, например, далеко не
каждый советский человек, пожелавший жить в Москве, имел такую
возможность: существовал, по сути, ограничительный режим на прописку в
столице и только те, кто приезжал туда по лимиту (представители
востребованных специальностей) или учился в Москве, имели реальную
возможность в ней и остаться навсегда. В то время и возникло это
уничижительное слово «лимита».
Но и сейчас иметь право отнюдь не означает иметь возможности. Ктото, например, хочет жить на море, но не имеет для этого необходимых
финансовых средств. Кто-то желает жить в горах, но это не позволяет его
здоровье и т. д. Не случайно один из персонажей к/ф «Кавказская пленница»
провозгласил свой замечательный тост: «Так выпьем же за то, чтобы наши
желания всегда совпадали с нашими возможностями».
Мы все еще бесконечно далеко находимся от адекватных объективной
истине представлений о справедливости (социальной справедливости),
равно как и вследствие чего и от ее актуализации в нашей жизни, от ее
воплощения в нашей деятельности (политической, хозяйственной,
культурной и т. д.) и в системе общественных отношений. Возможно, когданибудь перед человеком откроется ее сокровенный смысл, и это откровение
действительно позволит создать «рай на земле», справедливое общество, в
которым все люди будут справедливы. «Жаль только, что жить в эту пору
прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе» (Н. А. Некрасов).
Литература
1. Социальная справедливость в современном мире. Сб. ст. / отв. ред.
Л. И. Никоновская. М.: Ключ, 2017. 446 с.
2. Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Новый Органон. М.: РиполКлассик, 2021. 364 с.
3. Аристотель. Этика. М.: АСТ, 2019. 416 с.
4. Социальная справедливость в русской общественной мысли / отв.
ред. Ю. Б. Епихина. М.: Юрайт, 2024. 191 с.
143
5. К. Маркс, Ф. Энгельс, В. Ленин. О социальной справедливости. М.:
Алгоритм, 2021. 320 с.
6. Григорьева Н. С. Социальная справедливость: эволюция понятия //
Проблемный анализ и государственно-управленческое проектирование.
2008. № 6. С. 112 – 122.
7. Корчагина И. И., Прокофьева Л. М. Субъективное восприятие
социального неравенства – мнение населения о социальной справедливости
// Демографическое обозрение. 2022. № 9 94). С. 4 – 21.
8. Самсонова Т. Н. Справедливость равенства и равенство
справедливости. М.; Изд-во МГУ, 1996. 136 с.
9. Социальная справедливость. Утопии и реальность. М.: Аквилон,
2020. 404 с.
10. Проблемы социального равенства и справедливости в России и
Китае / отв. ред. М. К. Горшков. М.: Новый хронограф, 2021. 592 с.
11. Ролз Дж. Теория справедливости. М.: ЛКИ, 2010. 536 с.
12. Стожко Д. К. Социальная справедливость в контексте
хозяйственного развития общества // Вестник Вятского гос. ун-та, 2018. №
3. С. 40 – 48.
13. Трусов Ю. А. Критика «исходного положения» теории
справедливости Джона Ролза // Каспийский регион: политика, экономика,
культура. 2019. № 2 (59). С. 146 – 150.
14. Воронин Б. А., Стожко Д. К., Стожко К. П. О соотношении
законности и социальной справедливости (К 180-летию со дня рождения А.
Ф. Коги) // Правоприменение. 2024. Т. 8. № 3. С.25 – 34.
15. Кистяковский Б. А. В защиту права / Б. А. Кистяковский // Вехи.
Интеллигенция в России. 1909–1910. – М.: Молодая гвардия, 1991. С. 109–
135.
16. Новгородцев П. И. Право на достойное человеческое
существование / Новгородцев П. И. Сочинения. М.: Раритет, 1995. С. 321 –
327.
17. Милль Дж. С. Утилитаризм. Ростов-на-Дону: Донской издательский
дом, 2013. 240 с.
18. Прокофьев А. В. Понятие «социальная справедливость» в трудах
Дж. С. Милля // Историко-философский ежегодник. 2010. № 2009. С. 135 –
155.
19. Канарш Г. Ю. Социальная справедливость: современная история
идеи // Горизонты гуманитарного знания. 2019. № 1. С. 48 – 73.
20. Лосский Н. О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая
интуиция. М.: Республика, 1995. 400 с.
144
Глава ХI
Страх как имитация жизни
Тема страха давно интересует человека. Еще в древности она
поднималась многими мыслителями. Например, стоик Диоген Лаэртский
писал о страхе следующее: «Страх есть ожидание зла. К страху
причисляется также ужас, робость, потрясение, испуг, мучение. Ужас есть
страх, наводящий оцепенение. Стыд – страх бесчестия. Робость – страх
совершить действие. Потрясение – страх, наводящий оцепенение. Испуг –
страх, от которого отнимается язык. Мучение – страх перед неясным» [1, с.
303]. Стоики вообще считали страх результатом «извращенных мыслей»,
порождающим душевную неустойчивость и ведущую к сумасшествию.
«Следуя принципам своей этики, философы того направления
противопоставляли страху осторожность … и подчеркивали, что мудрец
осторожен в своих желаниях» [2, с. 2]. О страхе смерти и его пагубном
влиянии на человека, его существование, его бытие писали также Платон,
Эпикур, Лукреций и другие древние мыслители. В новое время философы
также уделяли проблеме страха большое внимание. Один из
основоположников неклассической европейской философии А. Шопенгауэр
(1788 – 1860) рассуждал об иррациональности страха пытался доказать, что
страх есть зло. Г. Ф. В. Гегель (1770 – 1831), рассматривая вопрос о
преодолении страха, полагал, что условием такого преодоления является
сопричастность индивидуального бытия общему бытию.
Но были не только негативные, но и позитивные оценки роли страха в
жизни человека. Так, французский философ – энциклопедист П. А. Гольбах
(1723 – 1789) считал, что важной социальной функцией страха является
ограничение злоупотреблений. Другой философ И. Кант (1724 – 1804)
особое внимание обращал на страх перед природными стихиями и
явлениями и писал о том, что именно страх позволяет человеку
противостоять природе и эстетически наслаждаться ею.
И все-таки в истории философской мысли преобладает негативное
представление о страхе. Уже в Новейшее время известный немецкий
философ М. Хайдеггер (1889 – 1976) попытался разграничить понятия
страха и ужаса, полагал, что страх – это характеристика сущего, тогда как
ужас, – это характеристика экзистенциального, средство встречи человека
не с сущим бытием, а с бытием Другим. В свою очередь Ж. П. Сартр (1905
– 1980) рассматривал страх как тревогу и утверждал, что «человек – это
тревога», а сама тревога является его постоянной характеристикой и
145
обусловлена необходимостью осуществлять выбор. Немецкий философ
К. Ясперс (1883 – 1969) особое внимание уделял страху одиночества и
трактовал страх как «боязнь быть брошенным», как «страх жизни перед
жизнью». С обстоятельным историко-философским обзором по вопросам
исследования феномена страха и современными представлениями о нем
можно познакомиться в книге Е. П. Ильина «Психология страха» [3].
Стоит заметить, что практически все исследователи феномена страха
так или иначе связывали его с бытием, как с сущим бытием, так и с бытием
Другим, инобытием. Поэтому, обратимся к гамлетовскому вопросу «быть
или не быть?». Этот вопрос, при всей его нелепости, имеет самый глубокий
смысл, который ускользает от нашего сознания лишь потому, что он
выглядит абсурдным, хотя таковым отнюдь не является. Ну как это – не
быть? Мы уже есть. И потом разве быть – это не жить и разве жить не
прекрасно, разве жизнь – не чудо, не высшая ценность нашего бытия?
Вспоминается сказка про Иванушку и Василису Прекрасную. Иванушка
отправился в путь на поиски своей возлюбленной, похищенной злым Змеем
Горынычем. В пути он попал в лапы огромного и страшного паука, который
предложил ему отгадать сказку под угрозой смерти. «Что самое прекрасное
на свете?» – спросил паук. И Иванушка чуть было не расстался со своей
жизнью, когда ответил: «Василиса Прекрасная». И уже в последний момент
исправил свой ответ: «Жизнь, жизнь самое прекрасное на свете». И злой
паук отпустил Иванушку.
Так что ответ понятен: жизнь – это высшая ценность человеческого
бытия. И быть – значит жить. Но быть и жить можно по-разному. В своей
книге «Бытие и время» (1927) М. Хайдеггер, например, разработал
собственную версию экзистенциального бытия – человеческого
существования. «Поскольку человек существует, он сам является бытием,
причем особым бытием – Dasein («здесь – бытием»), по терминологии
Хайдеггера. Бытие человека – это единственное бытие, которое способно
«вопрошать» о самом себе и бытии вообще, способное «устанавливаться»
по отношению к бытию. Это – бытие – «экзистенция» или существование»
[4, с. 108].
Человек, хотя далеко и не каждый, постоянно «вопрошает о самом
себе». Об этом написаны десятки и даже сотни книг: «Алхимик» Пауло
Коэльо: «Странник по звездам» Джека Лондона; «Игра в бисер» Германа
Гессе; «Бунтующий человек. Миф о Сизифе» Альбера Камю; «Так говорил
Заратустра» Фридриха Ницше; «Диалоги» Платона; «На краю пропасти»
Тоби Орда; «Отец Сергий» Л. Н. Толстого»; «Бесы» Ф. М. Достоевского;
«Аромат времени» Хан Бен-Чхоля и др. Но всегда такое «вопрошание»
146
требует осмысления. «Проблема со всеми настолько значительными
знаменитыми речами состоит в том, что их воспринимаешь как-то
автоматически, и настолько же автоматически считаешь их понятными. А
как вчитаешься, понимания убавляется и понимаешь, что понять-то еще
только надо, а пока что еще не очень-то и понятно. Первая – «что выбирает
Гамлет?», и вторая. – а что сам Шекспир понимает под «быть», а что под не
быть»? [5].
В понимании В. Шекспира вопрос о том, что означает «быть» и что
означает «не быть», раскрывается в следующих словах:
«Что благородней духом — покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы,
Иль, ополчась на море смут, сразить их
Противоборством».
«Быть» означает либо смириться «под ударами Судьбы», либо
противоборствовать этим «ударам». Здесь допускается альтернатива. Но «не
быть» однозначно, «не быть» – это умереть.
«Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? Умереть. Забыться».
Вдумаемся в смысл этих альтернатив. Почему они вообще оказались
возможными? Почему возник сам вопрос? Ведь, казалось бы, ударам судьбы
надо сопротивляться. Ведь, как когда-то выразился И. В. Гетте, «лишь тот
достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой». Но все не
так просто. Жизнь сама по себе не проста. Все дело в том, что человеку
свойственно такое чувство, как Страх. О Страхе написаны десятки книг [6;
7; 8; 9; 10], но он присутствует в человеке, и любые суждения о том, что его
можно преодолеть, стать бесстрашным, вырвать из себя это чувство,
оказываются всего лишь «пустым звуком». Дело в том, что наш страх – это
проявление наших инстинктов, главным из которых является инстинкт
самосохранения. Другой вопрос – гипертрофированные или, наоборот
недостаточные проявления этого инстинкта связаны со страхом. От страха
до безрассудства дистанция гораздо меньше, чем от страха – до трусости,
хотя отдельные авторы считают иначе. Но все дело в том, что в
общественном мнении чаще всего трусость осуждается, а безрассудство
выдается за бесстрашие и приветствуется. Страх может быть «за» человека,
а может быть и «против» него. Но в любом случае, страх – это имитация
нашего бытия, нашей жизни. Жизнь в страхе – это жизнь в мире инстинктов
и рефлексов, а не в мире сознания и разума. И хотя мы должны учитывать
147
нашу биологическую природу, но отказываться от сознания и разума нет
никаких причин.
У страха, как и у любви, существует несколько личин, в которые он
рядится, выступая против человека. «Страх – боязнь» (frygt), «страх –
головокружение» (angest), «страх смерти» (танатофобия) и др. Наиболее
ярко феномен страха и его влияние на нашу жизнь осветил датский философ
С. Кьеркегор (1813 – 1855) в книгах «Понятие страха» (1844) и «Страх и
трепет» (1843) [11]. Будучи религиозным философом, он рассматривал страх
как наследственный феномен, связанный с «первородным грехом» человека.
В книгах описаны два основных вида страха: первородный или как его еще
называют, «животный» страх – «страх – трепет» и «страх – боязнь»,
которому есть свои причины и который подается нашему воздействию
(воле). Особое внимание датский философ уделил описанию первородного
страха, страха перед «ничто», перед небытием, перед черным провалом.
Заглядывая в бездну абсолютного конца, небытия, он пришел к выводу о
том, что религиозный (верующий) человек не имеет иммунитета перед
страхом. Но в своей вере в загробную жизнь, такой человек преодолевает
животный страх и превращает его в страх Божий, в страх перед божьим
судом. А это уже совсем другая версия страха, страха рукотворного, страха,
который человек устраивает себе сам. И этот страх гасится молитвой и
следованием христианским заповедям. Появляется надежда на Спасение.
Она связана с искуплением первородного греха – греха падения Адама.
Мистический фон рассуждений о страхе связан у С. Кьеркегора с тем, что
надежда на Спасение никак не связана с самим Спасением: никто не дает
человеку гарантий на вечную жизнь. И для этого не требуется никакая
аскеза, ведь Дух вне человеческой плотской жизни, он в другом измерении.
Потому-то и невозможно преодолеть этот первородный страх – страх,
обусловленный перспективой уничтожения, гибели, смерти.
С. Кьеркегор рассматривает страх с разных аспектов: страх как
предпосылку первородного греха; страх как следствие первородного греха;
страх как спасающее силой веры. Автор выделяет такие модальности
страха, как страх бездуховности, страх вины, страх перед Судьбой и др. [11,
с. 212 – 231]. Еще одной формой страха является страх безверия, страх
отречения. Этот страх оставляет человека в полном одиночестве и тогда все
другие формы страха захватывают его полностью и ведут к гибели. Поэтому
безверие – это грех, смерть Духа. «Для того, чтобы отречься, – пишет
философ, – не нужна никакая вера, ибо то, что я обретаю посредством
отречения, есть мое вечное сознание, а это по существу – чисто философское
достижение… мое вечное сознание есть моя любовь к Богу» [11, с. 44].
148
Здесь важно отметить, что вера противопоставляется любви, а смысл
рассуждения связан с тем, что любовь «первее». Для христианина это
естественно, ведь еще апостол Павел сказал: «А теперь пребывают сии три:
вера, надежда, любовь; но любовь из них больше. Мы должны жить верой,
надеждой и любовью: это наша опора, этим мы должны дышать, но надо
помнить, что как ни велика вера, как ни благословенна надежда, любовь
выше всего» (1-ое послание к Коринфянам ап. Павла, гл. 13, стих 13).
Вывод из всех этих суждений о страхе следующий: «Нужно научиться
страшиться, чтобы не погибнуть либо от того, что тебе никогда не было
страшно, либо от того, что ты слишком отдаешься страху; поэтому тот, кто
научился страшиться надлежащим образом, научился высшему» [11, с. 277].
Следовательно, любовь – это и есть жизнь, наше истинное бытие, тогда
как страх, даже полезный в качестве предохранителя от необдуманных
действий, – это имитация жизни. Имитацией жизни он оказывается потому,
что пытается заместить любовь, претендует на то, чтобы захватить все
существо человека, обратить его к вере как главному и даже единственному
пути Спасения. Но истинное спасение – в любви. Страх не просто
предупреждает и упреждает, он запрещает, отвлекает, смущает человека,
лишает его необходимой для полноты жизни ориентации. Поэтому учиться
надо не страшиться, как предлагал С. Кьеркегор, а не страшиться, но такое
учение и научение связано не только с психологией человека, но и в первую
очередь с умением любить. Без этого умение преодолевать свой страх или
«учение страшиться» вообще теряют всякий смысл. Потому что не за кого и
не за что страшиться. Потому что нет любви. Отсюда и призыв: «Возлюби
Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем
разумением твоим – сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же
подобная ей: возлюби ближнего твоего как самого себя» (от Матфея 22:37 –
39). Бог – это символ Совершенства, поэтому сначала верующим
предлагается любить Абсолютное Совершенство. Но вторая заповедь
касается «ближнего», а кто для человека ближний? Это родители, супруги,
дети. Такая последовательность в любви логична, но и не логична
одновременно. Для атеиста Бога нет, а любовь к «ближнему» порой
оказывается не просто безответной, но и жертвенной. Означает ли это, что
любовь касается только безгрешных людей? Нет, поскольку она наполняет
светом сердце любящего, окрыляет его душу, дает ему жизненные силы.
Мать или отец любящие своих детей даже тогда, когда те оказываются
недостойными родительской любви – это правильно и в этом – смысл самой
жизни, смысл бытия. И здесь страх – это всего лишь сопутствующий фактор
нашего существования, который регулируется любовь. Именно через
149
любовь страх из животного становится «дежурным» и вполне
естественным. Страх за детей – это уже не страх, а забота, усердие,
стремление. И пока у человека есть такое стремление, такая забота, такое
усердие, он ощущает себя нужным, ему нужен тот, кого он любит, и это
значит, что человек живет. Не имитирует жизнь, а именно живет. Те же, кто
не имеет всего этого – тени человека, его имитация, как бы больно и обидно
это не звучало. Потому, что «если я говорю языками человеческими и
ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий.
Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и
всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто»
(1-ое послание к Коринфянам ап. Павла 13: 1 – 13).
Это «ничто» есть «небытие», есть имитация жизни на фоне бытия,
имитация, которая превращает человека в зомби. И такой человек начинает
убивать себе подобных, из зависти, из алчности, их гордыни и иных
побудительных мотивов, в основе которых лежит страх. Этот страх толкает
человека, лишенного любви, на чудовищные деяния. Иначе невозможно
объяснить почему народ, который пережил века преследований,
концентрационные лагеря холокост, сам вдруг оказался втянутым своими
«предводителями» в истребление другого народа. Иначе невозможно
объяснить, почему на земле существует геноцид, расизм, фашизм, нацизм,
резня. Иначе нельзя объяснить истребление, уничтожение людей,
современное варварство. Все это можно объяснить лишь отсутствием
любви, тем, что принадлежащее ей по праву место в человеческой душе
занял страх. И чтобы этот страх перед черной бездной преодолеть для себя,
человек начинает убивать другого человека. Он несет не жизнь, а смерть.
И именно поэтому его собственная жизнь, его существование – это
имитация жизни, имитация подлинного бытия.
Чтобы преодолеть инфернальный страх нужно несколько другое.
А именно, убить в себе себя самого, чтобы воскреснуть самому в другом.
А именно, убить свое тело, чтобы произошла реинкарнация тебя в другом
теле, в другом обличье. И это убийство активно осуществляется в ХХI в.
Когда-то в древности в Индии возникла каста неприкасаемых – «хиджра», –
члены которой считали себя не мужчинами и не женщинами, а
представителями «третьего пола».
Каковы были причины такого
«перерождения» уже трудно судить, но факт остается фактом: страх, а
точнее его отсутствие и слепая вера в воскресение привели членов этой
секты к моральному и физиологическому переформатированию, к имитации
обычной, реальной жизни, к появлению жизни иллюзорной, надуманной,
извращенной. Извращенной потому, что извращена была сама природа
150
человеческого существа, изначально появившаяся на свет, пришедшая в
жизнь и служившая оригиналом, подлинником человека. И вот, после
тысячелетнего полулегального существования вне закона в 2017 г.
Верховный суд Индии постановил, что хиджры могут существовать вполне
легально, что они перед законом такие же граждане страны, как и все
остальные, что желание мужчин переменить пол вполне нормально, что
хиджры должны быть признаны во всех официальных документах как
отдельная категория лиц «третьего пола». На самом деле, члены касты не
меняют пол физиологически, они делают это ментально, представляя себя
ни мужчиной и ни женщиной Тем самым можно сделать вывод о том, что
потеря страха перед Божьим ли судом или перед человеческим судом только
провоцирует и стимулирует то, что раньше считалось извращением, а
сегодня, с легкой руки сторонников ЛГБТ представляется как «право
личности на самоопределение».
Сегодня хиджра продолжает существовать, она распространена
помимо Индии в Пакистане, Бангладеш. Есть подобные примеры
морального и физиологического перерождения, а точнее вырождения и в
других регионах мира. Например, в Албании, Сербии, Боснии существуют
т. н. бурнеши – клятвенные девственницы, которые появились в результате
специфической традиции переделки – искусственного перевоплощения
женщин в мужчин. Бурнеши отказываются от брака, берут себе мужские
имена, носят мужскую одежду, выполняют мужскую работу. Но это
имитация, т.е. превращение женщины в мужчину без смены пола.
Совсем другой уровень потери страха и внутреннего перерождения,
деградации, духовной смерти и физиологического извращения – ЛГБТ.
Здесь процесс убивания в себе себя поднимается на новый и более
извращенный уровень: люди начинают кромсать свое тело, физиологически
меняют пол, данный им от рождения. По существу, это сатанисты,
последователи дьявола – властелина ада. И их инфернальный страх перед
Богом приобретает черты паники; но и перед Сатаной обвинителем этот
страх также существует. Двойной, тройной, многомерный и безмерный
страх перед Люцифером, Шайтаном, Ибисом, который порой даже не
воспринимается сознанием, существует где-то в подкорке головного мозга,
на уровне подсознательного, становится фобией, подталкивает человека,
лишенного истинной любви, к тому бесстыдству и к тому извращению,
которые сами по себе равносильны смерти.
Перерождение, а точнее вырождение – смерть человека происходит
теперь почти повсеместно, на всех континентах, во многих странах. Это
экзистенциальный страх и экзистенциальная смерть человека, лишенного
151
любви, ставшего жертвой самого себя, ничуть не менее ужасен, чем угроза
третьей мировой (ядерной) войны. И эти обстоятельства все в большей мере
превращают жизнь в имитацию, симуляцию, в нечто, что никогда не было
реальностью, но все в большей степени ею становится, подменяя реальность
традиционную, оригинал, подлинник.
Как когда-то писал Н. А. Бердяев, «страх лежит в основе жизни этого
мира. Существовал terror antiquus, древний страх. Психологически страх
всегда есть страх перед страданием… Страх правит миром» [10, с. 78]. И
далее: «Но всюду и во всем духовной задачей остается победа над страхом,
унижающим человека. Неисчислимое количество насилий и жестокостей в
человеческой жизни есть порождение страха. Террор есть страх не только
тех, на кого он направлен, но и тех, кто его практикует. Известно, что
одержимый манией преследования не только испытывает страх, но и
начинает преследовать других и ввергать в состояние страха. Самые
страшные люди – это люди, одержимые страхом. Страх действует
разрушительно. Страх неразрывно связан с временем, с тем, что будет
будущее, что есть угроза от изменения во времени. В будущем может быть
страдание и уже наверное будет смерть, самое страшное для жизни» [10,
с.79].
Но вот парадокс: пока ты жив – смерти нет. А когда смерть наступит –
нет уже тебя. Поэтому боязнь смерти и страх перед нею – это две
совершенно разные проекции человеческого бытия. Верующий всегда
помнит о загробной жизни и тем утешает себя в настоящей жизни, которую
считает и воспринимает исключительно как подготовку к жизни вечной.
Атеист, наоборот, не верит в загробную жизнь и стремится к полноте сущего
бытия. Но, лишенный абсолютных ценностей сущего бытия, он оказывается
в капкане «бытия Другого», оказывается в инобытии, выпадает из сущего. А
это ничто иное как одна из форм смерти. Получается, что и верующий, и
неверующий занимаются имитацией сущего, симуляцией нынешней своей
жизни, просто один из них утешает себя будущим, а другой – извращением
настоящего. Казалось бы, нет никакого выхода из такого положения. Но, на
самом деле, такой выход есть, и он состоит в отказе от экзальтированного
представления о духовности как об исключительной прерогативе религии и
в понимании духовности в ее светском, секулярном значении, как системы
высших абсолютных ценностей, которыми человек может и обязан
руководствоваться в своей жизнедеятельности. И только при этом условии
страх может отступить, он не уйдет совсем, поскольку заложен в
человеческой натуре, но сама натура человеческая будет освобождена от его
гнетущего воздействия и откроется к реальной жизни. При этом условии и
152
любые извращения собственной натуры будут восприняты не как
стремление к полноте жизни, а как пороки, каковыми они всегда были и
остаются и с которыми человек может и должен справиться в своей борьбе
за настоящую жизнь, за жизнь в любви.
Литература
1. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых
философов. М.: Мысль, 1986. 571.
2. Баринов Д. Н. Тревога и страх: историко-философский очерк //
Психолог. 2013. № 3. С. 1 – 39.
3. Ильин Е. П. Психология страха. СПб.: Питер, 2017. 352 с.
4. Блохина Н. Н., Щербаков Г. И., Калягин А. Н. «Быть или не быть
человеком?» как основной вопрос философской антропологии М.
Хайдеггера // Сибирский медицинский журнал, 2006. № 6. С. 107 – 109.
2. Рай А. Кряхтеть или «не быть»: выбор Гамлета // ТОПОС.
Литературно-философский журнал. 2016. 03.04. – [Электронный ресурс]. –
Режим доступа: https://www.topos.ru/article/ontologicheskie-progulki/kryahtetili-ne-byt-vybor-gamleta-0
3. Холланд Е. Страх. Как бросить вызов своим фобиям и победить. М.:
КолЛибри, 2021. 240 с.
4. Салецл Р. О страхе. М.: Дело, 2014. 192 с.
5. Курпатов А. Таблетка от страха. М.: Капитал, 2020. 256 с.
6. Гоулстон М., Голдберг Ф. Не мешай себе жить. Как справиться со
страхом. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2022. 240 с.
7. Ялом И. Вглядываясь в Солнце. Жизнь без страха. М.: Бомбора, 2024.
384 с.
8. Кьеркегор С. Понятие страха. М.: Академический проект, 2022. 217 с.
9. Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Культурная революция, 2010. 488 с.
10. Бердяев Н. А. экзистенциальная диалектика божественного и
человеческого. М.: АСТ, 2011. 640 с.
153
Глава ХII.
Последняя угроза
Жизнь полна не только счастливых моментов, но и конкретных угроз, с
которыми сталкивается как каждый отдельно взятый человек, так и
общество в целом, все человечество. Одни угрозы преодолеваются или
предотвращаются сравнительно легко и быстро, другие оказываются
долгими и сложными. Но и с ними человек учится справляться потому, что
без этого угроза превращается в реальность и такая реальность ставит под
сомнение само существование человека.
Одной из таких угроз, постепенно превращающихся в реальность,
ставящую под сомнение факт существования человека, является
современная цифровая революция и попытки соединить ее достижения с
биологической человеческой телесностью. Конечно, знания и технологии –
вещь полезная, но порой они становятся и угрозой. Не случайно люди
говорят: «Меньше будешь знать, дальше проживешь». А среди студентов,
ходит такая «байка»: «Чем больше знаешь, тем больше забываешь. Чем
больше забываешь, тем меньше знаешь. Чем меньше знаешь, тем меньше
забываешь. Так зачем тогда постоянно учиться?».
Верно также и то, что знания и технологии могут служить не добру, а
злу. Причем, ученые и экспериментаторы могут поступать в процессе
использования достижений науки и новых технологий не ради добра, а во
зло даже несознательно, непреднамеренно, руководствуясь исключительно
благими намерениями. Но «благие намерения ведут в ад» (С. Джонсон). Как
когда-то точно выразился в своей книге «О науке» выдающийся
французский математик и физик А. Пуанкаре (1854–1912), «наука не может
быть аморальной, таковой ее делают люди». И такая угроза вполне реальна.
Теперь конкретно о цифровой угрозе или об угрозе цифровизации
человека. В принципе, в самом предварительном виде, все начиналось еще
в 1925 г., когда был опубликован роман российского писателя – фантаста А.
Р. Беляева «Голова профессора Доуля». Сюжет романа заключался в том, что
ученому удалось оживить голову своего коллеги, умершего при
подозрительных обстоятельствах, профессора Доуля, которая стала
функционировать без остального тела.
С момента первой публикации романа прошло сто лет. Наука ушла
далеко вперед по сравнению с достижениями начала ХХ столетия. Но смысл
идеи остается прежним: жизнь после смерти, жизнь в новом обличии – вот
сверхцель, к которой стоит стремиться. Но почему-то при этом забывается,
154
что бессмертие одного представителя вида живых существ несет в себе
угрозу выживанию самого вида в целом. Смена поколений – это
естественный закон жизни. Но когда ставится задача обеспечить бессмертие
или иные «конкурентные преимущества» для одного, создать из него
«супер-мена», «сверхчеловека», то, как говорится, «лес рубят – щепки
летят».
И целью становится уже не совершенствование самого человека как
«homo sapiens», а создание нового человекоподобного существа – «homo
digitals» – «цифрового человека», а точнее, его, человека, имитации,
симуляции, голограммы, некоего киборга. В настоящее время полным ходом
идут работы по оцифровке человеческого сознания, по переводу цифровых
технологий из статуса помощника человека в эссенциальный и даже
акцидентальный статус. Иными словами, в сущностный статус, но в иной,
чем прежде сущностный статус. Меняется сама сущность человека. Все это
напоминает какую-то афетику, результатом которой должен стать
сконструированный на основе цифровых технологий совершенный
биоробот – биокомпьютер. Иными словами, происходит подмена и замена
человека каким-то новообразованием. И при формальной схожести,
похожести человека и этого новообразования – его имитации, на самом деле
человек постепенно исчезает, его становится все меньше и меньше, он
перестает быть. По существу, решается не задача усовершенствования
человека, как об этом чаще всего говорят инициаторы и сторонники
цифровизации человека, а задача замещения человека в его собственном
жизненном пространстве, его отмены. Это напоминает ситуацию, когда тебя
в собственном доме гости выгоняют из-за стола, руководствуясь какими-то
соображениями, которые устанавливают самостоятельно. Даже появилась
особая культура – культура отмены, содержащая запрет на естественное в
человеке и поощряющая искусственное в нем. Пластические операции,
изощренная косметика, трансгендерные манипуляции точно также как и
цифровизация направлены на изменение реального человека искусственным
путем. И делается это с помощью остракизма, бойкота, хайпа и т. д. В
условиях информационного общества это делалось с помощью стирания
упоминаний о неугодных в СМИ. В цифровом обществе это пытаются
сделать с помощью манипулирования сознанием людей, с помощью
вживления чипов в головной мозг.
На это счет существует ряд публикаций, в том числе и философских,
в которых рассматриваются отдельные вопросы, связанные с решением
названной задачи [1; 2; 3; 4; 5; 6; 7; 8]. Но встают резонные вопросы:
сколько в цифровом человеке, этой технологической модели, останется от
155
самого человека? И является ли наше сознание единственной сферой, в
которой появляется и развивается мысль? Без ответа на эти вопросы сам
процесс оцифровки человека несет с собой не столько позитивные
перспективы, сколько угрозы его существованию как биосоциального
существа.
И правда, одно дело, когда человеку ставится высокотехнологичный
протез, и совсем другое, когда чипируют его мозг. В первом случае человек
использует технологическую новацию, во втором случае используют самого
человека. И если этим его новым хозяином станет нейросеть, то о свободе,
этом ключевом признаке человеческого существования, придется навсегда
забыть. Если за человека думать решать и управлять будет кто-то другой,
пускай даже и помещенный в голову человека, – это все равно будет
имитацией человека, манипуляцией его сознанием. И появится очередная
«оживленная» голова профессора Доуля …
Ладно бы, если бы только говорящая голова профессора без тела. А ведь
может появиться и зверь. От зверя в человеке намного больше, чем от ангела.
«Не будите во мне зверя» – говорит человек в случае, когда чувствует или
предвидит, что способен «выйти из себя» выйти из человеческого облика.
Ведь сказано в «Апокалипсисе», наиболее таинственной части Библии о
том, что «появится зверь с семью головами и десятью рогами, затем зверь с
двумя рогами, число которого 666». Как это может случиться показано в
недавно вышедшем на киноэкраны французском к/ф «Королевство зверей»
(2023). Подавляемые в течение длительного времени человеком чувства и
эмоции могут превратить его в разъяренного тигра или чудовищного
монстра. Но ровно это же может сделать с человеком и внешнее управление,
если тот, кто посылает сигналы в человеческий мозг извне сам такой же
зверь и подлец. Конечно, изменение психики и характера человека – вещь
вполне ординарная. Кто не знает, что с возрастом характер меняется, а что
касается сознания, то болезнь Альцгеймера оставляет мало надежды на
ясность ума в глубокой старости при тех стрессах, которые обычный
человек проживает в своей жизни. Да и до глубокой старости еще надо
дожить. Но совершенно иная ситуация – когда этот характер и эту психику
в человеке формируют искусственно, без согласия и даже без ведома самого
пациента. Конечно, кое-кто мог бы возразить, что сам процесс воспитания
также связан с изменением психики и характера человека в направлении,
желаемом обществу. Но воспитание – это процесс взаимодействия между
людьми, а не процесс одностороннего воздействия одного человека на
другого. И, кроме того, воспитание – это процесс открытый, публичный,
проверенный и обеспеченный соответствующими методиками. Внешнее
156
воздействие через нейросети – это процесс закрытый, мало изученный и
высоко рисковый.
Вопросы тем более актуальные если учесть, что в 2021 г. Правительство
Российской Федерации и Всемирный экономический форум подписали
меморандум о создании Центра четвертой промышленной революции в
России, который будет планомерно заниматься внедрением систем
искусственного интеллекта в жизнь наших сограждан, вплоть до
имплантации чипов в головной мозг. Существует даже специальный проект
на этот счет – «Нейронет – 2035» [1, с. 123].
На текущий момент различают три подхода к созданию «homo digitals»:
первый подход концентрируется на анализе угроз и рисков создания такого
«продукта»; второй – на овладении человеком цифровыми технологиями и
их использовании; третий – рассматривает человека как интегрированного
компонента в цифровую среду на киберфизическом уровне. Различают
также многочисленные тенденции (тренды) самого процесса цифровизации
[1, с. 125].
Одним из последних событий в направлении создания «homo digitals»
можно считать эксперимент, проводившийся в компании Илона Маска
«Neuralink» по имплантации в человеческий мозг специального чипа.
Главными
преимуществами
этого
эксперимента
считается
то
обстоятельство, что благодаря такому «вживлению» чипа в мозг перед
человеком открываются новые возможности, например в лечении
различных заболеваний, расширение способов взаимодействия с
техносферой (компьютеры, гаджеты и др.). Но, во-первых, этот эксперимент
нельзя считать безопасным для здоровья пациентов. Во-вторых,
перспективы оказываются достаточно иллюзорными и, скорее, несут угрозу,
чем предоставляют преимущества. Платное здравоохранение не позволит
обычному человеку со средним достатком (а таковых – абсолютное
большинство), даже со встроенным в мозг чипом, получить дорогостоящие
медицинские услуги. Что же касается перспектив взаимодействия с
техносферой, то любой сбой в ее работе (например, в работе компьютера)
может быть не просто токсичным, но и грозить летальной смертью
чипированному. Да и вообще превращение сознательного человека в какогото киберпанка – это отнюдь не лучшая идея. Мнение о том, что замена
физических и речевых интерфейсов на нейроинтерфейсы обеспечит апгрейд
человека – глубочайшее заблуждение. Дело в том, что следует понимать под
термином «апгрейд». Если под ним понимается модернизация компьютеров,
обновление компьютерных программ, – это одно. Но далеко не каждая
модернизация несет с собой абсолютные преимущества. Необходимо
157
учитывать и побочные эффекты, например риски нарушения человеческой
жизнедеятельности в силу разного рода технических и технологических
погрешностей.
А
если
под
термином
«апгрейд»
понимать
усовершенствование самого человека, а не технические импланты, то
преодолевать существующие ограничения человеческого тела можно и
лечебной гимнастикой, и курсами лечения, и занятиями спортом, и
здоровым образом жизни. И нет ровным счетом никакой необходимости
пичкать его мозг какими-либо чипами. Здесь у сторонников эксперимента
имеет место быть явная манипуляция, а именно подмена представления о
человеке подменой представлением о нем в качестве машины. Но человек
отнюдь не машина. Вживление в его мозг тех или иных чипов, конечно,
может превратить человека в машину. Но этого ли добиваются авторы
эксперимента? Об этом ли откровенно они говорят публике? И сколько
человеческого останется в чипированном человеке – машине? Очевидно, что
вместо человека будет создана его имитация.
Если чип создан для управления гаджетами, можно ли исключить
обратную связь и управление самим человеком со стороны гаджетов?
Конечно, для больного атеросклерозом или паралитика, страдающего из-за
спинномозговой травмы такое чипирование может представляться выходом
из положения. Но почему необходимо чипировать головной мозг, если
причиной этих заболеваний служит спинной мозг? И как вживленный чип
может повлиять на разрушение клеток головного мозга? Может быть, он сам
станет тому причиной? Да, и вообще, ожидаемые перспективы прекрасны,
но кто гарантирует, что нитевидные электроды, идущие от чипа к капсуле –
приемнику и через Bluetooth позволяющие пациенту вступать в контакт с
разными девайсами, не испортятся, пускай даже они относятся к материалам
с высоким сроком годности. Нет ничего вечного под Луной. В силу
биохимических процессов, происходящих в организме человека. в т. ч. и в
его мозге, таким электродам может в какой-то момент понадобится либо
термическая обработка, либо дегидратация или еще что-то. Что, снова
вынимать чип, делать операцию? И сколько человек может выдержать таких
операций на мозге? Он ведь не машина. Да и машина имеет свой срок
износа, как физический, так и моральный. И все это, не говоря уже о капсуле
– приемнике, которая тоже может испортиться, дать сбой.
Особо стоит остановиться на самих материалах, из которых
изготавливаются подобные чипы. Сначала для этого использовался
кремний, который затем довольно скоро заменили на стекло. Кремний был
довольно устойчивым к органическим растворителям, обладал высокой
теплопроводимостью и т. д. Но он был сложен для обработки, что не
158
позволяло легко, быстро и дешево создавать микрофлюидные компоненты
(клапаны, насосы и др.). В коммерческом плане кремний не выглядел
достаточно перспективным материалом. На смену кремнию пришло стекло,
которое совместимо с биологическими образцами, характеризуется
относительно низкой неспецифической адсорбцией. Одним из главных
направлений в использовании чипов из стекла является капиллярный
электрофорез. Но, будучи электроизолирующим материалом, стекло также
имеет свои минусы. Поскольку стекло твердое и его применение также
связано с высокой стоимостью изготовления возникает множество
ограничений для применения стеклянных чипов в микрофлюидике. На
смену стеклу пришла керамика. Керамический микрофлюидный чип более
дешевый, чем чипы из кремния и стекла, но и у него оказались свои
недостатки. Поэтому на смену керамике пришли полимеры, а их
многообразие и дешевизна превратили их в главный материал для создания
микрочипов. Особенно это касается термопластичных полимеров, которые
при соответствующей обработке достигают температуры стеклования и
могут многократно использоваться, соединяя собственные преимущества с
преимуществами стеклянных чипов.
Чипы, используемые для вживления в головной мозг, могут быть
нескольких типов: либо это электрод, либо пластина, либо даже нейро-пыль,
представляющая собой мельчайшие частицы, способные контактировать с
внешним устройством. Но у каждого из этих типов есть свои «плюсы» и
«минусы». Например, у больных болезнью Паркинсона чипом является
пятнадцатисантиметровый электрод для стимуляции, который вживлен
пожизненно. Батарейка для него вшивается в тело больного и ее необходимо
периодически менять, если используется индуктивная подзарядка. Это
связано с определенными неудобствами и даже некоторыми рисками. Что
касается нейро-пыли, то в принципе, можно наполнить мозг мельчайшими
частицами – сенсорами, которые будут измерять разные параметры, но в
случае необходимости их замены сложности только возрастут, поскольку
извлекать такие микрочастицы даже с поверхности мозга, не говоря уже об
их глубоком вживлении, крайне сложно.
Естественно, что мозг в частности, а все тело человека в целом – это не
машина, которая ничего не чувствует и спокойно поддается «ремонту».
Человеческий организм нередко стремится отторгнуть чужеродное тело.
Даже привычное и поверхностное использование инородных тел может
раздражать организм, вызывать аллергию, сыпь и т. д. Ношение ювелирных
изделий, использование косметических средств и многое другое как раз
тому подтверждение. Человек редко спит с кольцами и серьгами,
159
предпочитая снимать их на ночь и, наоборот, используя ночной крем,
смывает его утром. Так что здесь все очевидно: любой чип вполне может
вызывать раздражение вплоть до отторжения. А если он уже пересажен в
мозг? Можно только представить самочувствие пациента, когда он
переживает подобную ситуацию.
Если посмотреть на тот подход, который использует компания И.
Маска, то в этом случае используется множество мельчайших электродов.
Но мозг при их имплантации быстро их распознает и начинает защищаться.
Нейроны плохо совместимы с электродами.
Тем не менее, практика чипирования набирает обороты. Кстати, еще
летом 2023 г., австралийская компания «Synchron», опередив компанию И.
Маска, вживила датчики в мозг человека для снятия энцефалограммы (ЭЭГ).
Аппарат ЭЭГ, однако, не обладает способностью читать мысли человека,
зато вживление чипов (датчиков) неизбежно связано с определенными
повреждениями тех мест в структуре головного мозга (или сосудов, если они
вживляются туда), которые становятся местом для эксперимента. Так что не
случайно в настоящее время компания И. Маска находится под
федеральным следствием в США. А ведь есть и другая не менее важная
проблема. Она связана с этическим аспектом. А именно с безопасностью
сохранения данных, хранящихся и передаваемых через нейроинтерфейсы.
Будет ли при этом сохранена врачебная тайна или конфиденциальность –
вопрос открытый. Взломать можно даже самый совершенный компьютер,
хакеры этим и занимаются. И где гарантия того, что они не взломают какойто интерфейс? А как быть с возможной миграцией импланта после его
установки в головном мозге?
В России также занимаются исследованиями в области чипирования
головного мозга человека. Даже создан свой собственный имплант ELVIS.
Но мозг человека содержит такие тайны, что вся эта практика чипирования
напоминает хождение по минному полю. Не пойдешь – не пройдешь, а
пойдешь – можешь не дойти до цели. Современная нейробиология хотя и
добилась за последние десятилетия заметных успехов, все еще далека от
разгадки многих тайн человеческого мозга. А «не зная броду, не суйся в
воду» – так говорят у нас в народе. Человеческий мозг был и все еще
остается самым совершенным вычислительным устройством. И пока
никакой даже самый совершенный компьютер, обладай он хоть скоростью
света и более, не может заменить человеческий мозг. Что касается главной
тайны человеческого мозга, то она заключается в том, как материя мозга
производит субъективные явления. Любая машина, любой компьютер
запрограммированы человеком и перепрограммируются также в тех рамках,
160
которые этому процессу создает человек. Здесь, в основном, все понятно, а
вот как самостоятельно программируется человек, как это делает его
головной мозг – великая тайна. И здесь следует помнить о том, что «жизнь
– это не физика, не химия, это биология. Естественно, с наличием в ней и
химических, и физических, и механических процессов» [9, с. 17]. Но в чем
заключается биологическая основа сознания – вопрос до сих пор не
решенный. И как работает мозг, как машина компьютер или иначе, – тоже
вопрос открытый. Потому то об экспериментаторах, которые вживляют
чипы в человечески мозг можно сказать словами героя к/ф «Превосходство»:
«Мы хотим создать искусственное сознание, не зная, что это такое!»
Колоссальной неразгаданной тайной человеческого мозга является
способность к сновидению, производству явлений в состоянии сна.
«Закономерно возникает вопрос, а как же сны? Ведь люди «видят» сны, когда
спят, и даже в цвете. Человек во сне живет почти (!) реальной жизнью. Он
говорит, страдает, размышляет, решает творческие задачи. Вот феномен,
который ученый не может объяснить с помощью формальной, даже
математической логики» [9, с. 20]. Во сне приходят идеи, открытия, прозрения.
Д. И. Менделеев, по собственному признанию, увидел картину своей будущей
таблицы химических элементов во сне. С. Цвейг даже назвал Д И. Менделеева
«гением одной ночи». Во сне ощущаешь угрозу жизни мгновенно, порой с
криком или хрипом, пробуждаясь в ужасе. И что интересно, большинство из
снов достаточно быстро забывается, словно мозг ставит какую-то преграду
между сном и явью. Как это устроено? Чем отличаются и отличаются ли
межнейронные связи в человеческом мозге в состоянии сна и наяву? Тайна. Та
самая тайна человека, о которой писал еще Ф. М. Достоевский.
Существуют разные теории сна. Одна из них гласит, что во сне человек
видит то, что произошло с ним раньше, например днем или какое-то время
тому назад. Эта теория довольно логично объясняет кошмары, которые
снятся человеку. Поскольку мозг состоит из множества систем (кора
больших полушарий, базальные ганглии – подкорковые нейронные узлы,
таламус, мозжечок, ствол мозга), то ночью спит не весь мозг, а отдельные
его зоны. Существует т. н. лимбическая система (гиппокамп, амигдала –
миндалевидное тело, парагиппокампальная извилина и т. д.), которая
отвечает за эмоции. Если человек накануне или даже сравнительно недавно
пережил стресс, ему вполне может присниться во сне кошмар.
Может быть достигнут и обратный эффект. При вживлении
специального чипа в человеческий мозг можно добиться ситуации, когда
человек будет чувствовать драйв, кайф, ощущать себя счастливым. Конечно,
здесь также возникает этический вопрос, в связи с чем подобные
161
эксперименты над людьми пока прекращены. Но теоретически при помощи
чипирования головного мозга можно подавлять депрессию, суицидальные
наклонности и т. д.
Но вот ведь в чем загвоздка: люди, которые управляются извне теряют
свою самостоятельность, свою субъектность. Они становятся
интерсубъекными в том смысле, что передают, отчуждают свои субъектные
способности в пользу внешнего управления, просто оказываются без них.
При этом речь идет именно об интерсубъектности, а не об
интерсубъективности, которая обозначает согласие субъекта на совместное
использование субъективных состояний индивида (Т. Шефф). Понятие
интерсубъективности активно разрабатывал в свое время немецкий
философ, создатель феноменологии Э. Гуссерль (1859 – 1938). В принципе,
феноменология как особое течение в современной философии имеет много
общего с экзистенциализмом, поскольку она представляет собой попытку
человеческого сознания в своей рефлексии реальности выйти из своего
исторического и социального контекста, стать «чистым сознанием», не
обремененным проблемами окружающей социальной и природной среды.
Так что с полным основанием можно считать феноменологию предтечей
процесса превращения человека в нечто получеловеческое и полумашинное. Ведь нейрология как раз и направлена на создание такого
«новодела». По сути, она направлена на изменение природы человека. Из
духовного, социального и природного существа он становится технитом,
биотехническим существом, «трансформером». Но результатом такого
симбиоза оказывается не только улучшение, усовершенствование
человеческого тела, но и утрата человеком собственной самости, своей воли
и, в конечном счете, свободы. Превращение человека в новодел, в
«трансформера» связано с подавлением его основных инстинктов:
инстинкта самосохранения, социального инстинкта, инстинкта экономии
энергии, инстинкта свободы, познавательного инстинкта и т. д.
В нашем случае мы видим, что никакого добровольного согласия или
договора между тем, кто чипируется и тем, кто чипирует насчет отчуждения
субъектных способностей пациента нет. Наоборот, внешнее управление
крадет у человека его субъектные способности, превращает его из субъекта
в объект для манипулирования, в слепого исполнителя чужой воли.
Чипирование подавляет индивидуальную волю примерно так же, как
никотин или алкоголь отравляет организм, но не постепенно, а сразу, с
момента вживления чипа к мозг. Более того, нейрология в своих
практических аспектах направлена на изменение поведения реципиента.
Для этого она существенно меняет его «жизненный мир» (Э. Гуссерль),
162
задает ему новые нормы поведения. Это может достигаться через изменение
свойств головного мозга воспринимать окружающую среду. Известно, что
такое отражение окружающего мира в головном мозге человека состоит из
соединенных в различных вариантах ее фрагментов. «Фрагментарность,
основанная на соединении квантов информации – это свойство
ассоциативной памяти» [10, с. 263]. Стоит эту память «подчистить»,
перепрограммировать» с помощью одного или нескольких чипов,
встроенных в человеческий мозг, и человек будет воспринимать
окружающий мир так, как того захочет внешнее управление. Для человека –
«новодела» желтое станет или может стать черным, а синее – белым, шар –
кубом, а «мир – войной» (Дж. Оруэлл) и т. д.
Дело в том, что в человеке как биологическом существе
«трансформация входящих в нервные центры сигналов в упорядоченные
исходящие импульсы происходит как вероятностный процесс селекции
импульсов через различные маршруты внутри центров» [10, с. 16]. Это
могут быть тормозящие или возбуждающие организм сигналы. Внешнее
управление, влияющее через чипы извне на головной мозг человека,
способно кардинально изменить этот естественный вероятностный
процесс, превратив его в гарантированный процесс получения подобных
импульсов – сигналов, передающих нужную для внешнего управления
сумму информационных квантов. Более того, это может быть не только
необходимый внешнему управлению объем информации, но и качественно
иная, друга информация, нежели та, которую человек получает
самостоятельно, без внешнего вмешательства, посредством своих органов
слуха, осязания, обоняния и др. И человек, при такой подмене
«естественного» механизма получения информации о внешнем мире на
«имплантированный» механизм, превращается в зомби. Поэтому
перспектива создания постбиологических структур на примере человека –
это вызов самому человеку как духовному и биосоциальному существу.
Вызов, который он сам же себе и «организовал» и отвечать на который
необходимо в полном соответствии с известным законом развития «Вызов
– Ответ» (А. Тойнби). Конечно, сторонники подобных экспериментов
особое внимание акцентируют на той пользе, которую подобная
технологизация человека может ему принести. Но известно, что
«бесплатный сыр бывает только в мышеловке».
Именно поэтому столь важен вопрос о том, будет ли человек,
чипированный такими устройствами, человеком, останется ли он им, или
нас ждет восстание киборгов, война машин или что-то подобное. И это –
вопрос времени, которое покажет, что и как будет в самом ближайшем
163
будущем. Нет никаких причин беспечно относиться к данной проблеме и
идеализировать нейросети и чипы. Любая нейросеть лишь компьютерная
система, которая только имитирует работу человеческого мозга, но не может
заменить его в принципе. Надежды на искусственный интеллект как
альтернативу нашему мозгу представляются неоправданными. Любой
нейросети свойственна иллюзия, в которой она оказывается в силу своей
запрограммированности (предопределенности). Поэтому ни искусственный
интеллект, ни чипы в нашем мозге не могут помочь нам решать
непредвиденные, незапрограммированные, неординарные задачи и
ситуации. Экспромт, интуиция, инсайт, озарение, вдохновение – все это
свойства нашего головного мозга, свойства, которых лишена любая даже
самая совершенная машина. И помнить об этом необходимо, потому что
потерять себя и оказаться придатком машины, будь то современная
нейросеть или что-то еще – это последняя и, пожалуй, самая страшная
угроза для человека.
Литература
1. Крайнов А. Л. Homo digitals как продукт цифровизации // Вестник
Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Философия.
2023. Т. 23. № 5. С. 122 – 129.
2. Некрасов А. С., Некрасов С. И., Некрасов Н. А., Клепацкий В. В. От
«человека информационного» к «человеку цифровому» // Вестник
университета Российской академии образования. 2019. № 3. С. 4 – 10.
3. Положихина М. А. Влияние цифровизации на формирование и
использование человеческого капитала // Социальные новации и
социальные науки. 2021. № 1 (3). С. 8 – 34.
4. Терещенко Л. К., Волкова Н. С., Емельянов А. С. Права человека в
информационной сфере в условиях цифровизации. М.: Инфотропик, 2023.
244 с.
5. Ньюпорт К. Цифровой минимализм. Фокус и осознанность в
шумном мире. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019. 256 с.
6. Оливейра А. Цифровой разум. Как наука меняет человечество. М.:
Дело, 2022. 448 с.
7. Мошелла Д. Путеводитель по цифровому будущему. М.: Альпина
Паблишер, 2020. 216 с.
8. Лахани К., Янсити М. Оцифруйся или умри. М.: Бомбора, 2021. 320 с.
9. Паламарчук О. Т. Тайны мозга человека: философский подход //
Общество: социология, психология, педагогика. 2016. № 11. С. 17 – 23.
10. Григорьев А. В. Антропология. От организмов к техносфере. М.:
Либроком, 2009. 480 с.
164
Заключение
ХХI век оказался гораздо более странным, сложным и трагичным, чем
можно было себе его представить в миллениум. Казалось бы, пережитые две
мировые войны и огромное количество локальных войны, геноцид,
холокост, апартеид и расовая сегрегация могли бы научить человека и
человечество «жить не по лжи» (Л. Н. Толстой), стремиться как можно
больше «накопить в самих себе сил добра» (С. Л. Франк), «работать со
смыслами» (И. А. Ильин), стремиться к общечеловеческой солидарности
(Ф. Бастиа), в взаимной социальной помощи (П. А. Кропоткин). Так нет же,
не в этом усмотрели отдельные социумы и цивилизации подлинность своего
существования, а в стремлении к накопительству, стяжательству, товарному
и денежному фетишизму, к агрессии, терроризму и стремлению к
доминированию. И это привело к переформатированию реальности и самого
человеческого сознания, к появлению т. н. «новой реальности» и,
соответственно, к новой рациональности, новой нормальности и т. д.
Конечно, причин для появления всего этого достаточно много: это и
глобальный
геополитический
кризис,
растущее
противостояние
«глобального большинства» и коллективного Запада»; и колоссальный
экологический кризис, искусственно созданный стяжанием и стремлением к
максимальной прибыли любыми средствами; и системный долгосрочный
экономический
кризис,
приведший
к
разрушению
прежних
мирохозяйственных связей и обострению ситуации практически во всех
отраслях мировой экономики и национальных экономик; и четвертая
промышленная революция, ставшая возможной в силу очередной научнотехнической революции и породившей Интернет, виртуальный мир,
нейросети и искусственный интеллект;
и переход к новому
технологическому укладу, с его высокими» биотехнологиями, новой
моделью «быстро реагирующего производства, сменившего циркулярную
экономику, которая была лишь прописана в научных сочинениях, но мало
что успела на практике. Не говоря уже о гендерной контрреволюции,
сменившей сексуальную революцию второй половины прошлого столетия,
не говоря уже о мифологизации науки, профанации образования, которое
также оказалось в глубоком кризисе, не говоря уже о растущем
бюрократизме и монополизма… Все это приблизило «новую реальность» и
сделало ее фактом нашего существования. Но мы не напрасно, не просто так
берем термин «новая реальность» в кавычки. Во-первых, потому что
деградация человечества до уровня варваров и дикарей, уничтожающих с
завидным упорством себе подобных, – это уже было в его истории, это
165
«вчерашний день». А в-вторых, потому что реальность то эта дутая,
фантомная, хотя она и окружает нас в настоящее время.
Иное дело -имитация в живой природе. Когда хамелеон меняет свой
цвет или рыба принимает окраску дня, то они приспосабливаются к
реальной окружающей среде. Они ее не создают, не меняют, они меняются
сами, чисто физиологически или биологически. Когда же современный
человек создает свою виртуальную реальность, путешествует в
информационных сетях, конструирует искусственные нейросети и
искусственный интеллект, полагая, что все это может заменить ему
полноценную, естественную реальность, он впадает в иллюзию.
Новая реальность, в которой живет человек ХХI века, это имитация
прежней реальности, ставшая сама псевдо-реальностью. Имитация давно
уже стала широко распространенным и вполне тривиальным социальным
явлением, выбравшись из узких рамок искусства или техники. Наличие
значительного числа симулятивных, имитационных образов в структуре
массового и личностного сознания меняет самого человека, который
утрачивает одни смыслы и приобретает новые смыслы. И хорошо, если эти
новые смыслы, которые он приобретают, приходят к нему из естественной
реальности, а не из той искусственной среды, которую он сам
сконструировал, создал и в которую погрузился целиком и полностью Рано
или поздно ему все равно придется выйти из этой искусственной среды,
преодолеть эффекты присутствия и погружения, вовлеченности и соучастия,
потому что в искусственной иммерсивной среде он не сможет даже сходить
в туалет, а тем более бесконечно утолять свой голод. Однако большая часть
новых смыслов оказывается бессмысленной и несет с собой опасность
грубой имитации жизни и самого человека. Буквально «заражаясь»
смыслами, которые несут ему хайп, майнинг, стэндинг, товарный и
денежный фетишизм, современная хабитуализация, блок-чейн и масса
других технологий, современный человек оказывается вне системы
традиционных координат: для него широта и долгота, пространство и время,
ширина и длина теряют значение. Теряют значение и прежние
непосредственные связи с другими людьми, в том числе с родными и
близкими. Он начинает десоциализироваться и вместо реальной
социализации как социального субъекта становится блогером,
корреспондентом, почтовым ящиком и т. д. Это все обнаруживает себя в том,
насколько долго и глубоко современный человек имитирует себя и свою
среду обитания.
Опредмечивая и распредмечивая одни (те или иные) процессы и
явления, прежде всего искусственно «сконструированные» в новой
166
виртуальной реальности, человек затем переносит эту практику на другие
предметы (процессы и явления), в том числе уже в естественной
(остаточной) реальности, порой не предполагая, что к ним такая практика не
применима. Привычка во всем полагаться на собственное сознание,
представление о том, что сознанию и осознанию подвластно все, что
существует в окружающем мире и в нем самом, человек противостоит
агностицизму, но оказывается в поле экзистенциального, извращенного
видения мира, не имеющего ничего общего или, в лучшем случае, имеющего
крайне мало общего с реальным миром.
Создавая различные образы, например, «образ врага», «образ друга»,
«образ героя», «образ патриота», «образ семьи», «образ политика» и т. д., он
меняет смыслы этих образов, поскольку сами предметы (процессы и
явления), отражаемые (выражаемые) в этих образах уже совершенно иные
чем те, которые мы традиционно привыкли воспринимать и осмысливать.
Современный имитатор – это модернист в прошлом, архаичное будущее,
фантаст настоящего, в нем самые разные смыслы смешались с разным
временем, в результате чего появился «бульон», а точнее, некая «жижа» под
названием кажимость, видимость, предстающая перед ним в новых образах,
порой фантасмагоричных.
Но эти новые образы обновленных предметов и явлений оказываются
силлогизмами, которые противопоставляют прошлое и настоящее,
настоящее и будущее, прошлое и будущее. Например, мы рассуждаем: почти
восемьдесят лет мы живем без мировой войны, значит и еще столько же мы
можем прожить без нее. Желаемое выдается за действительное;
экстраполяция абсолютизируется; многовекторность и многофакторность
настоящего «снимается» как ненужный аргумент, чтобы он не противоречил
искомому тезису. Все оказывается предвзятым, тенденциозным,
необъективным, субъективным. Или наоборот: раз были и первая и вторая
мировые войны, то будет и третья мировая война. Такова, мол, «логика
истории». Это все равно, что утверждать, будто машина требует внимания
или дом требует ремонта. На самом деле ни машина, ни дом не могут
ничего требовать, они не одушевленные существа, которые имеют
собственную волю, собственные желания. Это мы требуем от себя
внимания, проведения ремонта и т. д. И именно в этом формате мы пытаемся
самоидентифицироваться, определить свою бытовую, профессиональную,
личностную или какую-либо еще идентичность. Но делаем это, вкладывая
наши желания и потребности в иные предметы, находящиеся вне нас.
Вопрос о «логике истории» – это частный аспект проблемы имитации,
поскольку вопрос о «логике истории», во-первых, надуманный. История, как
167
и география, физика или химия не имеет никакой своей собственной логики
в качестве хронотипа или череды явлений, хотя имеет свои закономерности,
которые необходимо открывать, обнаруживать и изучать. Но
закономерности – это объективные, устойчивые и повторяющиеся
каузальные, причинно-следственные связи между разными процессами и
явлениями.
А
отнюдь
не
логика,
которая
касается
лишь
феноменологических зависимостей, которые складываются у нас в голове.
Жираф в саванне или медведь в тайге ведут себя не логично, а рефлексивно,
рефлекторно. Но, обнаруживая это обстоятельство, мы, люди, вдруг почемуто наделяем их поведение логикой, как наделяем логикой и осенний дождь
(он ведь идет) или зимнюю пургу (она ведь воет). Так и появляется
одухотворенная, сконструированная искусственно имитация естественной
реальности, наш ее образ, который мы воспринимаем за подлинник. Она, эта
практика наделения логикой смыслов, а не поиска смысла в логике, чем-то
сродни религии в ее самом древнем языческом варианте. Выдавая каменных
или деревянных истуканов (Перун, Стрибог, Даждьбог, Валес и др.) за
покровителей земледельцев или скотоводов, древние славяне поступали
точно так же, как древние греки или римляне, которые выдавали за
покровителей искусств, занятий наукой, торговлей и другими видами
деятельности своих богов и богинь. Но этот пантеон и эта практика –
мифология реальности, а не она сама, поскольку никакие истуканы никому
не покровительствовали и не могли этого делать в силу собственной
окаменелости или деревянности. Вкладывать искусственно некие смыслы в
те или иные объекты окружающей нас естественной реальности и выдавать
желаемое за действительное, – это не логика, а мифотворчество. Ровно этим
занимаются и современные имитаторы.
Во-вторых, вопрос о «логике истории» является надуманным вопросом
еще и потому, что логикой мы называем то, что мы называем, а отнюдь не
то, что существует реально. Так, между двумя историческими событиями
вполне может существовать некая причинно-следственная связь, и тогда это
будет законом, закономерностью развития. Но логики в ней нет никакой.
Логикой будут только те значения и смыслы, которыми мы эту связь между
двумя историческими событиями будем наделять. Она, эта логика, просто
присваивается, приписывается, придается человеком, истории, или какойнибудь иной сфере собственной деятельности, и не более того. В противном
случае, как было отмечено выше, мы должны были бы признать, что логика
есть в «поведении» облаков, течении рек или даже у абсурда.
Кстати, уместно напомнить о том, что логика бывает формальной и
реальной (диалектической) учитывающей характер исторического процесса,
168
его нелинейность, цикличность, противоречивость, повторяемость,
алгоритм и последовательность. Но это наша человеческая логика. а не
логика исторического процесса. Многочисленные каузальные связи
невидимыми нитями связывают человека с историческим процессом, в
который он погружен с начала своего земного существования. И вся
диалектика такого «погружения» связана с противоречием между
стремлением к реальной и полноценной жизни и устремлением к более
легкой имитационной ее форме. Это противоречие отражает действие более
глобального исторического закона «Вызов – Ответ», сформулированного
английским историком А. Тойнби, который транслировал этот закон на
человеческую жизнедеятельность и различал историческое существование
и обыденное (повседневное) существование. Историческое существование
как существование в истории, а не вне ее, – это подлинное существование,
подлинное бытие человека.
Над-историческое,
внеисторическое
существование – это около-существование, полу-существование, поверхностное существование, имитирующее полноту жизни с лицемерием и
ханжеством старой кокетки, которая подражает своему кумиру даже не
подозревая, что никакого кумира нет и вовсе, а есть лишь искаженные
представления об идеалах и принципах.
В таком подражании, конечно, также есть своя логика, суть которой в
том, чтобы «следовать примеру», «не выделяться», «воспринимать чужие
«эталоны», принимая их за «свои». Но это есть ничто иное, как «казаться, а
не быть». В рыночном обществе, в «обществе потребления» «иметь»
означает «быть». Альтернативу «иметь или быть?», поставленную еще
Э. Фроммом, современный человек-имитатор решить не в состоянии в
принципе. Хотя бы потому, что ему нужно сначала иметь компьютер,
специальный шлем, наушники и прочее оборудование, а затем уже быть,
причем быть в «искусственной реальности». Но это означает осмысление
самого себя, своего «Я», своей идентичности именно с позиций
лицемерного снобизма, в режиме развлечения, а не со стороны правды
жизни. И в этом как раз и состоит эфемерность формальной логики
имитатора, который видит собственную жизнь через специальное
устройство, и не изнутри, а со стороны. И утешается известной поговоркой,
согласно которой «большое видится на расстоянии». Только вот увидев это
большое – собственную жизнь уже в ее конце (что, само по себе, является
феноменом нашего сознания, оценивающего пройденное после того, как оно
прошло, а не проецируя оценочные суждения «будущего пройденного»
изначально, заранее), имитатор, как правило, пытается «сохранить маску
при плохой игре», тогда как и он сам, и окружающие его люди прекрасно
169
понимают, что такая «жизнь пуста и проходит». И слишком большим
оказалось расстояние, с которого на жизнь глядел имитатор. И кто-то
нашептывает ему вслед известные слова: «Как хороши, как свежи были
розы» …
Глубокая печаль и трагизм наполняют сердце дряхлеющего имитатора,
будь он отдельным человеком, социальной структурой, обществом, этносом,
наконец. А что, случается и такое: сперва заразились сами и заразили других
мифом об «арийской нации», «исключительной нации», о «расовом
превосходстве», об «избранности», прожили какое-то время в качестве
мнимого гегемона, а теперь приходится с трудом усваивать уроки имитации,
фальшивого превосходства, иллюзорного существования, «отрывать» в
своей собственной экономике «полы, чтобы пришить рукава». Происходит
такое «усвоение» мифологем, имитирующих естественную реальность, с
огромным трудом. А иногда оно и отторгается «отравленными»
имитаторами, самими социальными субъектами, которые готовы идти до
конца, но теперь, в данном случае, до «логического конца», логика которого
как раз и объясняется инерцией и привычкой к имитации. Так что лучше
всегда следовать реальной, диалектической человеческой логике в своем
поведении и в своих поступках, а не выдумывать и не высасывать из пальца
маниловские проекты и не погружаться в грезы, не приписывать некую
трансцендентную логику неодушевленным явлениям и процессам.
И здесь еще раз подчеркнем, что у истории нет никакой
самостоятельной логики, что «логику истории» задают люди, и «логика
истории» ровно такая, какой является логика людей. Поэтому рассуждения,
подобные названным, имитируют историю и реальность, ведут к их
мистификации. К сожалению, образы, структурируемые на основе таких
силлогизмов, все в большей степени овладевают сознанием современного
человека, особенно молодых людей. Опасность кроется в том, что
ценностная основа таких образов не сформирована, что преставления не
самостоятельные и не самодостаточные, что человек все в большей степени
(хотя, казалось бы, куда еще-то?) становится объектом для манипуляции.
Все в нем, начиная от сознания, и заканчивая вкусами, привычками
оказывает продуктом искусственного внешнего влияния. Мода и СМИ
диктуют ему, что ему есть, как ему одеваться, где ему учиться, работать,
отдыхать и т. д. Подобно кораблю без ветрил он оказывается в огромном
океане влияний и советов, рекомендаций и провокаций, «экспертных
оценок» и «социальных» технологий. В условиях информационного
общества человек становится не производителем, и даже не добытчиком
информации, а ее праздным потребителем, он во все большей степени
170
утрачивает свою человеческую субъектность. Точно также как общество
переживает кризис, человек также переживает свой кризис, и философия,
размышляющая о человеке, его меняющейся сущности в меняющемся мире,
также находится в глубоком кризисе. Все эти экзистенциализмы,
феноменологии, постпозитивизмы и прочие «достижения» эпохи Модерна и
Постмодерна как-то оставили на периферии нашего внимания идеи идеалреализма, философского реализма, с которыми были вполне знакомы наши
предшественники и которые в период господства либерализма, новые
«гуру» и «эксперты» постарались списать в утиль. Результатом этого стала
имитация самой философии, отражающей имитацию жизни как таковой,
имитацию человека, которой в условиях «рыночного общества»
(Ч. Селлерсон), «информационного общества» (Ю. Хаяши) «одномерного
универсума» (Г. Маркузе), «общества потребления» (Ж. Бодрийяр),
«общества изобилия» (Дж. Гэлбрейт), «общества риска» (У. Бек), «общества
спектакля» (Г. Дебор), «постиндустриального общества» (Дж. Белл)
заменили а точнее. подменили реального человека. Ну что же: есть «время
разбрасывать камни», а есть «время собирать камни» (Екклесиаст, 3,5).
Время собирать камни пришло. Тот, кто больше и быстрее их соберет,
возможно, построит себе новый дом для жизни, а кто нет – тот нет.
Как когда-то писал П. А. Сорокин, разрушение нашей чувственной
культуры, посредством которой мы соизмеряем реальность, подлинность
или мнимость, фальшивость нашего собственного бытия, так или иначе свой
кризис переживет. Пусть даже на какое-то время «граница между истиной и
ложью, справедливым и несправедливым, прекрасным и безобразным,
между положительными и отрицательными ценностями начнет неуклонно
стираться, пока не наступит царство умственной, моральной, эстетической
и социальной анархии» [1, с. 880]. Но кризис – это лишь первый акт
«Марлезонского балета». Затем должен наступить второй его акт – катарсис,
когда «достоинство и ценность человеческой личности будут безжалостно
растоптаны» [1, с. 883]. И вот от того, кто победит – собиратели «камней» и
строители жизни или разбрасыватели и разрушители, – будет зависеть
наступление харизмы и воскресение. Будущее человечества, предвиденное
П. А. Сорокиным, было такое: «Согласно моему диагнозу и прогнозу
главная тенденция нескольких последних десятилетий включает в себя а)
нарастающий упадок чувственной культуры и b) появление и постепенный
рост первых компонентов нового социального строя» [1, с. 885]. Рассуждая
об исторической альтернативе между разными типами социальной
реальности, великий социолог не дал четкого ответа, каким будет этот новый
социальный строй, лишь заявив, что «все будет зависеть от каждого из нас».
171
Научное издание
Стожко Константин Петрович
Монография
ОБЩАЯ ТЕОРИЯ ИМИТАЦИИ:
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ АКЦИДЕНЦИИ
ISBN 978-5-91256-681-3
Подписано в печать 20.09.2024. Формат 60˟84/16
Бумага офсетная. Гарнитура Times.
Уч. изд. л. 10,25. Усл. печ. л.10,15. Тираж 500. Заказ № 11/10-2
Отпечатано:
Издательский Дом «Ажур»
г. Екатеринбург, ул. Восточная, 54.
172